Поиск
Настройки
Тема

Бибихин - Энергия

Владимир Бибихин - Энергия
Это обзор книги «Бибихин - Энергия» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibihin-energiya

Книга В. В. Бибихина «Энергия», изданная в 2010 году московским Институтом философии, теологии и истории св. Фомы в серии Bibliotheca Ignatiana, представляет собой объёмный том почти в пятьсот страниц, собранный О. Е. Лебедевой из нескольких слоёв текста. Ядро его составляет курс лекций, прочитанный на философском факультете МГУ с осени 1990 по весну 1991 года, а вокруг этого ядра расположены приложения: запись семинара в Институте философии от 25 сентября 1990 года, доклад «Энергия. Введение», прочитанный там же в январе 1993 года, незаконченные «Материалы к исихастским спорам», напечатанные впервые в сборнике «Синергия» в 1995 году, начало так и не завершённой монографии «Энергия — 2002», связанное с лекциями в Свято-Филаретовском институте, и, наконец, семнадцать тезисов к зачёту июня 2002 года. Уже сама эта композиция подсказывает, что перед нами не законченный трактат, а мастерская, где одна и та же тема на протяжении двенадцати лет обдумывалась заново, иногда с переменой оценок. Для понимания книги важно одно обстоятельство, которое сообщают примечания составителя: лекции о святителе Григории Паламе выросли из статьи «О житии и богословском наследии Григория Паламы», опубликованной в 1984 году в «Журнале Московской Патриархии» под псевдонимом «В. Вениаминов» и затем ставшей послесловием к русскому изданию «Триад». Иначе говоря, философ, который в этом курсе называет паламитское различение неудачей, был одним из тех, кто в позднесоветской Церкви вернул Паламу русскому читателю, и «Энергия» оказывается во многом спором автора с самим собой.

Интеллектуальный фон курса задан осенью 1990 года, и Бибихин не скрывает этого, а делает злободневность исходной точкой мысли. Страна переживает перебои с топливом и продовольствием, на Ближнем Востоке одна нефтяная держава захватывает другую, газеты полны тревоги о том, хватит ли энергии, а в той же самой интеллектуальной среде впервые за десятилетия открыто звучит язык православного богословия энергий, унаследованный от В. Н. Лосского и протоиерея Иоанна Мейендорфа и развиваемый С. С. Хоружим под именем синергии. Бибихин видит здесь не совпадение, а одну и ту же тревогу, выраженную на разных языках. Главный вопрос курса поэтому формулируется не как историко-философский, а как экзистенциальный: что мы на самом деле ищем, когда добываем нефть, требуем от себя бодрости, строим государственное могущество или говорим о нетварном свете Фавора. Ответ, к которому автор ведёт слушателей, состоит в том, что за всеми этими поисками стоит аристотелевское ощущение энергии как осуществлённой полноты бытия, которое продолжает жить в нас неосознанно и в искажённом виде. Метод аргументации вытекает из феноменологической выучки автора и из его доверия к тому, что вещь открывается раньше, чем мы успеваем её определить. Бибихин принципиально отказывается давать дефиниции и опирается в этом на самого Аристотеля, который в девятой книге «Метафизики» обещает определить энергию, а вместо этого советует не искать определения всему. Комментарий лектора к этому месту можно считать ключом ко всей книге: «Аристотель отказывает дать дефиницию энергии, потому что от этого будет не лучше, а хуже: энергия, полнота осуществления — такая вещь, которую если не чувствовать, если не иметь опыт полноты, как опыт счастья, то никакими объяснениями и определениями не научишь». Читатель должен быть готов к тому, что и о божественных энергиях речь будет идти тем же способом, то есть не через систему понятий, а через опыт полноты и её утраты.

