Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bibihin-uznay-sebya
Книга, которую петербургская «Наука» выпустила в 1998 году в серии «Слово о сущем» под заглавием «Узнай себя», с греческой надписью ΓΝΩΘΙ ΣΕΑΥΤΟΝ на титуле, принадлежит к числу немногих томов В. В. Бибихина, вышедших при его жизни, и потому печатается в авторской редакции, с сохранением его особой орфографии и пунктуации. По составу это двойная книга. Первая и бо́льшая по связности часть представляет собой университетский курс, прочитанный на философском факультете МГУ в 1989/90 учебном году и прямо продолжающий прошлогодний курс о мире; лектор не раз ссылается на него, отсылает к «прошлому разу», читает слушателям свежее письмо из Германии, датированное январём 1990 года. Вторая часть, озаглавленная «Из записей на тему самопознания», относится к совсем иному роду словесности: это записная книжка, где философские заметки перемежаются молитвами, снами, обрывками разговоров, исповедальными письмами и обличениями. Аннотация называет эти записи записями семидесятых годов, однако многие из них, судя по упоминаниям иранской революции, фильма «Амадей», новой программы партии, кооперативной торговли и споров о тысячелетии крещения Руси, написаны позже, в восьмидесятые и в самом начале девяностых. Так под одной обложкой оказались публичная речь и речь почти келейная, и это соседство составляет первое и, может быть, главное своеобразие тома: тема самопознания проходит в нём два испытания, сначала аудиторией, затем одиночеством.
Время чтения курса в нём слышно постоянно. На исходе восьмидесятых в Москве открывался Институт человека, выходил журнал «Человек», перестроечная публицистика наперебой говорила о возвращении личности и о самопознании народа, о «повороте корабля» государства к человеку. Бибихин входит в аудиторию именно с этим словом, но берёт его с той стороны, которую обычно не замечают. Дельфийское изречение, напоминает он, двусмысленно: это и приглашение изучать человека, и предупреждение, почти подвох, ибо надпись при входе в храм говорит прежде всего, что ты себя не знаешь и что тебя ждёт неожиданное. Задача книги поэтому не в том, чтобы предложить ещё одну антропологию, а в том, чтобы показать, почему всякая программа самоизучения, научная, идеологическая или благочестивая, оказывается способом уклониться от встречи с собой. Метод лектора соответствует задаче. Он сводит вместе тексты, которые никогда не стоят рядом в учебниках: трактат Плутарха о дельфийской букве, Упанишады, Септуагинту, Шопенгауэра, мелопею Вячеслава Иванова, детский лепет, стихи Пушкина, повести Гоголя и Достоевского, Лейбница и Вольтера, летопись о Борисе и Глебе, судное дело Максима Грека. Каждое сопоставление служит проверкой одной мысли, и мысль эта высказана уже на первых страницах.
Вступительная лекция открывается наблюдением, которое легко принять за парадокс, хотя оно скорее описывает опыт: «Но в самом деле, похоже, что нигде человек не может вернее убежать от самого себя, чем занявшись самопознанием». Самопознание как дисциплина есть академическая ниша, где можно спрятаться от злобы дня и от собственной судьбы. Находит себя, напротив, тот, кто себя забывает, кто бросает себя на правое дело, как Симона Вейль у заводского станка или монахини матери Терезы у постели больных. Бибихин обобщает тему лишнего человека русской литературы: всякий человек по существу лишний, пока не отдал себя чему-то. Но сразу же он делает поворот, который удерживает его от простой проповеди деятельности. Само решение оставить самоанализ рождается из мысли, а мысль определена как то, откуда люди оступаются в поступок, подобно Фалесу, упавшему в яму, пока он смотрел на звёзды. Без свободы мысли всякое дело вязнет в компромиссе, и лектор вспоминает образ Аверинцева: дьявол протягивает человеку две пустые руки, навязывая ложный выбор. Отсюда критика личности, которой отведена вся вторая половина вступления. Личность, по Бибихину, не исходная данность, а позднее произведение новоевропейского дискурса и государственной заботы, она питается структурами, партией, государством, культурой, и даже её бунт оказывается топливом для той же машины. Тем, кто говорит, что человек проецирует на Бога свою личность, он отвечает встречным вопросом: не наоборот ли, если ребёнок видит лицо в мире раньше, чем в самом себе.
