Поиск
Настройки
Тема

Бофре - Диалог с Хайдеггером - Греческая философия

Бофре - Диалог с Хайдеггером - Греческая философия
Это обзор книги «Бофре - Диалог с Хайдеггером - Греческая философия» Перейти к книге

Жан Бофре (1907–1982) вошёл в историю философии прежде всего как адресат хайдеггеровского «Письма о гуманизме» и как человек, который после войны почти в одиночку сделал Хайдеггера фигурой французской мысли. Он так и не защитил диссертацию, не получил университетской кафедры преподавал главным образом в подготовительных классах парижских лицеев и в Эколь Нормаль, но через его семинары прошли Жан-Франсуа Куртин, Франсуа Федье, Жан-Люк Марион и многие другие. Четырёхтомник «Диалог с Хайдеггером», который Бофре начал выпускать в 1973 году в издательстве Les éditions de Minuit, собирает статьи, лекции и доклады, написанные за два десятилетия. Первый том посвящён греческой философии. В 2007 году петербургское издательство «Владимир Даль» выпустило его в переводе В. Ю. Быстрова как первую книгу русского издания. Второй том, о новоевропейской мысли, мы рассматриваем отдельно, поэтому здесь речь пойдёт только о греках. Это важно с самого начала: перед читателем не история античной философии в привычном смысле, а попытка заново прочитать досократиков, Платона и Аристотеля глазами Хайдеггера, то есть как начало той «истории бытия», которая, по мысли немецкого философа, оказалась историей его забвения.

Чтобы оценить замысел книги, нужно представлять себе, против чего она направлена. Во французской университетской науке середины XX века господствовали две традиции. Классическая филология, опиравшаяся на издания Германа Дильса, видела в досократиках почтенных, но наивных предшественников Платона и Аристотеля. Неотомизм, прежде всего в лице Этьена Жильсона, считал средневековую «христианскую философию» законным и даже совершенным продолжением греческой метафизики. Бофре оспаривает обе традиции, и делает это одним методом. Он почти не строит доказательств в аналитическом смысле. Вместо этого он медленно перечитывает ключевые слова: алетейя, фюзис, космос, логос, докса, усия, энергейя. Он показывает, как привычные переводы («истина», «природа», «мир», «мнение», «сущность», «акт») заслонили то, что эти слова говорили по-гречески. Его главный тезис прямо унаследован от Хайдеггера: в начале западной мысли бытие было увидено как самораскрытие, как выход из потаённости, но уже Платон и Аристотель превратили этот опыт в «онтотеологию», то есть в учение о бытии как о самом общем свойстве всего сущего и одновременно как о высшем сущем, божественном. Христианская схоластика, по Бофре, унаследовала и закрепила это раздвоение, а римский латинский язык, через который греческое наследие дошло до Средних веков, окончательно изменил его смысл. Для богословского читателя книга интересна поэтому не только как образец хайдеггерианской герменевтики. Её прямо касается вопрос, который проходит через все главы: в каком отношении библейское откровение о Боге-Творце находится к греческому вопросу о бытии.

Открывается том предисловием в форме письма Хайдеггеру к его восьмидесятилетию, датированного 26 сентября 1969 года. Это не формальное поздравление, а маленький трактат о «диалоге» между немцами и французами. Бофре отвечает на почти забытый текст Хайдеггера 1937 года «Пути к дискуссии», где Лейбниц был представлен как мыслитель, ставший собой благодаря спору с Декартом. Из этого Бофре выводит понятие спора, который, в отличие от борьбы, не уничтожает противника, а позволяет каждой стороне стать тем, что она есть. Уже здесь звучат темы всей книги: забвение бытия, алетейя как «спор» света и сокрытости, шаг назад из метафизики вместо модного «преодоления» метафизики, язык как отношение к миру, а не система знаков. Тут же приведено признание Хайдеггера на семинаре в Ле Торе: его поймут тогда, когда увидят его границы, а сам он их видеть не может. Эти слова стоит держать в уме при чтении книги, потому что сам Бофре границ своего учителя почти не замечает. Заканчивается письмо басней Лафонтена о змее, которая пытается перегрызть стальную пилу, с ироническим подзаголовком «Хайдеггер и критики». Тон для дальнейшего задан: критики Хайдеггера заранее изображены беззубыми.