Первые две лекции курса вводят основной понятийный узел. Энергия выступает для современного человечества одновременно средством и целью, ибо экономика, армия и государство нуждаются в ней как в инструменте, но инструмент давно сделался предметом поклонения, и всемогущество, к которому стремится цивилизация, понимается теперь как обладание энергией. Против этого Бибихин ставит аристотелевские различения: бег ради здоровья есть движение, бег ради радости есть энергия; учение есть движение, а мысль и счастье суть энергия. Решающий шаг состоит в утверждении, что у Аристотеля энергия первее силы и возможности, а неподвижный перводвигатель есть не бездействие, а предельная полнота действительности, которую лектор называет энергией покоя. Эта энергия покоя нам непонятна, и именно её непонятность становится темой. Во второй лекции объясняется, почему тема пришла к нам именно теперь: нас разбудило расставание с энергией, подобно тому как спящего будит холод в выстывшей комнате, а исчерпание нефти лишь символически показывает, что с энергией вообще что-то не так. Здесь же звучит важная для богословского читателя оговорка. Бибихин прямо говорит, что не зовёт слушателей обратно к христианскому платонизму и не предлагает им насильно усвоить церковный образ мысли, сравнивая такую попытку с загоном заблудившейся коровы в тёплый хлев. Вопрос о том, откуда у нас критерий полноты, разрешается формулой, которая будет повторяться до конца книги: полноту нельзя считать с вещей, но и мы её не привносим, решение о полноте проходит через нас, хотя принимается не нами.

Третья и четвёртая лекции посвящены новоевропейской философии, и здесь курс достигает, пожалуй, наибольшей концентрации. Бибихин опровергает расхожее мнение, будто мы живём энергичнее древних. Современный человек, сидящий у приборной доски внутри квартиры, превращённой в систему искусственного жизнеобеспечения, занял место неподвижного перводвигателя, только его покой не полон, а обеспечен. Ключевой тезис лекции звучит так: «Это не энергия покоя, а энергия для покоя: покой — структурно, формально — так или иначе, как у Аристотеля, движущая причина нашей деятельности, только это покой, который разлучился с энергией». Отсюда разбор кантовского примера со ста талерами из «Критики чистого разума», который Бибихин читает против хайдеггеровского толкования: Кант не замыкает бытие в субъекте, а повторяет аристотелевский жест, признавая, что действительность начинается там, где мысль исчерпана. Гегель в «Науке логики» возражает, что в Боге понятие и бытие неразличимы, и лектор сразу связывает это с совпадением essentia и existentia у Фомы Аквинского и с вопросом о тождестве сущности и энергии, который станет предметом паламитских споров. Четвёртая лекция обнаруживает у Гегеля незамеченное ни комментаторами, ни Лениным различение мёртвого покоя и покоя идеи, вечно порождающей и преодолевающей противоположность, а финал «Феноменологии духа», где говорится о Голгофе абсолютного духа, прочитан как кенотическая христология, переведённая на язык метафизики. Через «Парменида» Платона с его загадочным «вдруг», вневременной точкой перехода покоя в движение, лектор подходит к выводу, что покой наступает не тогда, когда энергии становится меньше, а тогда, когда её становится предельно много.