Первые три лекции посвящены дельфийской букве Е, о которой спорили уже современники Плутарха. Перебрав вместе с ним возможные значения знака, от цифры пять до союза «если», лектор останавливается на благочестивом решении Плутарха: бог приветствует входящего словами «познай себя», а человек отвечает ему «Ты еси», воздавая богу именование бытия. Бибихин сближает это с греческим переводом Исх 3:14 и говорит, что в ответе «Ты еси» человек возвращает Богу как пароль его сокровенное имя. Затем следует подробный разбор мелопеи Вячеслава Иванова «Человек», где тот же обмен словами развёрнут в мистерию: Бог отвечает человеку его же «еси», возводит его из ничто в царское достоинство и даёт ему нести царский крест. Лектор отмечает здесь гностический привкус, «русский гнозис» навязчиво повторяемых мистических свершений, но главное его возражение в другом. У Иванова Бог служебен человеку, это укрощённый Бог, выдающий личности удостоверение о её бытии. Против этого Бибихин выдвигает тезис, который оказывается одним из самых весомых во всей книге: Бог не создавал ни Я, ни личности, сотворён был человек. «Онтологически Я никак не раньше Ты, возникло перед Ты и в его глазах, и если забыло об этом, то Бог наверное не забыл, с какой стати ему растеряться». Я, которое идёт к Богу без брата, напоминает Каина, и лектор тут же приводит из Нагорной проповеди повеление прежде примириться с братом, а потом приносить дар. Молитвенное Я, в отличие от самодовольного, помнит о своей сотворённости и несёт груз вины. Подлинный Бог больше похож на ведийского Индру, разрушителя крепостей, чем на администратора, распределяющего частные владения.
Третья лекция делает шаг, который определит всё дальнейшее и о котором богословскому читателю придётся говорить особо. Понятие бытия, утверждает Бибихин, позднее и эллинистически-философское, и вкладывать его в архаическую надпись значит заниматься идеологией. Поскольку греческий глагол в личной форме сам несёт лицо, дельфийское Е означает прежде всего «ты» или «это ты». Так дельфийская надпись сближается с великим изречением Чхандогья-упанишады «tad tvam asi», где отец учит сына Шветакету узнавать себя во всём живом, а заодно и с ветхозаветным именем Бога. Все три формулы объявлены равноправными жестами на краю языка, указывающими на одно и то же, а Септуагинта и даже Бубер упрекаются в том, что развели Бога и человека по схеме слабой твари и мощного первобытия. «Это ты» отменяет приватное Я: другой человек и вещь не дальше от тебя, чем ты сам. Такое принимающее понимание лектор называет другим именем философии и тут же пишет почти элегию о русском интеллигенте как о понимающем, беззащитном, как лось или зубр, и всё же неуничтожимом.
Четыре следующие лекции отданы Шопенгауэру, чьё двухсотлетие только что прошло. Бибихин читает знаменитый § 34 первого тома «Мира как воли и представления», где созерцающий внезапно теряет себя в пейзаже, в дереве, в скале, и замечает, как словарь субъекта и объекта буквально путается у философа под ногами. Откуда у Шопенгауэра вдруг целый мир, если созерцалась одна вещь? Ответ отсылает к прошлогоднему курсу: целое есть горизонт, а не сумма, и дано оно на опыте нас самих. Мифы о переселении душ названы народной формой той же истины, и основанием морали у Шопенгауэра оказывается та самая формула «это ты». Сострадание неестественно, оно есть мистерия, в которой дающий видит себя в просящем. Самые живые страницы этого блока посвящены неловкости милосердия: уступить место старушке в метро значит открыться, стать прозрачным, и потому доброго человека подозревают в шпионстве, как в пьесе Вампилова «Двадцать минут с ангелом». Милосердные действительно шпионы, заключает лектор, шпионы Бога, и милосердие не случайно было выметено в стране вместе с верой. Далее речь идёт об аскезе как о повороте воли, о святом нового типа, которого предсказывал президент Шопенгауэровского общества В. Ширмахер, и о нирване, понятой не как угасание, а как бодрое сосредоточение, причём Бибихин спорит здесь со статьёй В. Ф. Асмуса и спешит оговориться, что никого не загоняет на Восток.
