Поиск
Настройки
Тема

Бейтс - За пределами войн о спасении

Бейтс - За пределами войн о спасении
Это обзор книги «Бейтс - За пределами войн о спасении» Перейти к книге

Книга Мэтью Бейтса «За пределами войн о спасении» вышла в издательстве Brazos Press в 2025 году. Она завершает многолетний проект, который американский новозаветник начал книгой «Спасение одной лишь верностью» и продолжил «Евангельской верностью». Предыдущие тома строили и обосновывали основную модель. Этот том проверяет её на прочность: смотрит, выдержит ли «модель евангельской верности» столкновение с вопросами, которые веками делили западное христианство. Исходная интуиция автора проста и вместе с тем вызывающа. Католики и протестанты, по его убеждению, не утратили библейского Евангелия: в существенном обе традиции его исповедуют. Но обе неверно очертили его границы, неверно описали отклик на него и неверно распределили по категориям его блага. Отсюда подзаголовок: по-новому осмыслить, как мы спасаемся, нужно и тем и другим. Автор сразу заявляет и свою позицию. Он протестант, но более пятнадцати лет преподавал богословие в католическом университете, и поэтому не готов предлагать «приятный для всех» компромисс, замазывающий ошибки. Книга, по его словам, — это «хирургическое вмешательство: болезненное, но с любовью направленное на исцеление». Самооценка точна. Перед читателем не экуменический меморандум, а богословский манифест, адресованный сразу двум сторонам. Метод автор тоже называет прямо: последней апелляционной инстанцией служат Писание и самая ранняя история христианства, особенно тексты, которые были недоступны реформаторам и их противникам, — «Дидахе», «Доказательство апостольской проповеди» Иринея, свитки Мёртвого моря, корпус мужей апостольских. Бейтс исходит из того, что церковные границы застыли в XVI–XVII веках, когда значительной части этих свидетельств ещё не знали. Значит, у современного богословия есть законный повод пересмотреть прежние размежевания.

Первая глава открывается сценой гибели Ульриха Цвингли под Каппелем в 1531 году, рассказанной по двум свидетельствам, католическому и протестантскому. Приём не только литературный. Две версии одного события показывают, как одна и та же смерть становится либо Божьим судом над еретиком, либо мученичеством за истинное Евангелие. Автор признаёт, что христиане больше не убивают друг друга за сотериологию, и всё же осторожно предлагает своеобразную «ностальгию»: люди XVI века, по крайней мере, понимали, что ставки здесь вечные, тогда как современный христианин, кивнув в воскресенье, возвращается к сериалам и соцсетям. Затем Бейтс объясняет, почему сегодня есть основания надеяться на сближение: доступ к древним рукописям, плоды библейской науки, усталость от партийности, общая угроза секулярного мира. В конце главы он сводит в развёрнутую таблицу различия между классическим протестантизмом и моделью евангельской верности: в понимании кульминации Евангелия, его цели, спасительной веры, благодати и дел. Таблица служит картой всей книги. По мысли автора, цель Евангелия не в том, чтобы души попали на небо, а в целостном восстановлении носителей Божьего образа, чтобы все народы могли принести Царю верное послушание и царствовать с Ним ныне и в веке воскресения. Завершает главу эпизод Первого Цюрихского диспута 1523 года с призывом Цвингли судить спор «одним лишь Писанием». Этот эпизод задаёт тон всему дальнейшему изложению.