Первый очерк, «Рождение философии» (1968), ставит, казалось бы, простой вопрос: есть ли у философии начало, или она, как язык, была всегда? Бофре отвечает, что если считать философией любое обобщающее рассуждение, она стара как мир. Но если понимать её как особый способ мышления, то у неё есть место и время рождения: Иония, Великая Греция и Аттика V–IV веков до Р. Х. Слово «философия» входит в язык только у Платона, хотя греки мыслили и говорили задолго до него. Бофре показывает, что римское противопоставление мудрости и науки, теории и практики грекам чуждо: для них созерцание было высшей формой деятельности. Аристотель определил философию как знание о сущем как таковом, и Бофре разбирает, что значит взять сущее «как оно есть». Бытие, говорит он, это не передний план вещей (дерево цветёт) и не задний план (это яблоня), а сам «план», в котором дерево вообще может показаться. Затем следует чтение Гераклита. Космос во фрагменте 30 означает не «мир» и не «вселенную», а, как у Гомера, украшение, порядок, благодаря которому вещи выступают в своём блеске. Единство противоположностей (день и ночь, зима и лето, Аид и Дионис) Бофре трактует как тайное единство, в котором различие сохраняется. Сопоставив Гераклита с Парменидом, он выдвигает тезис, который будет повторяться всю книгу: эти два мыслителя не враги, а два голоса одного опыта бытия. Особое внимание Бофре уделяет причастию: греческое «сущее» одновременно глагол и существительное, и философия рождается из взгляда, направленного на сам способ явления, а не на явленное. Для контраста он приводит притчу Чжуан-цзы о бесполезном дереве и заключает, что глубокая китайская мудрость философией в греческом смысле не является.

Для нашего клуба самая важная часть очерка относится к Аристотелю и христианству. Бофре показывает, что Аристотель, не удовлетворившись бытием как самым общим и потому почти пустым понятием, ввёл в философию божественное как второе имя бытия. Так возникла та «путаница», которое позднее назовут онтологией и теологией одновременно. Гераклит во фрагменте 32 говорит, что Единое Мудрое не желает и желает называться именем Зевса, причём «не желает» стоит первым. У Аристотеля, по Бофре, это соотношение перевёрнуто. Религия неизбежно должна была воспользоваться этой «теологической мутацией», и так возник «религиозно-философский синкретизм», который в XIII веке у Фомы Аквинского принял размеры «Суммы». Тезис Жильсона о «тождестве Бога и бытия» Бофре называет фундаментальным недоразумением и формулирует собственную позицию: «между тем, что к нам приходит от греков, а именно — философией, и тем, что приходит не от них, а именно — откровением, нет и не может быть и тени противоречия. Но не может быть и непротиворечивости». Философия и вера, по его словам, разнородны в лейбницевском смысле, как теорема Пифагора и фраза о закрытых ставнях кабачка. На вопрос, где встречаются мир философии и мир веры, самым мудрым ответом он считает «Нигде!». Слова «Я есмь Сущий», сказанные Моисею, по Бофре, вовсе не означают, что греки под именем бытия искали этого «Я». Очерк заканчивается мрачно: стремительный рост наук и техники, освободившихся от философии, есть следствие её давнего греческого рождения. Неразумно ждать от философии спасения от опасностей, которые породила её же судьба, но, как говорил Ницше, неразумно надеяться и на «внешнюю помощь».