С девятой лекции курс резко меняет материал и обращается к детям. Шопенгауэр считал опыт «это ты» редкостью, а лектор утверждает обратное: это первичное состояние человека, от которого он затем огораживается из страха. Маленький ребёнок не скажет, что хочет побыть один, а городская дама, напротив, похожа на движущуюся крепость, непрестанно чинящую стены своего Я. Совесть устроена сходно: она говорит вдруг и уличает в том, что я мог быть другим и что на самом деле я открытее. Наблюдения над детской речью, где «пойдём» означает не просьбу, а режиссуру ситуации, а «на» значит и «дай», и «возьми», и «возьми на руки», ведут к выводу, что ребёнок не путает понятия, а не различает лица, он один во всех лицах. Отсюда критика социально-психологического понятия идентификации и референтной группы: первична не идентификация, а структура «это ты», и неотзывчивость взрослых переводит царственный детский солипсизм в нигилистический. Поэт оказывается взрослым ребёнком, в котором продолжается нерастраченное детское «это ты».
Отсюда естественно рождается литературный блок курса, и он, пожалуй, самый яркий. Стихотворение Пушкина «Эхо» с его горьким концом о поэте, которому нет отзыва, и юношеское «К Наталии», где перечень того, чем поэт не является, завершается признанием поэта, что он монах, открывают тему индивида как неделимого и потому неотделимого от целого. Монада Лейбница не имеет окон, но она живое зеркало вселенной, и генеалогия этого образа уводит к Николаю Кузанскому с его стеной совпадения противоположностей. Затем лектор читает гоголевский «Нос» как историю отслоившегося двойника и «Двойника» Достоевского как ответ на него, вплоть до сцены в Казанском соборе, где герой должен был узнать в другом молящемся брата, а говорит ему, что тот его собственный нос. Именно здесь курс приходит к собственному кризису. Голядкин узнаёт себя и сходит с ума, а значит, узнавание себя в другом, воспетое в предыдущих лекциях, может обернуться потерей себя. В этот момент Бибихин вспоминает предостережение святителя Григория Паламы из «Триад»: лукавые философы похитили библейскую заповедь «внемли себе» и выставили её как приманку под видом языческого «познай самого себя» с его учением о переселении душ. Лектор задаёт вопрос, есть ли вся разница между двумя изречениями, признаёт, что опасность подстерегает его на каждом шагу, и напоминает, что Церковь всегда была против лицедейства и надевания личин. Ответ, однако, не произнесён, и к этому месту придётся вернуться. Дальше следует резкая страница о простом человеке, который способен вдруг стать зверем, как сталинские следователи, и потому страшнее лицемера, и о Гоголе, ведущем смертельную войну за свою неделимость: писать «Нос» для него было невидимой бранью, ибо майор Ковалёв не плоть и не кровь.
Следующие лекции подводят итог и обращаются к логике части и целого. Лектор признаёт опасность соскользнуть в разъезженную колею метафизики всеединства и соборности и потому ищет менее торжественные примеры: букву в алфавите, знамя полка, партию, вступить в которую, по его ироническому замечанию, по-настоящему невозможно, потому что ни один её член её не достоин. Этимологический этюд о части как откушенном куске подготавливает разбор вольтеровского «Кандида», и Вольтер, вопреки привычной схеме, не опровергает Лейбница, а подаёт ему руку: оптимизм тоже род безумия, в которое мир бросает человека, а совет возделывать свой сад есть способ принять мир, не разгадав его. Вывод этой части курса принадлежит к его вершинам: «Надрыв индивидуальности не ее личная беда, которую надо скажем залечить или скрыть, а то единственное, чем индивидуальность пока еще связана с целым». Опыт «это ты», уточняет лектор, исправляя самого себя, не обогащает Я на величину другого, а заставляет принять неотменимый раскол между мной и другим. Узнавание к тому же не взаимно, и тут курс переходит к политике: вождь собирает в себе коллектив и становится для человека более им самим, чем он сам, а Гитлер и Сталин названы лидерами самоубийственных сект. Аристотелевское различение рабствующих азиатов, свободных, но негражданственных северян и греков посередине, гегелевская речь 1818 года о философии, нашедшей убежище в Германии, и рассказ о том, как Хайдеггер ждал понимания из России, а получил фамильярное похлопывание по плечу, подводят к главе о Максиме Греке. Святогорский монах, осуждённый на соборах 1525 и 1531 годов, защищается словами апостола о различных дарах и учит, что первый признак богоподобия есть свобода, самовластие, принадлежащее не одному великому князю. Бибихин приводит его слова о Пафнутии Боровском, который держал сёла, брал рост и бил кнутом, и замечает, что Церковь, канонизировав Максима, судимости с него так и не сняла.