С пятой лекции начинается та часть курса, ради которой книга прежде всего заслуживает внимания богословского клуба. Бибихин утверждает, что без паламитского догмата русской мысли не обойтись, поскольку на нём стоят и Флоренский, и Булгаков, и Лосев, и богословы парижской школы, а сама русская философия так или иначе религиозна, и запрещать ей это бесполезно, потому что семьдесят лет запрета лишь отдали её одичалым формам богословия. Далее следует обстоятельный, опирающийся на Патрологию Миня, на Филофея Коккина, Кантакузина, Григору и труды Мейендорфа очерк жизни святителя Григория: воспитание при дворе Андроника II, похвала Феодора Метохита, Афон, Григорий Синаит, Верия, Фессалоника. Исихазм XIV века определён здесь как напряжённый поиск согласия между личной благодатью и жизнью всего мира, а вовсе не как бегство в квиетизм, и автор подчёркивает, что он дал расцвет богословия, иконописи и гражданского обновления. Противник Паламы Варлаам Калабрийский охарактеризован лосевским словом как кантианец XIV века, для которого Бог непознаваем, доказательства в богословии бессмысленны, а молитвенная практика афонских монахов есть самообман. В ответ Палама создаёт учение о вечно льющихся из Божественной сущности энергиях, через которые всякое чистое сердце может приобщиться Богу, а символом этих энергий становится свет Преображения. Бибихин внимательно излагает патристическую основу учения, приводя и Василия Великого, у которого энергии нисходят к нам, а сущность остаётся неприступной, и Григория Нисского, и Дамаскина. Итог лекции звучит почти апологетически: Палама унаследовал у отцов не столько готовые формулы, сколько дерзание догматического творчества, и его тезис о божественных энергиях есть таинственный символ, продолжающий библейскую историю живого и действующего Бога.

Шестая лекция резко меняет тональность. Бибихин погружает догмат в политическую историю: примирительное отношение афонского монашества к туркам, антилатинская партия, гражданская война, собор 1341 года, анафема Паламе в 1344 году, его заточение, соборы 1347 и 1351 годов. Здесь же выдвигается самая смелая и наименее обоснованная гипотеза книги, согласно которой и иконоборчество, и паламизм были бессознательным шагом навстречу исламу, учению о едином Боге, присутствующем в сердце пророка. Лектор, впрочем, тут же снимает драматизм вопросом, что из этого следует, ибо всякая религия есть синтез, а христианство либо цельно, либо его нет вовсе. Существенно и другое: Бибихин защищает Акиндина от ярлыка варлаамита, называя его приёмом политической борьбы, высмеивает марксистскую историографию, превращавшую противников Паламы в провозвестников рабочего класса, подробно и сочувственно излагает доводы Прохора Кидониса, для которого просьба апостола «покажи нам Отца» не означала просьбы показать энергии, и томистское прочтение паламизма у Геннадия Схолария, допускавшего в Боге не реальное различие, а лишь реальное основание наших различений. Анализ соборных формул «богодостойного различия» и «различия без расхождения» приводит лектора к выводу, что все предложенные Паламой аналогии хромают, а главный его довод, что Бог есть Живой, не что, а кто, делает излишним сам язык сущности и энергий. Смысл догмата, по Бибихину, следует искать не в логике, а в опыте: «Опыт расставания с действенным, действующим, горячим Богом, порыв остановить уход такого Бога — это настоящая суть паламитского догмата». Так замыкается круг, начатый в первой лекции: Палама тематизировал энергию по той же причине, по которой её тематизирует наша цивилизация, то есть из страха утраты.

Седьмая лекция, прочитанная 25 декабря 1990 года, содержит центральный богословский приговор курса. Палама, говорит Бибихин, ввёл неслыханное, объявив, что Божественная сущность навсегда закрылась от человеческих глаз, и вместе с этим отделением была забыта сама энергия покоя. Лектор набирает свою мысль вразрядку: «Различение сущности и энергии в Боге — провал, многозначительный, если хотите, плодотворный, многое проясняющий провал паламитской мысли». Неудача эта плодотворна, поскольку свидетельствует о кризисе христианского неоплатонизма и выводит мысль из неподвижного равновесия апофатики и катафатики, на котором остановился Дионисий Ареопагит. Отдавая должное православию, которое никогда не отводило Богу лишь роль первого толчка и желает, чтобы Бог говорил с ним, Бибихин всё же признаёт правоту католической линии о совершенной простоте Бога. Его богословский довод прост: Троицу мы различаем, потому что о ней сказано в Откровении, а о различии сущности и энергий Откровение молчит. Отсюда вопрос, почему энергии выданы, а сущность удержана, и предложение, которое дорого обходится лектору, видеть в энергии Святого Духа, ибо зачем особая ипостась энергий, если есть делающая то же Ипостась Духа. Лекция завершается внимательным чтением первой «Триады» с её умным чувством, ослепительным мраком, причастностью тела и видением третьего неба, а также возражением, что тонущий в свете вряд ли может знать, что за светом скрывается ещё и сущность. Последний вопрос лекции, обращённый к богословию в целом, звучит как вызов: Бог что или кто?