Эссе «Гераклит и Парменид», посвящённое поэту Рене Шару и впервые опубликованное в 1960 году, развивает эту тему подробнее. Бофре начинает со школьного противопоставления двух «гладиаторов»: философа всеобщего движения и философа неподвижного бытия. Знаменитое «всё течёт», напоминает он, не принадлежит к подлинным фрагментам Гераклита. У самого Гераклита в образе потока важнее постоянство мер, которые хранят Эринии, чем текучесть воды. Бог Гераклита носит имена Войны, Гармонии и Эона, «дитя играющее», а огонь — это мера, на которую всё обменивается, «как имущество на золото». Центр очерка составляет размышление о фюзисе, который любит скрываться: ясность алетейи сохраняет в себе сокрытость, подобно тому как свет пламени возвращается в невидимое. Гегель, Шеллинг и Гёльдерлин впервые освободили Гераклита от плоского толкования, но Гегель и Ницше, по Бофре, читали его в горизонте своих проблем (абсолютной достоверности и ценностей). Поэтому их возвращение к истоку оказалось «предельным забвением» этого истока, а поэзия Гёльдерлина и Шара стоит к Гераклиту ближе, чем философия. Вторая половина эссе посвящена Пармениду. Помимо пути бытия и пути небытия у него есть третий путь, по которому блуждают смертные «о двух головах». Докса у Парменида, настаивает Бофре, не иллюзия, как у Платона: смертные ошибаются не потому, что видимый мир ложен, а потому, что разделяют присутствие и отсутствие, которые в бытии составляют одно. Ключевым для Бофре становится фрагмент, призывающий созерцать умом отсутствующее как постоянно присутствующее. Вывод очерка: Гераклит и Парменид внимали одному и тому же логосу, и их языки расходятся, но не противоречат друг другу.

Самый объёмный текст тома, «Лекция о Пармениде», был прочитан 15 марта 1967 года по просьбе актёров студенческого театра античности Сорбонны. Это, пожалуй, лучшая глава книги. Бофре начинает с краткой и очень поучительной истории толкования поэмы. Дильс видел в рассуждениях о мнениях смертных полемику с Гераклитом, Бёрнет считал, что Парменид спорит с пифагорейцами, Виламовиц и Гомперц, вслед за Теофрастом, понимали эти мнения как низшую, гипотетическую истину. Карл Рейнхардт в 1916 году открыл трёхчастную структуру поэмы: истина, заблуждение и истина о заблуждении, его неизбежности, которую Рейнхардт сравнивал с первородным грехом. Бофре принимает трёхчастность как прочное научное достижение, но предлагает «четвёртое» прочтение. Богиня, по его толкованию, учит понимать, почему вещи, показывая себя, никогда не раскрываются полностью. С горькой иронией Бофре вспоминает, что один научный журнал назвал предложенную им в этюде 1955 года интерпретацию «совершенно произвольной» из-за ссылок на Хайдеггера. Далее он медленно читает поэму, фрагмент за фрагментом. Алетейю он переводит как «Открытое-без-изъятия», а путь небытия называет путём леты, забвения, путём, который есть «непуть». Изречение «мыслить — то же, что быть» он толкует не как отождествление и не как идеализм, а как принадлежность мышления бытию: мышление говорит о бытии «Я принадлежу ему», но никак не говорит «Ты принадлежишь мне». Тщательный разбор множественного числа «не-сущие» в фрагменте VII показывает, что Платон, прочитав его как единственное число, смешал два разных различия: бытия и небытия, единого бытия и множества являющихся вещей. Итог Бофре выражает формулой, которую стоит запомнить: «Мир иллюзии не является иллюзией мира». Вторую часть поэмы, космологию, он предлагает читать не как изложение «обманчивого строения» мира, а как истину самого видимого космоса. Выражение «согласно мнению» в заключительном фрагменте он перетолковывает как «по мере появления вещей», опираясь в том числе на новозаветное словоупотребление: «доксой» Бога апостол Павел называет Его славу, то есть сияние, а не мнение (1 Кор 11:7). Поэма Парменида оказывается у Бофре апологией этого, посюстороннего мира, а не бегством от него в мир вечных идей.

