Поиск
Настройки
Тема

Бибихин - Мир

Владимир Бибихин - Мир
Это обзор книги «Бибихин - Мир» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibihin-mir

Небольшая книга, выпущенная томским «Водолеем» в 1995 году на ста сорока четырёх страницах, с рисунками из рукописей Леонардо на обложке, сохранила шесть лекций, прочитанных В. В. Бибихиным весной 1989 года на философском факультете Московского университета в рамках факультативных курсов. Объявление обещало студентам историю понятия «мир», но лектор с первой же фразы извиняется перед пришедшими: истории философских мнений о мире не будет, потому что раньше всякого понятия мы уже имеем дело с самой вещью, в которой движемся и существуем. Это извинение задаёт тон всему курсу. Перед нами не обзор концепций, а попытка подумать о том, что вообще значит слово, которым мы называем и вселенную, и покой, и сельскую общину, и о том, почему найти своё место в мире оказывается так трудно. Весна 1989 года была временем, когда слово «мир» не сходило с газетных полос и трибун, когда из публичной речи ещё не ушли формулы о бытии, которое первично, и сознании, которое вторично, а философская энциклопедия, как с иронией замечает лектор, вообще не содержала статьи о мире. Курс отвечает на эту ситуацию не полемикой с официальной философией, хотя её отзвуки слышны постоянно, а более радикальным ходом: Бибихин спрашивает, не растеряны ли мы потому, что ищем себя неведомо где, и формулирует это так коротко, что фраза становится ключом ко всей книге: «Дело не в нас, дело в мире».

Метод курса определяется самим предметом. Мир невидим, поскольку он целое, а целое нельзя увидеть так, как видят вещи внутри него. Поэтому лектор не определяет, а обходит свою тему кругами, то и дело признаваясь, что топчется на месте, вводит воображаемого оппонента, здравомыслящего и раздражённого, который требует конкретизировать предмет и заняться делом, и отвечает ему не опровержением, а новым кругом. Материалом служат не только философы, от Гераклита и Аристотеля до Канта, Хайдеггера и Витгенштейна, но и Екклесиаст, Гильгамеш, Пушкин, Чаадаев, Розанов, стихи Алексея Константиновича Толстого, словарные статьи советских справочников и случаи из повседневности: пятиклассница, которая не верит, что дважды два четыре, ребёнок, на вопрос о луне отвечающий, что она поднимается потому, что хочет. Главную опору мысли составляет русский язык, в котором мир-вселенная и мир-покой, некогда различавшиеся на письме десятеричным и, остаются одним словом. Весь курс можно прочитать как отказ подчиниться расколу этого слова на две половины, каждая из которых в отдельности непонятна.

Первая лекция начинается с вопроса, не есть ли мир просто вселенная, и сразу показывает, почему такое отождествление вызывает неуют: человек оказывается песчинкой на крошечной планете, Москва с верхних этажей университета похожа на муравейник, а человеческий порядок, при всём его упорстве, лишь неудачно подражает порядку звёзд. Лектор приводит два метафизических силлогизма, по которым часть бесконечности сама бесконечна, а каждая часть единственной и полной вселенной равносильна целому, и замечает, что для нас они не имеют силы, потому что мы презираем метафизику и полагаемся на чутьё и волю, от которой осталась лишь воля к воле. За этой бравадой стоит растерянность, которую мы называем поиском себя. Найти себя в пространстве, получить дом и прописку ещё не значит найти своё место в мире, а устроить себя из подручных средств значит устроить кого-то другого. Отсюда переход к самому миру. Древние называли его просто всем, но всё становится целым не тогда, когда досчитано до конца: мы говорим о целой тарелке не тогда, когда она налита с верхом, и сумма всегда примеряется к невидимому целому, а не наоборот. Целый мир даётся нам не пересчётом вещей, а в настроении, в беспричинной радости или в чувстве, что всё поползло, и разбор словарной дефиниции настроения как целостной формы жизнеощущения приводит к вопросу о том, что такое целостность, единство и, в конце концов, число. Определения числа ходят по кругу, наука оперирует единицей, не зная, что это такое, а древнее положение о том, что единое и бытие взаимообратимы, оказывается забытым. Лекция заканчивается введением хайдеггеровского понятия присутствия: вещи существуют, животные живут, человек присутствует, и это присутствие не привязано к телу, так что Пушкин присутствует среди нас ощутимее многих живых.