Восьмая и следующие за ней лекции весеннего семестра посвящены «Философии имени» А. Ф. Лосева, которую Бибихин понимает как теорию афонского имяславия, где паламитское учение о нетварных энергиях вернулось в XX веке в форме утверждения, что Имя Божие есть сама Его энергия. Лекция открывается тремя предостережениями мысли: не наводить на себя церковный образ мысли из конформизма, не устраивать новую расправу над философией как над порождением неверующего ума и не пытаться согласовывать веру с философией, поскольку вера может обойтись без философии, а философия может служить, но без притязаний на священный статус. Затем начинается медленное движение по ступеням лосевской диалектики, от фонемы и ноэмы через меон к энергеме, которую Лосев определяет как явленность сущности со стороны самой сущности. Бибихин восхищается мощью этой конструкции и одновременно упрекает её в акосмизме: у Лосева низшему не дано самостоятельности, природа, язык, ничто и другой человек не имеют собственного голоса, а диалектика оказывается слишком гибкой и слишком всепроходимой. Лекция X почти целиком занята давним исследованием автора о ведийском слове «нама», имени, где выдвинут тезис, что имя есть не одно из выражений сущности, а выражение по преимуществу, то есть энергия. Лекция XI, о божественных именах у Дионисия, содержит самые резкие слова о Церкви: принятие паламитского догмата, по Бибихину, означало отказ от войны за полное присутствие Бога в мире, и эту войну теперь ведут поэты, а не богословы. Здесь же звучит апофатическая формула о Боге, который свободен не быть, и предложение считать саму сущность одним из имён Бога. Лекция XII посвящена символу, и Бибихин противопоставляет эстетизирующему символизму Флоренского исходный аристотелевский смысл символа как обломка, указывающего на недостающую половину, а спасение, по его словам, будет не символическим. Итог чтения Лосева подведён в лекции XIV словами «Лосев это крик», то есть не учебник православного энергетизма, а взорванный изнутри христианский платонизм и собрание открытых вопросов.

Заключительные лекции курса возвращают слушателей к Аристотелю. Бибихин признаётся, что доступа к самим энергиям он не обещал, и отказывается как от технического, так и от богословского изобретательства, при котором разрабатываются способы синергии. В лекции XVI, посвящённой нищете, евангельское слово о нищих духом истолковано как признание того, что Духом, то есть Самим Богом, мы не обеспечены, и что благодать нельзя присвоить ни ритуалом, ни заслугой, хотя и требуется добротность сосуда, удерживающего дар. Далее следует ясный и свежий разбор первой, третьей и восьмой глав девятой книги «Метафизики»: возможность как способ бытия, сила претерпевания и сопротивления, первенство энергии перед возможностью по определению, по времени и по сущности, загадочное аристотелевское «если», под знаком которого мы живём, зная, что полнота есть. Центральный образ последней лекции, архитектор, чья способность живёт в его кричащей пустоте, сопоставлен с плотником из Галилеи, который вёл себя как ищущий, а не как обладатель готового Бога. Вывод о паламизме здесь строг: первые энергии бессмысленно отличать от сущности, ибо там, где всеохватывающая полнота, ничего другого быть не может. О синергии сказано, что отцы говорят о ней почти исключительно внутри Троицы или как о помощи Бога человеку, а вера оказывается, по Бродскому, почтой в один конец, потому что Бог ответил раньше, чем человек написал.