Именно в этой лекции особенно ясно звучит богословская позиция автора. Разбирая традиционную ссылку схоластов на «Qui est» («Сущий») из Книги Исход, Бофре пишет, что смертные, ищущие сущее, которое могло бы безусловно быть подлежащим глагола «быть», после Парменида найдут его в Писании, Бог которого творит из небытия то, что не есть Он сам. И тут же добавляет: нет ничего более чуждого Пармениду. «Даже Бог является Богом лишь из бытия, которое само не есть Бог, так как если бы бытие было Богом, оно не было бы бытием». Отождествление Бога и бытия, лежащее, по Жильсону, в основе христианской философии, Бофре считает бездумным отказом от различия бытия и сущего, которое открыл Парменид. Небольшой очерк о Зеноне (первая редакция 1956 года) показывает, как вслед за этим мышление «спускается» с вершины. Зенон, «изобретатель диалектики» и «первый из резонёров», подменяет удивление принудительными доказательствами. Бофре кратко разбирает апории о множестве и четыре апории о движении, показывает, что Кант в антиномиях и Гегель в «Науке логики» отдавали Зенону должное. Аристотелево понимание непрерывности он ставит выше бергсоновской «неделимости» шагов Ахилла. Зенон, по Бофре, был не просто оруженосцем Парменида: его техника оборачивается против любого тезиса, и над мыслью начинает сгущаться тень скептицизма и софистики. Очерк кончается почти апокалиптически: возможно, нам суждено жить «во времена завершающего ужаса».

«Заметки о Платоне и Аристотеле» представляют собой центральное историко-философское построение тома. Платон, по Бофре, есть «первый просвет» философии, но не абсолютное её начало. Гераклит и Парменид мыслили различие бытия и сущего, но для них и боги, и люди зависели от общей судьбы, мойры. Философия же раздваивает бытие: с одной стороны, оно становится общим свойством, уравнивающим всё сущее (у Платона это эйдос), с другой — вершиной иерархии (у Платона благо, у Аристотеля божественное). Это и есть онтотеологическая структура метафизики. Бофре прослеживает, как гераклитовский космос, в котором нет рангов, превращается в аристотелевский порядок, где всё упорядочено к одной цели, как войско к полководцу, а затем, через Плотина, в схоластический ordo с его аналогией, доходящей до образа отца семейства, градоначальника и короля. При этом аристотелевский порядок ещё не тождествен схоластическому: представление о порядке, начинающемся от Бога-Творца, Аристотелю так же чуждо, как и монотеистическое сведение божественного к одному индивиду. Платона Бофре читает в трёх обликах: юношеском («Федон», где Красота пребывает «там»), зрелом («Парменид» и «Софист» с их игрой пяти высших родов) и старческом («Тимей» и «Филеб», где философ пытается вернуть кое-что из принесённого в жертву посюстороннего мира). Остроумен его ответ на вопрос, почему эйдос имеет вид блага: благо у Платона означает не моральную добродетель, а «здоровье» и прочность, которые противостоят «слякоти» становления. Ницшевское «великое здоровье» оказывается дионисийской изнанкой платонизма. Аристотель отличается от Платона не склонностью к конкретному, как полагал Жильсон, и не психологией, а тем, что внимательнее следует логосу. Первичная сущность у него — «вот это» сущее, этот человек, эта лошадь, но и у Аристотеля первое тут же оттесняется категориями, высказываемыми о нём. Здесь Бофре делает острое замечание о томизме. Перед зелёным лугом Аристотель мог сказать «это так», а Фома, воспитанный на Писании, говорит уже: вот творение Бога, который говорил отцам через пророков, а в последние дни — через Сына (Евр 1:1–2). Бофре признаёт, что это прекрасно сказано и что Фома имел на это полное право, но ставит ему в вину ссылку на Аристотеля. Затем следует разбор энергейи и динамиса: энергейя у Бофре означает не «акт», а покоящуюся в себе полноту, а движение, «незавершённая энергейя», оказывается сущностью фюзиса. Аристотель, по Бофре, не был просто логиком, и самым оригинальным в его онтологии остаётся физика движения и учение о бытии как истинном. Глава заканчивается мыслью, хорошо выражающей всю книгу: «само открытие логики не имеет ничего логического. Это самый радикальный просвет — удивление, что это так».