Последние лекции курса посвящены власти и строятся вокруг летописного рассказа о Борисе и Глебе. Лектор пересказывает его почти дословно и подчёркивает, что у летописца нет двойного счёта и скидок на обстоятельства, а вслед за Г. П. Федотовым говорит о русском кенотизме, соотнесённом с самоуничижением Христа. Почитание страстотерпцев он толкует как выбор целого народа отшатнуться от чёрного блеска зла и не вступать в жёсткий спор о власти, и вывод его звучит как итог всей историософской линии книги: «Законные наследники правителя Борис и Глеб, не боровшиеся за власть, власть никому не дарили, не вручали, не завещали. Власть у них не была отнята, вырвана, отвоевана, ведь нельзя отнять то, за что не держатся». Отсюда мысль о жертве, на которой держится тысячелетнее государство, и полемика с анонимными программами обновляющейся власти, обещающими народу подвиг самопознания с заранее известным результатом, тогда как для лектора у самопознания нет ни стратегии, ни метода. Глава о молчании России, говорящей на вызов мира терпением, сменяется разбором кантовских антиномий, которые возникают, как только разум встречается не с субъектом, а с миром, и разбором «Судьбы России» Бердяева, где лучшие страницы об антиномиях русского характера соседствуют со слабым, по оценке лектора, мифотворчеством о мужском и женском. Завершается курс словами о том, что вызов мира никогда не диктат и невыносим именно потому, что ничего не велит.
Записи, составляющие вторую половину книги, начинаются признанием автора, что он похож на муравья в разорённом муравейнике, пытающегося вспомнить забытый чертёж постройки. Первые большие разделы снабжены библейскими эпиграфами, от слов апостола о том, что плоть и кровь не наследуют Царства, до напоминания Второзакония, что на Хориве народ не видел никакого образа. Тема здесь уже не дельфийская, а евангельская: загадка добра и зла и отчаяние ума перед ней. Автор различает три ошибки ума: гордость, решающую самовольно, что есть добро и зло, лукавый конформизм, растворяющийся в стаде, и самую тонкую ошибку, упоение волшебным зеркалом веры и видений, где человек ведёт с Богом тайные секреты; примером служит гоголевская переписка с друзьями, а петушиный крик Белинского назван трезвее и целомудреннее. Вера сама по себе не спасает от отчаяния, она слепа без знания, а отчаяние, напротив, оказывается пустой формой всякого обращения. Здесь же появляются формулы, которые богослову трудно забыть: грех не низ человека, а отождествление себя с низом, и иллюзия, будто от низа можно постепенно избавиться; страх Божий страшен и именно этим спасает; нужно не видеть Бога, а быть увиденным Им. Молитвенная исповедь, обращённая к Сошедшему во ад, соседствует с гневной отповедью благочестивым, чья религия уподоблена магазину, где высшие блага покупаются за немного усердия, и с обширной полемикой с «Болезнью к смерти» Кьеркегора, которого автор упрекает в подмене каждого конкретного человека всечеловеком и в бессознательном гегельянстве.