Вторая глава — богословский фундамент книги. В ней Бейтс заново определяет содержание Евангелия, подходя к нему с семи сторон. Он рассматривает употребление слова «эвангелион» в античной культуре, «голые» формулировки Евангелия (Мк. 1:14–15; Лк. 4:18–19; Рим. 1:2–4; 1 Кор. 15:3–5; 2 Тим. 2:8), образцы апостольской проповеди в Деяниях, рассеянные упоминания о Евангелии, заглавия канонических Евангелий в древнейших рукописях, а также цель и силу Евангелия. Основной вывод: больше всего Писание подчёркивает в Евангелии то, что многие христиане вообще не считают его частью, — царскую власть Иисуса. Особенно убедителен анализ 1 Кор. 15:3–5. Павел говорит, что умер не просто Иисус, а Христос, и что умер Он «за грехи наши», то есть за грехи общины, которую Царь представляет. «„Иисус Христос“ — не имя. Это утверждение», — замечает автор. Из этого он выводит две важные мысли: Евангелие описывает коллективное, представительное дело Царя, а прощение отдельного человека становится его достоянием, когда тот входит в народ Царя. Отсюда и кульминация главы — толкование Рим. 1:16–17. Евангелие есть сила Божья ко спасению, потому что в нём открывается праведность Божья, но ни Павел, ни другие новозаветные авторы нигде не включают в содержание Евангелия личное оправдание верой. Формулировка «через пистис для пистис» понята как движение от верности Царя, прошедшего путь креста, к верности людей, которую эта Его верность делает возможной. Итог автор формулирует без оговорок: «Евангелие — это не индивидуализированное оправдание верой». Евангелие — это возвещение воцарения Иисуса, а оправдание принадлежит к благам, которые дарует воцарившийся Царь.

Третья глава превращает это определение в инструмент экуменической диагностики. Бейтс сводит библейское Евангелие к десяти событиям: предсуществование Сына, Его послание Отцом, воплощение во исполнение обетований Давиду, смерть за грехи по Писанию, погребение, воскресение в третий день, явления свидетелям, воцарение одесную Бога, ниспослание Духа и будущее пришествие для суда и царствования. Затем он показывает, что ни одна крупная традиция, ни католическая, ни православная, ни лютеранская, реформатская или англиканская, не оспаривает ни одного из этих событий. Из этого следует смелый вывод: все основные течения в полной мере христианские, а взаимные обвинения в отступлении от Евангелия возникают от неточных формулировок. Дальше автор беспристрастно распределяет упрёки. Католицизм, по его словам, «затмевает» Евангелие системой таинств. Он почти не делает акцента на царской власти Иисуса и смешивает понятия «Евангелие», «символ веры» и «вера». Едкое наблюдение о Катехизисе Католической церкви запоминается: на сотни страниц учебного свода приходится два предложения о самом Евангелии. Протестантизм же, по мнению автора, путает Евангелие с его благами. Бейтс подробно разбирает позиции Джона Пайпера и Грега Гилберта, которые не признают Евангелие Царя Евангелием без личного прощения и оправдания. Отдельный экскурс посвящён «Заявлению о социальной справедливости и Евангелии», которое поддержал Джон Макартур. Автор доказывает, что оно, обходя молчанием нынешнее царствование Иисуса, запирает Евангелие в «небесном тупике», вне его неизбежного общественно-политического измерения. Для этого он опирается на Флп. 1:27, где граждане Царя призваны жить «достойно как политическое сообщество» благовествования.

Четвёртая глава обращается к Посланию к Галатам — классическому оружию протестантской полемики. Бейтс восстанавливает привычную логическую цепочку: смутьяны искажают Евангелие, требуя дел; спасает одна лишь вера; значит, оправдание верой и есть Евангелие; значит, католики, требующие дел, проповедуют «иное благовествование» и находятся под анафемой. Автор показывает, где в этой цепочке логические скачки. Различие между тем, что открывается через Евангелие, и тем, что составляет его содержание, он поясняет аналогией с подарком, который вручают на празднике: праздник не равен подарку. Оправдание язычников, по прочтению автора, есть плод Евангелия, а его цель — одна всемирная семья под властью единого Царя. Поэтому конфликт в Антиохии вокруг совместных трапез был ударом по «истине Евангелия» в её социальном измерении, а не спором о личной заслуге. Отсюда «печальная ирония оправдания»: учение, призванное соединять иудеев и язычников в одну семью, стали использовать, чтобы отлучать от церкви других христиан. Но Бейтс вовсе не снимает с католицизма критику Галатам, он перенацеливает её. По Павлу, в новом завете невозможны предписанные всем без исключения «дела», без которых нельзя сохранить оправдание. Поэтому обязательные таинство покаяния с отпущением грехов священником, посты и святые дни, пропуск которых без уважительной причины католическое учение квалифицирует как смертный грех, автор считает тем местом, где Послание к Галатам действительно судит католическую сотериологию. Попутно он разбирает католическое понимание Писания, Предания и учительства на основе Dei Verbum, а также мариологические догматы, отсутствие которых в апостольской проповеди делает их обязательность особенно проблематичной.

