Серия «Жизнь замечательных людей» привыкла к тому, что её история начинается с двух имён — Флорентия Павленкова, основавшего её в 1890 году, и Максима Горького, возродившего её в 1933-м. Но о том, какой была дореволюционная павленковская серия, широкий читатель знает немного: её небольшие книжки в бумажных обложках с портретом героя, гравированным в Лейпциге, давно стали библиографической редкостью. Издательство «Молодая гвардия» в рамках «Библиотеки Флорентия Павленкова» переиздаёт эти очерки томами, собранными по тематическому принципу, и рецензируемый том объединяет пять жизнеописаний великих путешественников: Христофора Колумба, Давида Ливингстона, Генри Мортона Стэнли, Александра Гумбольдта и Николая Пржевальского. Составитель и редактор Н. Ф. Болдырева, судя по аннотации, видит в этих текстах образец «нового для того времени жанра поэтической хроники и историко-культурного исследования», писавшегося «для простых людей», для российской провинции. Такое переиздание само по себе ставит перед читателем интересную задачу: перед нами не только рассказ о путешественниках, но и документ эпохи, позволяющий увидеть, как русская разночинная интеллигенция последней четверти XIX века понимала прогресс, науку, цивилизацию и место в них христианства. Именно в этой двойной перспективе — как биографии и как свидетельства об умонастроениях их авторов — и стоит читать эту книгу.
Чтобы понять, кто говорит с нами со страниц тома, полезно начать с его конца — с очерка Юния Горбунова «Кое-что об авторах биографий». Яков Абрамов (1858–1906), автор очерков о Колумбе и Стэнли, — выходец из мещанской семьи, выпускник духовной семинарии, проучившийся лишь год в Медико-хирургической академии, переживший аресты и полицейский надзор, сотрудник щедринских «Отечественных записок» и один из главных выразителей так называемой «теории малых дел», получившей по его имени название «абрамовщины». Дмитрий Коропчевский (1842–1903), автор очерка о Ливингстоне, — антрополог и этнограф, основатель первого в России научно-популярного журнала «Знание», переводчик Тэйлора и Леббока, впоследствии преподаватель антропологии в Петербургском университете. Горбунов характеризует его эпоху выразительной формулой: это было время, когда в «переднем углу» русской общественной жизни место иконы было занято популярной книгой по естествознанию. Наконец, Михаил Энгельгардт (1861–1915), автор очерков о Гумбольдте и Пржевальском, — сын известного химика и автора «Писем из деревни» А. Н. Энгельгардта, народоволец, сосланный по делу первомартовцев, позднее теоретик Союза эсеров-максималистов. Горбунов приводит любопытную деталь: в молодости Энгельгардт переписывался с Иваном Аксаковым и Львом Толстым, защищая, по словам биографа, «чистоту евангельского христианства», и именно он оказался тем анонимным «христианином-революционером», о котором Толстой упоминает в трактате «В чём моя вера?». Один из коллег вспоминал о нём как о стороннике массового красного террора, сочетавшем «теоретическую кровожадность» с величайшей личной незлобивостью. Этот портрет многое объясняет в интонации очерков: перед нами не беспристрастные хроники, а тексты людей, убеждённых, что знание и просвещение ведут человечество вперёд, и пишущих о своих героях как о пионерах этого движения.