Приложения существенно расширяют картину. Семинар 1990 года и доклад 1993 года повторяют исходные мотивы курса, иногда почти дословно, но доклад добавляет полемику с советскими переводами Аристотеля, где аристотелевское «касание» истины превращено в научное «удостоверение», экскурс о К. Леонтьеве, у которого эстетический критерий цветущей сложности оказывается античным требованием чувства полноты, и, в ответах оппонентам, тревожную апологию власти, о которой ещё придётся сказать. Подлинным богословским центром приложений служат «Материалы к исихастским спорам». Бибихин прослеживает генеалогию паламитского различения от раннего трактата Паламы об исхождении Святого Духа, где оно служило способом толковать послание к Галатам, и приходит к неожиданному выводу, что в споре о filioque притязание на знание Божественной тайны на Востоке идёт дальше, чем на Западе, а подход Флорентийского собора оказался шире и гибче. Он вводит различение, которое следует признать одной из самых ценных находок книги: божественное, вечное и бесконечное не тождественно нетварному. Варлаам, вопреки распространённому мнению, не отрицал божественности Фаворского света, а паламиты хотели большего: «Паламиты хотели прикасаться не к вечному, а к нетварному, то есть к самому Творцу вечности, взять за руку Бога. Этим прикосновением полна Библия, исихасты хотели того же и догматизировали проступание Божества сквозь просветы вещества». Вслед за этим следует текстологический разбор того, как Палама пользуется цитатой из «Сокровища» Кирилла Александрийского, и тонкое прочтение Послания 189 из корпуса Василия Великого, где Бибихин замечает, что и у Василия, и у Кирилла Дух понимается как исполняющая энергия Троицы, а Палама эту линию не подхватил. Оценка догмата здесь двойственна до напряжения: то, что Паламу не деканонизировали, названо подарком истории, утвердившим Восток как библейскую почву, но замыкание Божественной сущности от всякой причастности названо тёмной и даже зловещей стороной паламизма. Конструктивное предложение автора сводится к тому, что современные богословы понимают энергию как действие, тогда как у Аристотеля и у самого Паламы она прежде всего полнота и покой, и Церковь чувствует, что присутствие Бога может быть покоем смирения, недоумения и даже богооставленности, подобной оставленности Богочеловека на кресте.

Незавершённая монография «Энергия — 2002» состоит из пяти глав, первые четыре из которых, «Средство и цель», «Энергия покоя», «Действительность» и «Движение», в сжатом и отшлифованном виде повторяют путь курса 1990–1991 годов от Аристотеля через Канта и Гегеля к Платону. Новое появляется в пятой, тезисной и оборванной лекции о сущности и энергии, прочитанной в Свято-Филаретовском институте в апреле 2002 года. Здесь Бибихин неожиданно смягчает свою позицию и читает Паламу почти примирительно: в энергии простой и единый Бог открывается сразу весь, а сущность означает лишь невозможность для человека изменить свою тварную природу на божественную. Итоговая формула главы гласит: «Сущность и энергия поэтому вовсе не две половины Бога, одна видимая другая невидимая». Тем не менее западная схема, по признанию автора, устроена проще и красивее, и Запад поработал над этим вопросом лучше и больше Востока за последнюю тысячу лет. Тезисы к зачёту сводят итог курса в семнадцать положений, из которых богословски наиболее показательны тринадцатый, где исихазм определён как утверждение деятельного покоя среди полноты божественных энергий, и четырнадцатый, где сказано, что догмат 1351 года, принятый с помощью политических сторонников Паламы, ввёл необъяснимую сложность там, где традиционное святоотеческое богословие видит нераздельную простоту и тождество природы и действия.