Пятая глава, самая насыщенная историческими данными, посвящена крещению и начинается с утопления Феликса Манца, первого мученика анабаптистского движения. Ответ на вопрос «Спасает ли крещение?» Бейтс формулирует диалектически: и да, и нет. Да, потому что Деян. 2:38, 1 Пет. 3:21, Рим. 6:3–4 и Тит. 3:5 тесно связывают крещение со спасением. Нет, потому что Церковь основана на исповедании Петра (Мф. 16:16–18), который, насколько нам известно, никогда не принимал крещения во имя Иисуса, а Святой Дух в Деяниях сходит и до крещения, и во время, и после него. Чтобы распутать этот узел, автор предлагает видеть в крещении многосоставное событие и восстанавливает его иудейский контекст. Особенно важно для него свидетельство Иосифа Флавия о крещении Иоанна: вода не была средством очищения, душа уже должна была быть очищена праведностью, а погружение лишь посвящало тело. Далее следует последовательный разбор крещального процесса в Новом Завете, у Иустина Философа, у Тертуллиана и в «Апостольском предании». Из этого материала Бейтс делает вывод, что древнейшая церковь держалась строго добровольного богословия крещения, несовместимого с действием ex opere operato. Практическое следствие сформулировано тонко. Вместо «крещения младенцев» и «крещения верующих» автор предлагает «крещение по верности» и советует кандидатам под руководством пасторов писать собственные клятвы верности Царю, а общинам — периодически обновлять присягу. Неожиданен и мирен его вывод о педобаптизме: крещение младенцев неразумно, но оно не полностью исключено из Божьих замыслов, если прокладывает путь к будущей личной присяге, например через конфирмацию, понятую как решительный акт верности.

Шестая глава оспаривает две альтернативные «отправные точки» личного спасения: предвечное индивидуальное избрание и возрождение, предшествующее вере. Против первой автор выдвигает целый ряд аргументов. Смысл предвечного декрета зависит от истории, потому что «Христос» в Еф. 1:3–5, 2 Тим. 1:9–10 и 1 Пет. 1:19–20 — это мессианский титул, который вечный Сын обретает в ходе истории Израиля. Основополагающая библейская история универсальна, а не построена вокруг тайного выбора отдельных людей. Павел, когда хочет, выделяет «каждого» внутри общины, но в текстах о предопределении этого не делает. В Еф. 1:11–13 число предопределённых растёт во времени по мере того, как всё новые люди «совершают действие пистис». Римлянам 9 автор читает в русле работ Брайана Абашиано: Иаков и Исав здесь народы-родоначальники, а не индивиды с заранее решённой вечной участью. Монергистский компатибилизм Августина Бейтс называет новшеством V века без значимых предпосылок в Писании и в ранней церкви. Разбирая возрождение (Ин. 3, Тит. 3:5, 1 Ин. 5:1), он показывает, что ни один библейский текст не использует эту метафору для описания предварительного освобождения порабощённой воли до веры. Схема «сначала возрождение», характерная, например, для систематического богословия Уэйна Грудема, по его мнению, продиктована потребностями системы, а не экзегезой. В завершающем разделе о рабстве воли автор признаёт реальность греховного порабощения, но утверждает, что после возвещения благодати Евангелия у человека есть подлинная, хотя и несовершенная, свобода принять или отвергнуть Царя.