Вторая лекция углубляет эту линию. Настроение есть не состояние, которое бывает у присутствия, а сам способ, каким присутствие есть, его основная мелодия, по хайдеггеровскому определению, причём мелодия не в смысле одной из мелодий шарманки, а в том смысле, в каком музыка не бывает иначе как мелодией. Присутствие моё, но я ему принадлежу; его нельзя отменить, даже спрятавшись под стол, и оно длится дольше жизни. Затем курс снова обращается к единству. Александр Македонский, убеждённый, что пределу человеческого усилия не может не даться предел земли, служит примером того, как всё манит человека, не будучи понято; неоплатоник Ямвлих, для которого единица существует до всякого полагания, даже божественного, показывает, сколь далеко ушла современная математика от вопроса о собственном начале. Однако Бибихин не превращает это в обвинение науки. Её слепота к единству оказывается особого рода строгостью: настоящая наука говорит в форме если и то, хранит неснятость вопроса, строит то, что лектор вслед за Ионеско называет архитектурой вопросов, а распаковкой мира как целого занята не она, а научная публицистика, выполняющая социальный заказ на смысл и потому превращающаяся в миф. Если же единственно честный ответ на вопрос о мире есть собрание всех вопросов всех наук, то признание это смиряет, и человечество пришло к нему давно. Здесь в курсе появляется библейская тема. Гильгамеш, который ходил в дальний путь, устал и вернулся, и Екклесиаст, увидевший, что Бог вложил мир в сердце людей так, что человек не постигнет дела Божия от начала до конца, представлены не как пессимисты, а как носители особой полноты, горькой сладости постижения непостижимости целого. Это настроение отрешённости, близкое, по Бибихину, настроению строгой науки, противопоставлено гнозису, уверенности в разгадке мира, которую лектор находит и у древних гностиков, и в западной оценке русской софиологии, и у строителей нового мира в прозе Андрея Платонова.

Третья лекция начинается с самокритики: обзор мнений о мире оставляет нас нищими посреди накопленных сведений, а настоящая школа есть медленное чтение одного текста. Отсюда разговор о сознании, которое в курсе выступает главным противником мысли. Сознание разбавляет знание: знать, что я должен, значит быть обязанным, а сознавать, что я знаю о долге, значит уже стать специалистом по этике, пригодным для международной конференции. Сознание живёт в мирном настроении и любит покой, оно же объясняет совпадение мира-вселенной и мира-покоя простой омонимией. Бибихин спрашивает, не есть ли такой покой продолжение сна, и отвечает описанием другого мира: внезапного согласия, в котором вещи не согласовываются, а отпускаются быть самими собой, становятся одновременно невиданными и домашними. Человек, говорит он, никогда не скажет безусловного да ни одному голосу внутри мира, а только тайной тишине самого мира; равенство человека миру равно его равенству себе, и именно поэтому его называли микрокосмом. Утратив этот опыт, человек не примиряется с вещами, а становится врагом всего, и жесты оскорбления земли оказываются жестами тоски потерянного существа. Мысль лектора здесь достигает той формулы, которую можно считать центральной: «Мир не большой мешок, куда положено все, что есть». Опасность концепции мира как множества вещей в том, что мир начинают искать где-то там, тогда как весь мир присутствует в присутствии одной вещи и одного человека. Далее следуют Гераклит с его различением общего мира бодрствующих и частных миров спящих, где толпа означает не простонародье, а образованное общество со своими мнениями, и Чаадаев, у которого сознание жизни неожиданно оборачивается совестью, без которой нет воскресения. Отражающее сознание, способное отразить даже Бога и сильное своей априорной уверенностью отразить всё, сравнивается с городом за крепостными стенами. Выход из его власти лектор показывает не на философском, а на поэтическом примере: два стихотворения А. К. Толстого, одно из которых цитирует в своей книге о христианском учении о мире протоиерей Василий Зеньковский, описывают мир незримый, который поэт не отражает, а впускает в слово, и творчество начинается только в соглашении с покоем.