Далее записи дробятся на короткие фрагменты с заглавными словами: любовь, свобода, молитва, молчание, пост, слава, близнецы. Автор пишет о помыслах как о воровстве, о ложной молитве, когда ты держишь молитву, а не она тебя, с восхищением и одновременно с резким упрёком читает «Откровенные рассказы странника», сомневается в паламитском различении сущности и энергий, хотя знает об анафемах Синодика, размышляет о Фоме Близнеце в духе Лакана. Последняя треть книги, самая поздняя по времени, богословски самая насыщенная. В записи о Страстной пятнице сказано, что Христос выкупает не этого грешного наблюдателя, а Адама в нём, идею человека, затмившуюся от подданства греху, а в записи о Пасхе говорится о её строгости, оставляющей позади осуждённых. Об оправдании автор пишет, что человек не может по воле оправдаться, как не может по воле родиться или умереть, и что оправдание собственными делами так же противоестественно, как смерть от собственной руки. Глядя на фреску в храме Николы на Кузнецах, он записывает, что Христос там не моралист, что Он прощает всех заранее и глубже вины, и делает из этого вывод, почему христианство не этика. Ещё дальше сказано: «Он прощает просто за то что ты живешь: за что Он создал (ни за что), за то и прощает». Оправдание так же непостижимо, как сотворение жизни, и человеку пора прекратить зарабатывать благодать, а этика христианина есть этика благодарности за подарки. Рядом стоят записи о правде атеизма, без которой едва ли можно правильно верить, о Гефсимании, где ученику предложено быть не с человеческой волей Христа, а с Ним, вверяющим себя Отцу, о сне Адама, которому снится, что он сорвал яблоко, о построчном толковании молитвы Господней. А почти в самом конце автор, обращаясь к себе на «ты», судит собственный университетский курс: «Твой разговор об «узнай себя» правильно был прерван. Он все никак не доходил до последнего существа. Последнее все-таки в щедром отказе от узнавания как познания, в акценте, который ты поставил слишком робко, на узнавании не как встрече даже, а как признании, доверии, вере, включая и к себе тоже».
Эта автокритика объясняет, почему книга построена именно так и почему записи нельзя считать простым приложением. Курс шёл от дельфийской надписи через Упанишады и Шопенгауэра к опыту «это ты», то есть к узнаванию, и упёрся в Голядкина и в предостережение Паламы. Записи идут другим путём, от отчаяния к доверию, и приходят к тому, что узнать себя можно только в признании и вере, принимая себя как дар. Иначе говоря, тот поворот от «познай себя» к «внемли себе», о котором лектор спросил на середине курса и на который не ответил, совершается во второй части книги, хотя и без прямого возвращения к вопросу. Поэтому читать том стоит целиком: тот, кто остановится на лекциях, увидит в Бибихине прежде всего перенниалиста, соединяющего Дельфы с Упанишадами, а тот, кто откроет только записи, примет его за пристрастного и непоследовательного христианского моралиста. Истина о книге лежит в напряжении между двумя частями.
Отсюда и вопрос о том, кому этот труд принесёт настоящую пользу. Студенту богословия и философии он даёт редкий образец того, как одно древнее изречение может быть прочитано сквозь двадцать пять столетий культуры, не теряя остроты, и как вопрос об антропологии связан с вопросом о власти, о совести, о литературе и о детстве. Преподавателю христианской антропологии книга предлагает материал, которого нет в систематических курсах: феноменологию стыда и неловкости милосердия, наблюдения над детской речью, прочтение двойничества у Гоголя и Достоевского как духовной болезни, диагноз личности как социального конструкта. Пастырю особенно полезны страницы записей о ложной молитве, о прелести волшебного зеркала, о различии страха Божия и мертвенного страха обыденности, о смирении и приниженности, о прополке сада души, где вырывание видимых пороков позволяет невидимым действовать свободнее. Историку русской церкви будут интересны главы о Максиме Греке и о Борисе и Глебе, прочитанные как ключ к отношениям власти и святости. Наконец, мирянину, ищущему не готовых ответов, а честного собеседника, книга покажет, как выглядит вера, прошедшая через отчаяние и правду атеизма, хотя без подготовки он рискует заблудиться в цитатах на пяти языках и принять отдельные дерзости записей за итоговую позицию автора.
Достоинства книги видны прежде всего там, где Бибихин опрокидывает привычную постановку вопроса. Мысль о том, что самопознание как дисциплина есть бегство от себя, а личность, торжественно провозглашаемая высшей ценностью, питается теми самыми структурами, от которых будто бы освобождается, звучит сегодня не менее точно, чем в 1990 году, когда речь шла о партии и государстве; в эпоху психологических практик и культа самореализации она, пожалуй, стала ещё нужнее. Для христианской антропологии исключительно ценен тезис о том, что сотворён был человек, а не Я, что Я возникает перед Ты и что Я, идущее к Богу без брата, повторяет путь Каина. Это место перекликается с библейской логикой, где любовь к Богу и любовь к ближнему не разделены, и может служить хорошим противоядием от индивидуалистического благочестия, знакомого всем христианским традициям, в том числе евангельской. Страницы о милосердии как о действии, которое делает человека прозрачным и потому подозрительным, принадлежат к лучшему, что написано по-русски о нравственной феноменологии повседневности. Разбор двойничества у Гоголя и Достоевского вместе с наблюдением, что узнавание себя может стать безумием, честно ставит предел самому замыслу курса, а это редкость: лектор сам находит у себя слабое место и не прячет его. Наконец, глава о Максиме Греке, где богоподобие понято как свобода, является сильной апологией свободы совести, и евангельский читатель, помнящий о гонениях на инакомыслящих со стороны государственной церкви, прочтёт её с особенным вниманием.