Открывающий том очерк Абрамова о Колумбе построен как классическая биография-драма. Девять глав последовательно ведут читателя от скудных сведений о детстве и юности генуэзского мореплавателя, о его службе под началом родственника-корсара, о жизни в Португалии и долгих попытках найти покровителей в Испании — к открытию Нового Света, трём последующим экспедициям и одинокой смерти. Абрамов объясняет замысел Колумба исторически: Европа страдала от турецкой экспансии и пиратства, и поиск морского пути на Восток в обход турецких владений приобретал религиозное измерение. Интересна сцена учёного совещания, на котором Колумбу пришлось отвечать на возражения богословов, утверждавших, что его идеи противоречат Писанию. По Абрамову, Колумб, обладая необычайным знанием Священного Писания, перешёл от защиты к нападению и противопоставил одним текстам другие, в которых с тем же правом можно было видеть подтверждение его идей. Автор не скрывает, что «в настоящее время подобные возражения нельзя читать без улыбки», и эта снисходительная интонация по отношению к средневековой учёности типична для всего тома. Центральная драма очерка — конфликт Колумба с испанской короной: интриги Фонсеки, намеренно доводившего колонию на Гаити до голода, чтобы обвинить адмирала в неспособности управлять, арест Колумба и его отправка в цепях в Испанию, вероломство Фердинанда, предлагавшего ему небольшую пенсию в обмен на отказ от прав по договору. Колумб у Абрамова — прежде всего трагический гений, обманутый неблагодарными монархами. Многие эпизоды очерка написаны с подлинным повествовательным мастерством. Абрамов подробно рассказывает о роли папского нунция Антонио Геральдини и учёного Паоло Тосканелли, переписывавшегося с Колумбом и разделявшего его идею о землях по ту сторону Атлантики, без чьей поддержки аудиенция у Фердинанда и Изабеллы, по-видимому, не состоялась бы. Яркой драмой становится описание первого плавания: экипаж, озлобленный долгим путём и обманутый облаками, принятыми за землю, называл адмирала «чужеземцем-предателем», и лишь открытие суши превратило вчерашнего авантюриста в глазах матросов в «заместителя королевской власти», которому они целовали руки и край одежды. Не менее выразителен рассказ о последнем путешествии, когда разбитые корабли Колумба застряли у Ямайки и верный офицер Диего Мендес дважды пускался на лодке через открытое море к Гаити за помощью. Абрамов тонко замечает, что благосклонность Фердинанда к Колумбу объяснялась прежде всего массой золота, привезённого в казну, и что клеветники и превысившие полномочия чиновники оставались безнаказанными. В очерке есть и психологически точная деталь: в минуту отчаяния после возвращения из второго путешествия Колумб всерьёз думал, не бросить ли всё и не уйти ли в монастырь. Значительно меньше места уделено судьбе коренного населения островов: автор упоминает вражду и войну с туземцами, начало разработки золотоносных месторождений, но оценки этих событий почти не даёт.
Очерк Коропчевского о Ливингстоне — несомненно, самый значимый текст тома для христианского читателя и, пожалуй, самый тёплый по интонации. Одиннадцать глав рассказывают о бедной шотландской семье, где отец, торговец чаем и религиозными брошюрами, был «миссионером в душе», о работе мальчика на прядильной фабрике и учёбе в вечерних классах, о «душевном переломе», о решении стать миссионером после прочтения воззвания Гюцлафа о христианском просвещении Китая, о медицинском образовании и вступлении в Лондонское миссионерское общество. Коропчевский приводит трогательную надпись, сделанную Ливингстоном на могиле родителей: их дети «благодарят Бога за своих бедных и благочестивых родителей». Далее следует подробный рассказ об африканских годах: о жизни среди племени баквена и вождя Сечеле, о строительстве миссионерских станций в Чонуане и Колобенге, о переходах через Калахари, об открытии озера Нгами, о великих путешествиях через весь континент от Луанды на западе до устья Замбези на востоке, об открытии водопада, который туземцы называли «гремящим дымом», а Ливингстон назвал в честь королевы Виктории. Биограф не скрывает, что для Ливингстона научное исследование было неотделимо от миссии. Он приводит его письмо отцу: «Я миссионер душой и телом. Бог послал на землю Своего Сына, который был миссионером и врачом, и я желал бы идти по Его следам, насколько достанет моих сил». С этим связана и вторая великая идея Ливингстона — уничтожение работорговли путём открытия путей из глубины Африки к морю, чтобы африканские народы могли обменивать европейские товары на свои продукты, а не на живых людей. Важное место в очерке занимает история так называемой Университетской миссии, организованной по призыву Ливингстона в долине реки Шире. Коропчевский показывает, как пути, открытые миссионером, немедленно использовали португальские работорговцы, и как перед миссией встал мучительный вопрос, что делать при встрече с партией невольников. По совету Ливингстона решено было выкупить их, чтобы показать африканцам различие между англичанами и португальцами, но надсмотрщики при виде англичан бежали, бросив пленников. Ливингстон убеждал руководителя миссии, епископа, не вмешиваться силой в межплеменные распри, — и эта сдержанность, как видно из дальнейшего, была продиктована горьким знанием того, как легко миссия превращается в ещё одну воюющую сторону. Биограф описывает и торжественный приём в Лондонском миссионерском обществе, где лорд Шефтсбери назвал жизнь Ливингстона смиренным исполнением ангельской песни «Слава в вышних Богу, на земле мир, в человецех благоволение», а затем назначение миссионера британским консулом и руководителем правительственной экспедиции. Особенно впечатляют последние главы: экспедиция по Замбези и Шире, столкновение с португальской работорговлей, использовавшей открытые Ливингстоном пути, плавание на маленьком пароходе «Леди Ньяса» через Индийский океан в Бомбей, последнее путешествие к Танганьике, болезни, кровохарканье и галлюцинации, ограбление и встреча со Стэнли в Уджиджи. Коропчевский пишет, что, оказавшись без средств, Ливингстон сравнивал себя с человеком, ограбленным разбойниками на пути из Иерусалима в Иерихон, не надеясь, что найдётся «благодетельный самаритянин», — и в этот момент прибыл караван Стэнли. Очерк завершается описанием смерти миссионера: верные слуги нашли его коленопреклонённым у постели, и смерть, вероятно, застала его во время молитвы; затем Сузи и Чума девять месяцев несли его набальзамированное тело к побережью. Горбунов справедливо замечает, что этот очерк долгое время оставался в России единственной тропинкой к «благородной и деятельной личности» Ливингстона.