Чтобы оценить значение книги, её полезно поместить в более широкий контекст споров о паламизме. В православном богословии XX века, начиная с Лосского и Мейендорфа и вплоть до Хоружего, различение сущности и энергий стало едва ли не опознавательным знаком восточной традиции, гарантией того, что обожение есть реальное причастие Богу, а не тварная благодать, и что непостижимость Бога не превращает Его в отсутствующего. Западная критика, от католической полемики начала XX века до работ, на которые ссылается сам Бибихин, например статьи августинца А. Виттига, считавшего догмат шагом назад по отношению к классическому тринитарному учению, исходила из учения о Божественной простоте, для которого всякое реальное различие в Боге угрожает составностью. Бибихин стоит между этими линиями, но не на нейтральной полосе: его философская критика по существу совпадает с томистской, тогда как его религиозная интуиция близка тому, что паламизм хотел защитить. Для протестантского читателя этот спор не чужд. Реформатская традиция последовательно исповедует простоту Бога, и в этом отношении она скорее на стороне критиков различения. Вместе с тем Кальвин в начале «Наставления» говорит, что нам важнее знать не то, что есть Бог, а каков Он по отношению к нам, а апостол Павел говорит о познании невидимого Бога через рассматривание творений; в этом смысле протестантское различение Бога в Себе и Бога в Его делах обращено к той же проблеме, которую Палама решал на языке энергий. Взвешенная позиция, по-видимому, состоит в том, чтобы признать за паламизмом законную заботу о реальности общения с Богом и одновременно задать ему вопрос, который ставит Бибихин: нужно ли для этой реальности утверждать различие внутри самого Бога, или достаточно говорить о Боге, Который весь присутствует в Своём действии, оставаясь неисчерпаемым для твари.

Кому адресована эта книга и кому она может принести реальную пользу? Прежде всего тем, кто занимается историей византийского богословия и исихастских споров: лекции V–VII и «Материалы» вместе составляют сжатый, документированный и при этом полемичный очерк споров XIV века, где голоса Варлаама, Акиндина, Григоры, Кидонисов и Схолария звучат всерьёз, а дореволюционная русская византинистика, от епископа Порфирия Успенского до Радченко, возвращена в научный оборот. Студентам богословия, изучающим учение о Боге, книга даёт редкую возможность увидеть, как проблема Божественной простоты выглядит изнутри русской философской традиции, и сопоставить её решения на Востоке и на Западе. Философам и историкам философии полезны прочтения девятой книги «Метафизики», кантовских ста талеров и гегелевской «Голгофы», а исследователям Лосева и имяславия книга даёт одно из самых глубоких прочтений «Философии имени», свободное как от апологетики, так и от отвержения. Пастырям и проповедникам она пригодится не как источник догматических формул, а как диагноз цивилизации, живущей энергией для покоя, и как напоминание о том, что благодать не присваивается ни техникой, ни ритуалом. Мирянам без философской подготовки книга дастся тяжело: устная речь с повторами, отступлениями и ответами на записки, обилие греческого и санскритских слов, постоянные отсылки к Хайдеггеру и Гуссерлю потребуют терпения, и лучше всего читать её в кругу, где есть кому пояснить исторический фон.

Сильные стороны труда заметны уже при первом знакомстве. Бибихин соединяет то, что обычно разведено по разным кафедрам: аристотелевскую онтологию, немецкий идеализм, византийскую догматику и русскую религиозную философию, и делает это не как эрудит, раскладывающий параллели, а как мыслитель, который ищет одну вещь в разных её обличьях. Его тезис о том, что тематизация энергии рождается из опыта расставания с ней, позволяет по-новому увидеть и современную энергетическую тревогу, и богословский порыв XIV века. Различение энергии покоя и энергии для покоя принадлежит к тем формулам, которые надолго остаются в памяти и с пользой прилагаются к анализу потребительской цивилизации, в том числе религиозного потребления. Исторические разделы отличаются добросовестностью и справедливостью к побеждённым: защита Акиндина, внимательное изложение доводов Прохора Кидониса, высмеивание марксистской схемы прогрессивных антипаламитов. Различение вечного и нетварного, наблюдение о Духе как исполняющей энергии Троицы у Василия и Кирилла, трезвое напоминание, что Палама канонизирован за святость жизни, а не за непогрешимость сочинений, представляют собой подлинный вклад в обсуждение темы. Богословски плодотворно и предложение понимать Божественное присутствие не только как действие, но и как покой, смирение и даже кенотическую богооставленность, ибо оно связывает учение об энергиях с богословием креста. Наконец, для читателей, воспитанных в евангельской традиции, особенно ценна линия, проходящая через лекции XVI и XVIII: благодать нельзя заслужить, Бог ответил прежде, чем человек обратился к Нему, синергия у отцов почти всегда означает помощь Бога человеку. Здесь философ, исходя из первенства энергии перед возможностью, неожиданно приходит к тому, что Реформация выражала словами о первенстве благодати.