Завершает основной текст очерк «Energeia et actus», где тезис о «романизации» греческой мысли доведён до конца. Энергейя, по Бофре, — это не сила, принуждающая вещь стать иной, а присутствие, пробуждающее в другом скрытую склонность, подобно огню очага, который освещает и согревает, ничего из себя не выталкивая. Божественное у Аристотеля движет как предмет любви. Римляне же мыслят вещи через действие, силу и власть: причина у Цицерона «производит» следствие, природа у Лукреция есть игра сил, а Вергилий напоминает римлянину, что его искусство — править народами. Греческое «поэйн» означало для них «позволять являться», а латинское понятие действия делает из мастера «действующую причину». Отсюда вывод, ради которого написан очерк: «Средневековая философия своей интенцией присоединяется к греческой, но их разделяет римская ширма, которая остается для нее невидимой». Томистское определение Бога как actus purus essendi, творения как единственного действия одного Бога и бытия как актуальности всякой формы Бофре считает не возвращением к Аристотелю, а окончательным разрывом с ним. Более того, само учение о творении из ничего он объявляет греческим по происхождению: «О самой идее творения Библия ничего не говорит». Метафизической проблемой творение сделал греческий перевод, передавший еврейский глагол словом «поэйн», а формула «из ничего» появляется во Второй книге Маккавейской, написанной по-гречески и признаваемой протестантами апокрифом. Мейстер Экхарт со своим «Deo non competit esse» оказывается для Бофре «более глубоким христианином», чем Жильсон, который, по его словам, «безоглядно впадает в язычество». Неожиданно Бофре опирается здесь на Лютера: одно дело философская теология, другое — подлинная теология, которую реформатор определял как грамматику, занятую словами Святого Духа. Христианство и философия, заключает Бофре, представляют собой два разных начала, и, возможно, нет беды в том, что греческая философия, понятая как феноменология, оказалась неспособна достичь христианской истины. Последние страницы сближают actus essendi Фомы и ницшевскую волю к власти как два образа одной и той же метафизической структуры. Книга, как и первый очерк, кончается фрагментом 32 Гераклита.

Отдельного внимания заслуживает послесловие переводчика В. Ю. Быстрова «Посол Хайдеггера во Франции». Это живой и честный биографический очерк. В нём рассказано, как Бофре 4 июня 1944 года, в день вестей о высадке союзников, «впервые его понял», то есть понял Хайдеггера, как в сентябре 1946 года состоялась их первая встреча в Тодтнауберге, как появилось «Письмо о гуманизме» в ответ на три его вопроса, как Бофре познакомил Хайдеггера с Рене Шаром и как проходили семинары в Ле Торе. Быстров не умалчивает и о тёмной странице: о так называемом «деле Бофре», то есть об обвинениях в антисемитских высказываниях о Левинасе и в сочувствии ревизионисту Фориссону, которые привели к протесту Деррида и Бланшо и к расколу среди французских хайдеггерианцев. Эта трезвость послесловия делает честь русскому изданию и даёт читателю необходимый контекст.

Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего тем, кто хочет понять, как Хайдеггер и его школа читали греков, но не готов сразу погрузиться в «Введение в метафизику» или в лекции о Пармениде и Гераклите. Бофре пишет яснее учителя, с французской живостью, остроумием и обилием литературных параллелей от Бодлера до Валери, и потому служит хорошим проводником в хайдеггеровскую «историю бытия». Студентам философии и богословия «Лекция о Пармениде» даст редкую возможность увидеть, как меняются толкования одного античного текста от Теофраста до Рейнхардта и Френкеля и как филологические решения зависят от неявных философских предпосылок. Преподавателям истории церкви и догматики, которые занимаются отношениями патристики и схоластики с античной мыслью, будет полезна последовательная, хотя и пристрастная, критика понятия «христианской философии» у Жильсона и анализ перехода от греческой энергейи к латинскому actus. Пастор и проповедник найдёт здесь материал для понимания культурного фона Нового Завета: Бофре напоминает, что космос по-гречески прежде всего «украшение» (именно в этом смысле слово употреблено в 1 Пет 3:3), что докса может означать сияние и славу, а не только мнение, что логос у Гераклита означает собирание, и что противопоставление теории и практики грекам чуждо. Но эта книга не для начинающих. Без хотя бы общего знакомства с досократиками, Платоном, Аристотелем и основными понятиями Хайдеггера читатель рискует запутаться в тонких различиях и принять за общепризнанные факты утверждения, которые на деле остаются спорными толкованиями.