Четвёртая лекция посвящена времени, и здесь курс подходит к Писанию теснее всего. Сознание согласно отпустить вещи лишь на время, чтобы вернуть их, и в этом выражается наше отношение ко времени, которое должно вернуть утраченную цельность. Бибихин противопоставляет советской формуле о первичности бытия её скрытый смысл, по которому первично на деле сознание, готовое всё отразить, и вслед за Спинозой предлагает понимать понимание как любовь и принятие, напоминая, что в русских говорах о помолвленных говорят, будто у них понимание. Время двоится: этимологически оно возвращение, а по Аристотелю всегда другое, и прошедшее время портит, тогда как от будущего ждут восстановления. Полнота времён, эон, есть старое имя мира, и евангельские выражения век сей и мир сей означают одно. Именно здесь лектор излагает библейское понимание мира, начиная со слов о том, что Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего. Мир сотворён прекрасным, и о том, чтобы судить его, не может быть речи; Бибихин пишет: «Вот мир в исконном библейском смысле, чудесное и непостижимо совершенное, не просто совершенное, а еще и дорогое самому Богу, и не просто дорогое, а кровно дорогое». Но человек с этим миром в Библии разминулся, и мир раскололся на два: появился мир сей, лежащий во зле, дружба с которым есть вражда против Бога и мудрость которого обращена в безумие. Шагнуть из него можно лишь через покаяние, понятое как перемена ума, при которой человек перестаёт понимать, как мог быть прежним, и выход этот ведёт не в иной мир, о котором Евангелие не говорит, а в век грядущий. Сближение евангельской метанойи с аристотелевским изменением мысли, без которого нет времени, лектор сопровождает оговоркой, что здесь нет ни евангелизации Аристотеля, ни аристотелизации Евангелия. Апокалиптическое слово о том, что времени больше не будет, прочитано не как обрыв, а как полнота, когда существо времени, вечно юное новое, выйдет наружу. Противоположность ей составляет безвременье, счёт пятилетками и юбилеями, при котором дерево становится пиломатериалом, а человек рабочей силой. Итог лекции звучит так: «Согласная тишина мира — не выход из времени в стоячую вечность, а наоборот, вхождение в полное существо времени».

Пятая лекция переходит к обществу и открывается рассказом о Вавилонской башне. Строители хотели приблизить небо, но небо, которого касается конёк башни, перестаёт быть небом, а смешение языков означало не появление шумерского и хеттского, для которых нашлись бы переводчики, а то положение, которое мы описываем словами: мы с вами говорим на разных языках. После отступления с перечнем обязательного чтения, где рядом с «Физикой» и трактатом «О небе» Аристотеля стоят Боэций Дакийский, Николай Кузанский, Кант, Витгенштейн и автобиография Гейзенберга, лектор обращается к работам С. Г. Бочарова и В. Н. Топорова, по которым соединение значений покоя и вселенной в одном слове есть особенность русского и шире славянского языка, лучше всего выраженная в понятии крестьянского мира. Бибихин не делает отсюда мифологических выводов, а видит в языке указание на связь, существующую самой по себе: мир как целое есть трансценденция, а человеческое присутствие и есть опыт трансценденции. Дальше следует, вероятно, самое оригинальное место книги, рассуждение о камне. Договориться с человеком невозможно, уговаривание рождает упрямство, а закон пишется на камне; на вопрос, который сверстники задали дочери Вячеслава Иванова, может ли Бог создать камень, который не сумеет поднять, поэт ответил: «Бог уже создал такой камень; этот камень человек». Строители Вавилона сменили камень на удобный, прилегающий к соседу кирпич, и смешение языков стало возвращением к неприступности камня, к правде человеческого существа. Общество держится не договором, а более ранней связью с другим, о которой говорит не сознание, а совесть, не дающая забыть, что мы не принадлежим себе. Другого я узнаю не в похожем на себя, а в его неприступности, и потому оказываю ему честь, не соглашаясь с ним; любовью и ненавистью общество сцеплено прочнее, чем любыми договорами.

Последняя лекция продолжает эту тему через разговор о труде. Человек сплачивается в толпу, чтобы снять камень с души и облегчить труд, без которого его нет; лектор вспоминает монастырь в Новом Афоне, где каждый посетитель нёс камень от моря наверх, китайского мудреца, отказавшегося от колодезного журавля, и Петрарку, для которого человек рождён для труда, как птица для полёта. Слова Христа о трудящихся и обременённых он читает вместе со следующим стихом об иге: облегчение, обещаемое со всех сторон без призыва взять ярмо, оборачивается бедой, ибо только под таким грузом человек становится способен к полёту. Общество, напоминает язык, не устройство, а мир, и его устроение бывает лишь возвращением к миру или уходом от него. Коллектив, который устраивает сам себя, нуждается в бесконечной проверке и изгнании чужих, а поскольку присутствие нельзя проверить до конца, чистка не может кончиться; эти страницы, прочитанные в 1989 году, понятны без пояснений. Отсюда разговор о мировоззрении. Единое мировоззрение всегда склонно к расколу, и Бибихин замечает, что Восток и Запад разделились не из-за слова filioque, а раскол сначала наметился и уже потом сделал старое разночтение своим знаменем. Опыт веры, напротив, знает, что человек не может произнести обязательную формулу так, чтобы не бегали глаза: «Для него неверие не порок, а слабость, сопровождающая человеческое смертное существо, и смиренное признание сомнений не менее достойно, чем их отметание». История слова Weltanschauung, от Канта, у которого мир как сверхчувственная идея лишь делает возможным всякое рассмотрение мира, через Шеллинга и Жан Поля к Фихте, Дильтею и космотеории Гомперца, показывает, как мировоззрение превратилось из интуиции невидимого целого в мобилизационное предписание, оборотной стороной которого оказываются цинизм и безыдейность. Финал книги строится на этимологии: целое родственно немецкому Heil, спасению, но целый спасённый мир уже упущен, ушли безвозвратно виды живых существ и люди, не сказавшие своего слова. Бибихин пишет: «Мы упустили мир, не могли его не упустить — но и не вправе его упускать». Единственным достойным человека делом остаётся хранить себя как место, где отсутствующее целое ещё помнится, и образом такого хранения названа безнадёжная, но единственно уместная фигура Дон Кихота.