Однако богословская критика книги необходима, и касается она прежде всего центрального тезиса о паламизме. Внутри самого курса есть противоречие, которое автор не разрешает. В пятой лекции он сам приводит слова Василия Великого о том, что к нам нисходят Божии энергии, а Его сущность остаётся неприступной, а в седьмой называет неприступность сущности неслыханным нововведением Паламы. Каппадокийская основа различения, которую подчёркивали и паламиты, и их современные защитники, тем самым признаётся и отводится одновременно. Не менее заметен методологический двойной стандарт. Бибихин настаивает, что догматика не философия и что философское обоснование догмата есть промах, но его собственный приговор догмату вынесен именно с философских позиций, из понятия совершенной простоты и чистого акта, восходящего к Аристотелю и Фоме. Если философия годится только для размежевания, то и для опровержения она не должна иметь решающего голоса. Трудности возникают и в триадологии. Предложение видеть в энергиях Святого Духа смешивает Лицо и действие: в святоотеческом богословии, на которое ссылается и сам автор, всякое действие Бога во вне есть общее действие Отца, Сына и Духа, и именно из единства действия каппадокийцы выводили единство сущности. Отождествление энергии с одной Ипостасью грозит либо модалистическим растворением Лица в действии, либо умалением Духа до функции, и Бибихин этой опасности не обсуждает. Сомнительно и утверждение, что по Дионисию в Боге нет даже различия Лиц: в трактате «О Божественных именах» Ареопагит прямо говорит о соединениях и различениях в Божестве, и сближение его с томизмом здесь произвольно. Наконец, в разных частях книги оценка догмата колеблется от провала и зловещего до подарка истории и почти полного примирения в лекции 2002 года, и читатель не получает ясного итогового суждения; отчасти это объясняется незавершённостью монографии, но лишь отчасти.

Исторические разделы также вызывают вопросы. Решение 1351 года объясняется почти исключительно политикой, гражданской войной, союзом Кантакузина с османами и надрывом гибнущей империи, тогда как богословская преемственность от каппадокийцев через Максима Исповедника к Дамаскину, на которую опирались паламиты, отводится без подробного разбора. Гипотеза о сближении паламизма и иконоборчества с исламом высказана без источников и опирается лишь на интуитивную аналогию, а обещание вернуться к ней так и не выполнено. Защищая Акиндина, автор справедливо отвергает полемический ярлык, но подменяет богословскую классификацию биографической: по существу своего учения Акиндин всё же был противником паламитского различения. Обвинение Паламы в том, что он манипулирует цитатами и иногда подделывает их, построено на одном примере с добавленным словом в цитате из Кирилла и для столь серьёзного вывода недостаточно. Апокатастасис несколько раз подаётся как безусловный идеал собирания всего без упоминания о том, что это понятие связано прежде всего с Оригеном и Григорием Нисским и что оригенистская эсхатология была осуждена в 553 году. Встречаются и фактические неточности, объяснимые устным жанром или небрежностью набора, но не исправленные составителем: девятая книга «Метафизики» дважды названа второй, внук Андроника II назван будущим Андроником I вместо Андроника III, а Варлаама назначает на кафедру Климент V, умерший задолго до того, вместо Климента VI.