Сильные стороны книги очевидны. Первая — это искусство медленного чтения. Бофре заставляет читателя остановиться перед словом, которое мы привыкли пропускать, и спросить, что оно значило для того, кто его произнёс. Его разборы космоса как украшения, множественного числа «не-сущих» у Парменида, частиц в аристотелевском определении эйдоса, приставок в глаголах присутствия и отсутствия могут кому-то показаться спорными, но всегда будят мысль и учат уважению к тексту. Вторая — убедительная критика школьных схем. Противопоставление Гераклита и Парменида как философов становления и бытия, Аристотеля и Платона как «эмпирика» и «идеалиста», представление о досократиках как о примитивных предшественниках разбираются Бофре так, что вернуться к ним после этой книги трудно. Третья, особенно ценная для христианского читателя, — это критика синкретизма. Пусть и по своим основаниям, Бофре настаивает, что Бог Библии не есть греческое бытие, что слова «Я есмь Сущий» нельзя без остатка перевести на язык аристотелевской метафизики, и что заимствованный философский словарь вносит в богословие собственную логику, часто незаметную для того, кто им пользуется. Его мысль о «римской ширме», о том, что перевод скрывает не меньше, чем передаёт, — прекрасный урок для всякого, кто переводит богословские тексты или пользуется переводной терминологией. Протестантский читатель, помнящий о реформационной критике схоластики, о противопоставлении Афин и Иерусалима у Тертуллиана и о паскалевском противопоставлении Бога Авраама, Исаака и Иакова Богу философов и учёных, найдёт в книге неожиданного союзника. Не случайно сам Бофре ссылается на Лютера, а вслед за Хайдеггером приводит слова апостола о том, что Бог обратил мудрость мира сего в безумие (1 Кор 1:20). Наконец, стоит отметить литературное достоинство книги: это редкий пример философской прозы, которая читается с удовольствием, и перевод Быстрова, насколько можно судить, бережно передаёт её интонацию.

Тем не менее с евангельской позиции к книге возникают серьёзные возражения, и касаются они не частностей, а самого основания. Бофре соглашается, что Бог и бытие не тождественны, но причины его совсем не те, что у пророков и апостолов. Для Писания Бог отличен от мира как Творец от творения: Он не «высшее сущее» в иерархии сущих и не «измерение», в котором сущее появляется. Он живой и личный Господь, сотворивший всё словом. Для Бофре же, вслед за Хайдеггером, бытие выше Бога, и сам Бог есть Бог лишь благодаря бытию. Бытие не личность и не вещь, а безличная стихия раскрытия и сокрытия, в которой божественное «и отсутствует, и присутствует», имеет своё время и свою пору и время ухода. По сути, это возвращение к греческой мойре, судьбе, которой подчинены и боги, и люди, а сам Бофре прямо называет мойру основой алетейи. Евангельское богословие видит здесь не освобождение от метафизики, а новую форму того служения твари вместо Творца, о котором говорит апостол (Рим 1:25). Разведя философию и откровение по принципу полной разнородности, Бофре вовсе не оставляет вере её права. В духе хайдеггеровского доклада «Феноменология и теология» (1927) вера у него целиком помещена «на плане сущего», то есть отнесена к позитивным наукам, а последний вопрос о бытии остаётся за мышлением. Получается не нейтралитет, а иерархия, в которой откровение заранее лишено права говорить о самом главном. Библейская вера не может с этим согласиться. Писание претендует на то, чтобы говорить не об одной из областей сущего, а об основании всего: «В начале было Слово» (Ин 1:1), «всё Им начало быть» (Ин 1:3).