Седьмая глава посвящена лозунгу «Однажды спасён — спасён навсегда». Бейтс начинает с напоминания: необходимость устоять до конца признают почти все христиане во все века, включая магистральных реформаторов, а спорят лишь о том, неизбежно ли подлинная начальная вера доходит до конца. Сначала он выявляет логическую слабость лозунга. Если подлинность начальной веры проверяется только будущим плодом, то утверждение «однажды спасён» уже ничего не говорит о прошлом и настоящем человека и превращается в игру слов. Затем он анализирует тексты о стойкости: образ лозы и ветвей с Иудой в роли ветви, которая не пребыла (Ин. 15); условное «если удерживаете» в 1 Кор. 15:2; «если только надёжно удержим начало» в Евр. 3:14; невозможность покаяния для отпавших в Евр. 6:4–6, понятую как человеческое ограничение, а не Божий запрет, с опорой на мысль Далласа Уилларда; дисциплинарное изгнание в 1 Кор. 5. Ключевой герменевтический принцип главы автор называет так: «чрезмерные обобщения требуют оговорок». Обетования о Духе как залоге адресованы общине, и их нельзя механически распространять на каждого отдельного члена, потому что членство в группе проницаемо. Итог дан без смягчений: «Небольшое, но громкое меньшинство протестантов придерживается принципа „Однажды спасён — спасён навсегда“, однако от него следует полностью отказаться». При этом автор пастырски уравновешивает вывод. Отступничество — это не сомнение и не отдельный грех, а нераскаянный отказ от верности Царю, и Бог всегда примет того, кто решит покаяться и обновить свою верность.

Восьмая и девятая главы составляют вершину книги и её самый технический раздел. В восьмой Бейтс «расшатывает» ordo salutis, особенно унаследованное от Лютера и Кальвина различение оправдания и освящения. По его наблюдению, единственное библейское основание Кальвина — перечень в 1 Кор. 1:30, а перечень качеств не доказывает их «неразрывности при различии». Остроумная параллель с супругой, которая хвалит мужа за то, что он «высокий, красивый и внимательный», удачно показывает логическую ошибку. Далее автор доказывает, что оправдание в Писании не только декларативно: оно преображает и освобождает, потому что Христос «воскрес для оправдания нашего» (Рим. 4:25), и жизнь воскресения действует в теле оправданного. «Золотую цепь» Рим. 8:29–30 он относит к коллективным благам Церкви во Христе, которыми отдельные люди пользуются при определённых условиях. Вторая половина главы — подробный разбор декрета Тридентского собора о причинах оправдания (действующей, заслуживающей, инструментальной и формальной). Католическую модель автор описывает метафорой кувшинов, которые соприкасаются в момент крещения, а затем разделяются: сообщённая праведность становится собственным достоянием человека, и он отвечает за её возрастание. В девятой главе Бейтс предлагает свою альтернативу. Он отвергает вменённую праведность: Писание говорит о вменении веры в праведность, но нигде не говорит о зачислении праведности Христа на счёт индивида, а бухгалтерская система заслуги и удовлетворения не следует из Кол. 2:14. Отдельно, уважительно, но твёрдо он полемизирует с Н. Т. Райтом, сводящим «праведность Божью» к верности Бога завету: верность завету — это «саванна», внутри которой можно различить и судящую деятельность Бога, и статус праведности, который Он разделяет с теми, кто соединён с Царём. Итоговая формула сжата в одну фразу: «Человек оправдывается не тогда, когда ему сообщается или вменяется праведность Христа, а когда он включается в праведность Христа». «Праведность через включение» должна вобрать протестантскую истину о внешнем источнике праведности и католическую истину о реальном нравственном преображении. Оправдание тем самым охватывает прошлое (вхождение в оправданное тело), настоящее (преображение Духом) и будущее (окончательный суд по делам, совершённым в верности).