Отношение курса к христианскому пониманию мира требует отдельного внимания, потому что именно оно делает книгу интересной для богословского клуба. Бибихин видит в Писании оба полюса своей темы: мир, возлюбленный Богом, ради которого отдан Сын, и мир сей, во зле лежащий. Его тезис о расколе, при котором прекрасный мир лишь назван в начале Книги Бытия и в Прологе Иоанна, а человек сразу оказывается перед миром осуждённым, точно схватывает напряжение, знакомое каждому, кто читал Иоанна внимательно. Вместе с тем бросается в глаза, что в курсе, целиком построенном на совпадении покоя и вселенной в одном слове, ни разу не появляется стих, где это совпадение звучит в самом тексте Евангелия: мир оставляю вам, мир Мой даю вам, не так, как мир даёт, Я даю вам. Лектор цитирует шестнадцатую главу Иоанна, слова о том, что мир возрадуется, а ученики возрыдают, но проходит мимо её последнего стиха, где в синодальном переводе в одной фразе сходятся оба значения: чтобы вы имели во Мне мир, в мире будете иметь скорбь, но мужайтесь, Я победил мир. Здесь христианская традиция даёт ответ на тот самый вопрос, который курс оставляет открытым: мир-согласие не добывается отрешённостью и не только хранится в памяти об утрате, он подарен Тем, Кто победил мир сей и о Ком апостол говорит, что Он есть мир наш, разрушивший стоявшую посреди преграду. Без этого стиха библейская часть курса остаётся описанием раскола без того, кто его преодолевает.

Кому эта книга нужнее всего? Студентам философии и богословия она даёт редкий пример того, как можно мыслить одно-единственное слово, не превращая его ни в термин, ни в повод для эрудиции, и при этом опираясь на Аристотеля, Канта и Хайдеггера без школьного пересказа. Для читателей, интересующихся русской мыслью, это одна из первых самостоятельных книг автора, где уже намечены темы его поздних курсов: настроение, собственное, энергия, другой. Пастырю и проповеднику пригодятся страницы о мире сей как веке сем, о покаянии как перемене ума, о сознании долга, подменяющем сам долг, о труде, облегчение которого без ига оборачивается бедой, и особенно о неверии как слабости смертного существа, которую не следует ни скрывать, ни выжигать; эти мысли без натяжки переносятся в разговор о церковной жизни, где формула нередко ценится выше правды сердца. Читателю, ищущему систематического учения о мире или христианской апологетики, книга даст немного: в ней нет ни выводов, ни плана, и сам лектор называет своё движение хождением по кругу. Важное практическое неудобство создаёт и само издание: томский томик не снабжён ни указателем, ни комментарием к многочисленным ссылкам, и многие отсылки к советской печати 1980-х годов сегодняшнему читателю придётся восстанавливать самостоятельно.

Достоинства курса прежде всего в том, что он находит в обыденном слове философскую глубину и не даёт ей рассеяться. Отказ разделять мир на вселенную и покой оборачивается не игрой созвучий, а последовательной мыслью: целое не сумма, вещь присутствует только в мире, общество есть мир, а не устройство, время исполняется не прибавлением лет, а переменой. Различение строгой науки и научной публицистики, при котором наука оправдана именно своим отказом объяснять целое, сохраняет силу и сегодня, когда популяризация охотно выдаёт себя за картину мира, а замечание, что научная картина мира есть противоречие в определении, полезно и богослову, склонному спорить с наукой о том, о чём она не говорит. Чтение Екклесиаста как книги особой полноты, а не уныния, принадлежит к лучшим страницам о нём в философской литературе, и с ним хорошо согласуется признание того, что все дни человека под солнцем суть труд, от которого нельзя отказаться. Рассуждение о камне, о Вавилоне и о смешении языков как возвращении к правде человека поразительно свежо и даёт богатый материал для толкования одиннадцатой главы Бытия. Наконец, страницы о мировоззрении и чистках, о расколе, который предшествует своему знамени, и о вере, знающей цену смиренному сомнению, сохраняют нравственную силу, которую им придал год их произнесения; трудно не услышать в них прямого противоядия против всякой обязательной идеологии, в том числе религиозной.