Ещё больше поводов для благодарности даёт вторая часть. Записи об оправдании и благодати удивительно близки к тому, что евангельская традиция унаследовала от Реформации: человек не может оправдать себя делами, как не может сам себя родить; аскет получает благодать не за аскезу, а аскетом становится, потому что получил благодать; вера есть разрешение Богу действовать, даже с риском, что Он поступит не в интересах верующего; ответ на дар есть благодарность, а не плата. Бибихин приходит к этому не через Лютера, а через русскую иконопись, Августина и Николая Кузанского, и потому его свидетельство ценно вдвойне: оно показывает, что учение о благодати не есть частное наследие одной конфессии. К тому же ряду относятся различение совести как внутреннего совещания человека с самим собой и изнурительной ежеминутной проверки совести, мысль о страхе Божием, который спасает именно своей страшностью, обличение религии как обмена благочестия на высшие блага, тезис о том, что спасение не есть утверждённое владение, а будущее, обещанное воскресением плоти и пришествием во славе. Формула о грехе как отождествлении себя с низом глубока психологически и вполне согласуется с апостольским образом борьбы плоти и духа, если не забывать, что у апостола речь идёт и о вине, а не только о самоотождествлении.
Тем не менее богословская оценка книги не может обойти серьёзных возражений. Первое и главное касается того места, где курс уравнивает Исх 3:14 с дельфийской надписью и с «tad tvam asi» как три равноправных жеста на краю языка. Для библейской веры имя, открытое Моисею у купины, есть не тавтология, указывающая на неопределимое «то самое», а самооткровение личного Бога завета, Который слышал вопль Своего народа и сошёл избавить его; контекст третьей главы Исхода, обещание, призвание, послание, в лекции вовсе не рассматривается. Упрёк Септуагинте и Буберу в разведении Бога и человека выдаёт за искажение то, что составляет нерв библейского откровения: различие Творца и твари не есть позднейшая схема, оно стоит на первой странице Писания. Формула «это ты» в её упанишадском смысле предполагает тождество Я и абсолюта, и ни Шопенгауэр, ни лектор не показывают, как это тождество совместимо с тем, что сам Бибихин говорит о сотворённости человека. Возникает внутреннее противоречие, которое книга не разрешает: во второй лекции Я возникает перед Ты, в третьей Ты оказывается мной.
С этим связано второе возражение. Предостережение Паламы приведено с замечательной честностью, но не продумано до конца. Святитель указывает именно на ту опасность, в которую курс погружён по существу: самопознание, опирающееся на учение о переселении душ и на растворение лица в других лицах. Между тем сам лектор несколькими главами раньше назвал миф о переселении душ народной формой истины, а сострадание обосновал тождеством, при котором другой есть ты сам. Евангельская заповедь о любви к ближнему, как к самому себе, предполагает, что ближний остаётся другим, и милосердие самарянина не требует от него увидеть в избитом иудее своё истинное Я. Шопенгауэровское сострадание и христианская любовь совпадают в поступке, но расходятся в основании, и это расхождение в курсе незаметно стёрто. Характерно и то, что в лекциях почти нет греха в собственном смысле: огораживание Я объяснено страхом, совесть описана без Законодателя, грехопадение появляется лишь в вольтеровской пародии, а об Эдеме сказано, что мы ничего о нём точно знать не можем. Записи отчасти восполняют этот пробел, но и там грех чаще описан как ошибка самоотождествления, чем как вина перед святым Богом, требующая искупления.