Особого разговора заслуживает отношение автора к Церкви и к власти. Критика современной церковности в лекции XI опирается, в сущности, на один эпизод, слово священника на панихиде в годовщину венчания Пушкина, назвавшего творчество поэта лишь эстетической деятельностью, и из этого эпизода выводится общий приговор о том, что Церковь перестала вести бой за присутствие Бога в мире. Поэзия и философия при этом получают привилегию перед Церковью, которую трудно примирить с христианским учением об Откровении. Ещё тревожнее страницы «Материалов» и ответов на реплики 1993 года, где из слов о власти Христа и из тринадцатой главы послания к Римлянам выводится, что жест мощной власти есть жест Бога, жестокость богословов XIV века объясняется тем, что христианство ещё не стало музеем, а на возражение, что такая позиция не оставляет места свободе, автор отвечает согласием. Для читателя, исторически знающего, во что обходилась христианам сакрализация силы, это самое проблемное место книги, и его невозможно оправдать даже ссылкой на парадоксальность авторской манеры. Сарказм в адрес тех, кто зовёт вернуться к христианству первого тысячелетия, и сравнение обрядов с партийным собранием могут быть поняты как удар по религии успокоения, но тон этих мест способен задеть верующего читателя сильнее, чем того требует аргумент.

Наконец, с точки зрения библейского богословия заметно, что Писание в книге почти не работает как самостоятельный авторитет. Бибихин цитирует Евангелие от Иоанна, послания Павла, Екклесиаста и рассказ о Преображении, но эти тексты служат иллюстрациями к философскому рассуждению, а экзегезы в собственном смысле здесь нет. Единственный раз, когда он прибегает к собственно библейскому доводу, а именно что Откровение говорит о Троице, но молчит о различии сущности и энергий, этот довод оказывается самым сильным во всём его споре с паламизмом, и тем досаднее, что он не развит. Формула о Боге, свободном не быть, построена на одной апофатической фразе из схолий к Дионисию, атрибуция которых Максиму Исповеднику сомнительна, и плохо согласуется с библейским самоименованием Бога как Сущего. Опыт мистического видения и обожения принимается в лекциях о «Триадах» как данность, тогда как вопрос о том, чем проверяется такой опыт и каково его отношение к слову Писания, не ставится вовсе. Христологические мотивы книги, от гегелевской Голгофы до плотника из Галилеи, выразительны, но крест у Бибихина остаётся прежде всего символом кенозиса духа и нищеты ищущего, тогда как искупительный смысл смерти Христовой и воскресение почти не входят в поле зрения.

Всё сказанное не умаляет того, что «Энергия» остаётся одной из самых значительных русских книг о паламизме, написанных в последние десятилетия, именно потому, что она написана не апологетом и не противником, а человеком, который сначала полюбил предмет, а затем решился задать ему трудные вопросы. Её главная заслуга состоит в том, что богословская тема божественных энергий перестаёт здесь быть экзотикой византийской учёности и оказывается связана с самыми насущными тревогами современного человека, с его зависимостью от энергии, жаждой обеспеченности и страхом исчерпания. Участникам богословского клуба стоит читать книгу как приглашение к спору, где на одной стороне стоят православная забота о реальном общении с Богом и западная забота о Его простоте, а в центре находится вопрос, который лектор бросил своим слушателям в рождественский вечер 1990 года и который сохраняет силу для всякой христианской традиции: Бог что или кто? Евангельский читатель, вероятно, ответит на него иначе, чем Бибихин, сославшись на Бога, открывшего Себя в Иисусе Христе как личного и действующего Господа, но сама постановка вопроса поможет ему продумать собственное учение о Боге глубже, чем это обычно делается.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!