Критические вопросы возникают прежде всего там, где курс касается Бога. Пропуск слов Христа о Его мире, о котором уже сказано, не частность: он показывает, что христологический центр Писания в книге почти отсутствует. Имя Христа появляется в лекциях считанные разы, слово молитва не встречается вовсе, а воскресение упомянуто лишь в цитате из Чаадаева. Безусловное да, которое человек, по Бибихину, говорит только тайной тишине мира, в Писании обращено не к безличному согласию, а к Тому, в Ком всё стоит; без этого различия завороженная, безвольная воля мира рискует напомнить скорее отрешённость немецких мистиков в хайдеггеровском прочтении, чем евангельское послушание, и упрёк в пассивности, который лектор предвидит и отводит, не снимается до конца. Финал книги с его тезисом о невозвратимом целом особенно остро ставит этот вопрос. Этимология целого через спасение глубока, но спасение здесь оказывается без Спасителя, а образ Дон Кихота занимает место, которое в христианской надежде принадлежит обетованию о новом небе и новой земле и о твари, которая сама освобождена будет от рабства тлению. С точки зрения Евангелия мир не только упущен человеком, но и спасаем Богом, и именно поэтому хранение целого не есть безумное донкихотство, а ожидание. Курс приводит из Книги Откровения слова о том, что времени больше не будет, и даже клятву ангела Творцом неба, земли и моря, но не делает из неё напрашивающегося вывода, что мир и после всех утрат принадлежит Тому, Кто его сотворил.

Есть и частные неровности. Рассказ о Вавилоне не доведён до Пятидесятницы, где Церковь с древности видела ответ на смешение языков, и мысль о том, что общего языка в принципе нет, остаётся без христианской параллели, которую сам материал прямо подсказывает. В толковании Екклесиаста слово олам, которое Бибихин понимает как весь мир, во многих переводах передаётся как вечность; лектор не обращает на это внимания, хотя такое чтение лишь укрепило бы его собственный тезис о единстве века и мира. Утверждение об уникальности русского соединения покоя и вселенной, взятое у Бочарова, требует оговорки: библейский язык, различающий шалом и олам, обладает собственным, иначе устроенным размахом, и сравнение с ним было бы для темы плодотворнее, чем противопоставление западноевропейским языкам. Многие страницы обращены против словарей и газет конца 1980-х годов, против формулы о первичности бытия и против светлого будущего, обещанного догматом о вечности времени, и вне этого контекста полемика теряет адресата. Сознание в курсе почти демонизировано, тогда как совесть, которую Бибихин вслед за Чаадаевым противопоставляет сознанию, этимологически есть то же со-ведение, что и сознание, подобно латинской conscientia, а в посланиях апостола Павла именно совесть свидетельствует о законе, написанном в сердцах; различение двух видов знания заслуживало бы более тщательного разбора, чем беглый переход от одного слова к другому. Наконец, жанр устного факультатива сказывается в повторах, в возвращениях к уже сказанному и в отступлениях, которые сам лектор признаёт хождением по кругу, а качество томского издания не позволяет забыть, что книга набиралась в трудные для провинциальной печати годы.

При всём этом курс 1989 года остаётся одной из самых ясных и цельных вещей Бибихина, и его малый объём делает его, пожалуй, лучшим входом в мысль автора для того, кто ещё не решился на многосотстраничные тома поздних лекций. Христианскому читателю он ценен не готовыми ответами, а тем, что заставляет услышать в привычном слове, которое звучит и в древнейшей христианской молитве о мире всего мира, обе его половины разом и задуматься, почему они так легко расходятся. Ответ, который даёт Евангелие, лектор не произносит, но вопрос он ставит с такой точностью, что слова о мире, который Христос оставляет ученикам не так, как даёт мир, после этой книги читаются иначе: как обещание того самого согласия, без которого, по Бибихину, нет ни вселенной, ни человека, и которое не нужно ни устраивать, ни добывать, потому что оно уже дано.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!