Третья группа возражений относится к записям, где дерзость автора нередко переходит меру. Рассуждение о том, что жизнь дана человеку в вечное пользование с правом распоряжаться ею по своей воле, и оговорка, что камикадзе не самоубийца, прямо противоречат христианскому пониманию жизни как дара, за который человек отвечает перед Дающим, тем более странно, что в другом месте сам автор сравнивает самооправдание с самоубийством как с противоестественным делом. Догматы названы с необходимостью условными, отсюда выведена неустранимая множественность догматических систем, а Троица, догматы и литургия получают статус вещей, существующих как во сне или в сказке. Утверждение, что Бог не знает для себя никакой нравственности и не придерживается договоров, несовместимо с образом Бога, верного Своему завету и Своим обетованиям, на котором стоит вся история спасения. Христос, по одной из записей, пребывает с Ницше, Джойсом и Хайдеггером, а не с Церковью, а сама Церковь, если она только воспитывает благоговейный нрав, объявлена природным институтом. Евангельский читатель, знающий цену критике обрядоверия, сочувственно примет многие упрёки мёртвому благочестию, но не сможет согласиться с тем, что Христос отделим от собрания верующих, которое есть Его тело. Обличение благочестивых, которым брошено, что они мертвы и что грех их спасёт, звучит как риторика пророка, но лишено той любви, с которой пророки обличали народ. Наконец, мысль о прощении всех заранее стоит рядом с мыслью о Пасхе, оставляющей позади осуждённых, а слова о предопределённых соседствуют с утверждением, что всякий волен пойти за услышанным голосом; жанр записной книжки позволяет оставить эти напряжения, но читатель остаётся с ними один.
Четвёртое возражение касается историософии последних лекций. Прочтение Бориса и Глеба как образа кенозиса прекрасно и евангельски укоренено, но вывод о том, что народ молчанием и терпением отдаёт власть в чужие руки и что в этом терпении его правда, легко превращается в эстетизацию жертвы и оправдание пассивности перед деспотией. Слова о том, что ленинградцы не вынесли блокаду, а умерли, и правительство приняло их жертву, задуманы как обличение лжи, но звучат так, будто государственная экономия жертвы встроена в замысел страны. Записи же местами склоняются к русскому мессианизму, к спору о третьем Риме и к образу России как живой земли-богородицы, хотя тот же автор в другом месте предостерегает от национальных фантазий. Христианская мысль о власти, исходящая из Рим 13 и из слов о том, что царство Христа не от мира сего, требует и терпения, и ответственности, и одно без другого вырождается либо в бунт, либо в квиетизм.
Не обходится и без фактических неточностей, которые объяснимы устной речью, но в печатной книге всё же досадны. Откровение Иоанна однажды названо трудным местом Евангелия; категорический императив отнесён к седьмому параграфу первой Критики, тогда как речь идёт о «Критике практического разума»; в примечании Пауль фон Бенекендорф и фон Гинденбург представлены двумя лицами, хотя это одно лицо; Томас Мор и Джон Фишер канонизированы в 1935, а не в 1925 году; гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями» названы «Избранными местами». Сомнительны этимологии, возводящие гордость к латинскому слову, означающему тупого и толстого, а имя Лейбница к славянскому корню. Отдельные сравнения записей, например тихих экстазов странника с бульварным кинематографом, выходят за пределы богословского спора.
Всё сказанное не отменяет того, что «Узнай себя» есть одна из самых личных и самых противоречивых книг Бибихина, и противоречивость эта честная. Курс, начатый как философское испытание дельфийского изречения, честно дошёл до своего предела, до образа человека, который узнал себя и потерял себя, а записи показывают, как тот же человек, уже не перед аудиторией, а перед Богом, ищет выход и находит его не в знании, а в доверии, не в заслуге, а в благодати, не в самоизучении, а в том, чтобы быть увиденным. Евангельскому читателю книга полезна и как вызов, и как союзник: вызов, потому что заставляет проверить, не стала ли его собственная вера приватным владением и магазином высших благ; союзник, потому что из совсем другого культурного материала приходит к убеждению, что оправдание так же непостижимо, как сотворение, и даётся ни за что. Но именно потому, что автор так близко подходит к евангельскому ответу, особенно ясно видно, где он от него уклоняется: там, где Бог завета растворяется в «это ты», где ближний перестаёт быть другим, где Церковь оказывается природным институтом, а догмат сказкой. Читать эту книгу стоит медленно и с карандашом, помня слова, которые сам лектор вспомнил в самый трудный момент своего курса: библейская заповедь говорит не «познай себя», а «внемли себе», и разница между ними, как он сам почувствовал, вся.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!