Заключительная глава сводит модель воедино в трёх параллельных перечнях: убеждения классического протестантизма, официального католицизма и модели евангельской верности. Затем она переходит к практике. Бейтс трезво признаёт, что предложение рассчитано на долгий срок и что непосредственное влияние книги будет, вероятно, скромным. Он предлагает три пути к «культуре евангельской верности»: межденоминационные сети единомышленников (без создания новой деноминации), символическое и практическое единство, прежде всего открытое причастие для всех, кто публично исповедует верность Царю, и переосмысление духовных дисциплин как упражнений в верности. Молитва, чтение Писания, служение и пост должны отвечать не на расплывчатое «чтобы стать духовнее», а на вопрос, как жить под властью Царя. Книгу замыкает лаконичная формула, которая могла бы служить её эпиграфом: «Иисус стал Царём. Мы спасаемся, когда исповедуем верность Ему и живём ею». Приложение с вопросами по каждой главе превращает монографию в учебное пособие для групп.

Главный адресат книги — пасторы и проповедники евангельских церквей, особенно тех традиций, где учение о спасении сложилось под сильным влиянием популярной реформатской литературы. Им книга даёт и вызов, и язык для проповеди Евангелия как благой вести о Царе, а не только как схемы личного избавления от наказания. Не менее полезна она преподавателям и студентам семинарий, изучающим сотериологию, Послания к Галатам и Римлянам, историю Реформации и экуменический диалог: здесь в сжатой форме собраны основные позиции, документы Тридентского собора и Второго Ватиканского собора, аргументы Кальвина, Пайпера, Спроула, Макартура и Райта. Для служителей русскоязычных евангельских церквей книга особенно интересна. Многие её выводы созвучны традиции, которая давно отвергает и крещение младенцев, и безусловную неотъемлемость спасения. Но автор не позволит такому читателю почивать на лаврах: он ставит под вопрос привычную формулу «крещение по вере», требует пересмотреть понимание веры как одного лишь внутреннего доверия и призывает признать католиков полноценными христианами. Мирянам, которые учатся в группах, книга доступна благодаря живому, местами разговорному стилю и приложению. Учёным она интересна прежде всего как сжатая систематизация программы, развёрнутой в предыдущих томах, хотя основная экзегетическая аргументация вынесена именно туда.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это ясность определения Евангелия и плодотворность различения между содержанием Евангелия, его благами и тем, как человек их получает. Десять событий служат одновременно точным библейским обобщением и общей платформой, на которой католик и протестант могут признать друг друга христианами, не снимая серьёзных разногласий. Ценна и последовательная «групповая» оптика: внимание к местоимению «наш», к коллективному адресату обетований, к Церкви как исполненному Духа телу Царя возвращает в сотериологию то, что веками растворялось в индивидуализме. Автор беспристрастен: читатель любой традиции найдёт здесь и одобрение, и обличение, а широкая самокритика протестантизма в устах протестанта придаёт его критике католицизма особый вес. Исторический материал о крещении, от Иосифа Флавия до Тертуллиана, собран тщательно и пастырски применён. Глава о стойкости, пожалуй, лучшая в книге по экзегетической плотности. Предложения о присяге верности при крещении и о периодическом её обновлении — редкий пример того, как академическая сотериология рождает конкретную церковную практику.

Однако модель вызывает и ряд серьёзных вопросов. Первый и главный касается самой опорной точки — понимания пистис как «верности» и «преданности». Семантический диапазон греческого слова действительно включает верность, и в ряде контекстов (Рим. 1:5, Флп. 1:27, царские контексты) прочтение Бейтса убедительно. Но перевод «преданность» как основного значения во всех сотериологических текстах грозит перенести полноту значения слова в каждое отдельное употребление. Тексты, где вера противопоставлена делам (Рим. 4:4–5; Еф. 2:8–9), сам автор предлагает читать в другой своей книге. В итоге решающий вопрос, насколько «верность» отличается от «дел» и не возвращает ли она синергизм заслуги через другую дверь, в этом томе остаётся по сути вынесенным за скобки. Второй вопрос — различие между Евангелием и его благами. Оно точно, когда речь идёт о 1 Кор. 15:3–5, но выглядит натянуто, когда Павел говорит, что Писание «предвозвестило Аврааму» Евангелие именно как весть об оправдании язычников верой (Гал. 3:8). Ответ автора, что «верою» здесь прежде всего относится к верности Царя, требует от читателя принять сразу несколько спорных экзегетических решений, включая субъективный родительный падеж в выражении pistis Christou.