Особенно уязвимы утверждения Бофре о творении. Тезис, что Библия ничего не говорит об идее творения, а учение о творении из ничего греческого происхождения, плохо согласуется и с текстом Писания, и с историей догмата. Уже в первом стихе Книги Бытия стоит глагол «бара», который в Ветхом Завете употребляется только о действии Бога. Псалмопевец говорит, что словом Господа сотворены небеса и что Он сказал — и сделалось (Пс 32:6, 9). У Исаии Господь один распростёр небеса (Ис 44:24). Апостол называет Бога Тем, Кто «называет несуществующее, как существующее» (Рим 4:17). Послание к Евреям учит, что видимое произошло из невидимого (Евр 11:3). Даже если строгая формула «из ничего» впервые звучит во Второй книге Маккавейской, это голос иудейской мученической веры, а не греческой философии. Отцы Церкви, от Феофила Антиохийского до Иринея Лионского, развивали учение о творении из ничего как раз в споре с платоновским демиургом, оформляющим предвечную материю, и с аристотелевской вечностью мира. Сам Бофре признаёт, что демиург «Тимея» для Платона только миф. Получается, что история в его изложении перевёрнута: библейское учение о творении было в греческом мире новшеством и вызовом, а не его наследием. Похожее возражение вызывает и противопоставление греческой энергейи римскому actus. Тезис, будто в греческой энергейе нет ничего «активного», а действенность привнесена латынью, трудно примирить с языком самого Нового Завета, написанного на койне задолго до схоластики. Апостол Павел говорит об «энергейе» безмерной силы Божьей, которую Он явил, воскресив Христа (Еф 1:19–20), и о Боге, Который производит («энергон») в верующих и хотение, и действие (Флп 2:13). Если в греческом языке первого века энергейя уже означала действенную силу личного Бога, то переход к actus был не «римской подменой», а продолжением библейского способа говорить о Боге, Который действует.

Методологически книга тоже вызывает сомнения. Её главный инструмент — этимологии и смысловые ассоциации, которые убеждают скорее красотой, чем доказательностью. Толкование алетейи как «непотаённости» стало знаменитым, но и филологи, и сам Хайдеггер позднее, в докладе 1964 года «Конец философии и задача мышления», признали, что в обычном греческом словоупотреблении алетейя такого значения не имела. Многие ходы Бофре строятся на подобных догадках. Его полемика с Дильсом, Френкелем, Жильсоном, Обенком, Жаном Валем ведётся остроумно, но нередко сводится к иронии вместо разбора аргументов. Защищая Хайдеггера, он почти не допускает, что критики могут быть правы. При всей ценности книги в ней ощутим и культурный этноцентризм: философия признаётся только за греками и немцами, англичане объявлены далёкими от неё «моралистами» и знатоками математической логики, Китай, Индия и Рим лишены философии вовсе. Для христианского читателя, знающего, что Евангелие обращено ко всем народам и языкам, такая иерархия языков бытия неприемлема и философски сомнительна. Наконец, общий тон книги отдаёт трагическим фатализмом. История у Бофре есть судьба бытия, техника — её неизбежный итог, «внешняя помощь» — лишь «хитрая уловка», а лучшее, что остаётся мысли, — терпеливо ждать и вслушиваться. Евангелие возвещает как раз помощь извне: благодать, которая приходит не из глубины бытия, а от Бога, вошедшего в историю во Христе. Поэтому хайдеггеровское «ожидание» без Того, Кого ждут, оказывается не нейтральной философской позицией, а альтернативой христианской надежде. Тень, которую на книгу бросает биография автора, тоже нельзя забывать. Бофре защищает от критики мыслителя, чьё отношение к национал-социализму остаётся тяжёлой проблемой, и сам в конце жизни был замешан в скандале, о котором честно рассказывает послесловие. Это не отменяет интеллектуального значения книги, но предостерегает от некритического восторга, к которому её стиль располагает.

В итоге первая книга «Диалога с Хайдеггером» — яркое и требовательное чтение. Она многому учит: внимательности к слову, недоверию к школьным схемам, пониманию того, как язык перевода формирует мысль, трезвому взгляду на соблазн отождествлять Бога Писания с понятиями греческой метафизики. Евангельский читатель найдёт в ней и союзника, и оппонента. Союзника — в критике синкретизма и в напоминании о том, что Иерусалим не сводится к Афинам. Оппонента — в убеждении, что последнее слово принадлежит не Богу, а безличному бытию, и в готовности переписать историю библейской веры, чтобы освободить место для этого бытия. Читать Бофре стоит медленно, с Библией и хорошей историей античной философии под рукой, помня его же совет учиться видеть границы мыслителя. Эти границы проходят как раз там, где библейское откровение говорит о Творце, Который не растворён в бытии, а дарует его, и о Слове, Которое не только собирает сущее, но стало плотью.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!