Третий круг возражений касается избрания и вменения. Аргументы против индивидуального предопределения сильны, но разбор выборочен: такие тексты, как Деян. 13:48 или Ин. 6:37–44, на которые обычно опираются реформатские богословы, не получают подробного разбора. Решение «сначала группа» не снимает вопроса, который Бейтс сам формулирует и решает слишком быстро: как Божье предведение соотносится с конкретными людьми, из которых группа состоит. То же относится к критике вменённой праведности. Она точна в отношении бухгалтерских метафор популярного богословия, но 2 Кор. 5:21 и Рим. 5:19, классические тексты учения о вменении, присутствуют в книге в основном в ссылках и сносках, а не в развёрнутой экзегезе. Читатель-кальвинист вправе сказать, что разбирали прежде всего слабые формулировки его позиции, а не её сильнейшие аргументы. Четвёртый вопрос — изображение католицизма. Бейтс опирается на Тридентский собор и Катехизис, что методологически оправдано, но его метафора «соприкосновения и разделения» плохо согласуется с той частью тридентского декрета, где Христос как Глава непрестанно изливает силу на оправданных членов. «Совместная декларация об учении об оправдании» 1999 года упомянута лишь мимоходом. Католический читатель, скорее всего, увидит здесь протестантскую реконструкцию, а не самоописание своей традиции.

Есть и вопросы исторического и экклезиологического порядка. Аргумент о том, что Пётр, возможно, никогда не принимал крещения во имя Иисуса, построен на умолчании источников. Свидетельство Флавия о крещении Иоанна могло быть адаптировано для греко-римской аудитории, и Бейтс учитывает это меньше, чем следовало бы. Сознательное исключение православия из разговора объяснимо объёмом книги, но обедняет её: именно восточная традиция с её учением о причастности могла бы стать естественным союзником «праведности через включение». Призыв к открытому причастию как к главному практическому шагу выглядит наименее продуманной частью книги. Для католиков и православных евхаристическое общение выражает уже достигнутое единство в вере и церковном устройстве, а не инструмент его достижения, и предложение автора, по сути, требует от них отказаться от своей экклезиологии ещё до начала диалога. Мысль о подлинной, хотя и несовершенной, свободе воли после возвещения Евангелия близка учению о предваряющей благодати, но Бейтс не вступает в разговор с уэслианской и арминианской традицией, где этот вопрос разработан наиболее подробно. Наконец, о тоне. Живой, временами язвительный, наполненный американскими реалиями стиль делает книгу доступной, но местами мешает академической серьёзности. Минимум примечаний автор оговаривает сам, однако при столь масштабных выводах это всё же ощутимый недостаток.

При всех этих оговорках «За пределами войн о спасении» — значительная и честная книга. Её ценность не в том, что она закрывает старые споры: она этого сделать не может, и автор это понимает. Ценность в том, что она заставляет каждую традицию перечитать собственные формулы в свете Писания и древнейшей церкви и задать себе вопрос, что именно она защищает в своём учении о спасении — библейскую истину или унаследованную систему. Даже не принимая модель евангельской верности целиком, вдумчивый читатель выйдет из книги с более точным пониманием Евангелия как вести о воцарившемся Христе, с более ответственным взглядом на крещение и с более трезвым отношением к лозунгам, которые слишком легко подменяют живую, деятельную верность Царю. Для русскоязычного богословского читателя перевод клуба «Эсхатос» открывает доступ к одному из самых заметных и обсуждаемых голосов современной евангельской библеистики.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!