Очерк Абрамова о Стэнли резко отличается от остальных тем, что написан при жизни героя, когда тому было пятьдесят лет, и потому лишён финала. Пять глав рассказывают о бедном детстве Джона Роулендса в рабочем доме, о бегстве в Америку, о журналистской карьере и походе в Абиссинию, принесшем ему первую славу, о поиске Ливингстона, о великом пересечении Африки с востока на запад по течению Конго, о пяти годах строительства «Свободного штата Конго» и об экспедиции на помощь Эмину-паше. Абрамов подробно описывает практические трудности африканских путешествий — от необходимости везти с собой ткани и бусы разных цветов для разных племён до болезней, дезертирства и нападений. Но при этом его восхищение героем почти безгранично. Автор пишет, что в Конго Стэнли «умиротворил всю нижнюю половину» страны, «создал правильную администрацию и положил прочные основы цивилизации края». Обвинения Стэнли в жестокости по отношению к африканцам Абрамов категорически отвергает, перекладывая ответственность за известные зверства на майора Бартелло и художника Джемсона, начальников арьергарда последней экспедиции. Для современного читателя, знающего, во что превратилось «Свободное государство Конго» под властью бельгийского короля Леопольда II, эти страницы читаются с горечью: восторженный рассказ о «цивилизаторе» оказывается документом колониальной оптики, не способной увидеть цену, которую африканские народы заплатили за «прочные основы цивилизации».
Очерки Энгельгардта о Гумбольдте и Пржевальском — наиболее зрелые в литературном и интеллектуальном отношении. Биография Гумбольдта прослеживает жизнь «Аристотеля XIX века» от детства в семье прусского офицера и учёбы во Фрейбергской горной академии до великого американского путешествия 1799–1804 годов вместе с ботаником Бонпланом, двадцати лет жизни в Париже, путешествия в Азию и работы над «Космосом» в старости. Энгельгардт подчёркивает, что сам Гумбольдт говорил: «Мою биографию ищите в моих работах», — и действительно уделяет много места его научным открытиям: изотермам, ставшим основой сравнительной климатологии, ботанической географии, изучению вулканов и земного магнетизма. Биограф показывает Гумбольдта человеком либеральных убеждений XVIII века, «равно далёким от революционного и реакционного фанатизма», придворным камергером прусского короля, сохранявшим независимость суждений, и непримиримым противником рабства, обличавшим писателей, которые прикрывают это варварство благовидными терминами вроде «патриархального покровительства». Любопытно, что Энгельгардт не обходит и религиозного измерения жизни Гумбольдта, хотя подаёт его с явным сочувствием к своему герою. Он пересказывает едкие наблюдения Гумбольдта о южноамериканских миссиях: монах, заподозривший в путешествии «тайную и более политическую причину», и вывод учёного, что лесные племена, мирно живущие своими деревнями, «вовсе не более варвары, чем индейцы миссии, приучившиеся креститься». Рассказывая о «Космосе», грандиозной попытке описать в одной книге всё мироздание — от туманных звёзд до мхов на гранитных скалах, — биограф упоминает, что пиетисты упрекали автора в том, что во всех четырёх томах ни разу не упоминается слово «Бог», и даже пытались убедить короля, что книга нечестива. Энгельгардт пересказывает эти нападки с явной иронией, но для христианского читателя они открывают один из самых интересных сюжетов книги: перед нами учёный, который созерцал красоту и порядок творения с таким благоговением, что даже назвал свой труд словом, «разом обозначающим небо и землю», и при этом не назвал Творца. Особенно выразителен финал очерка с описанием одинокой старости учёного, уставшего от почестей и пережившего почти всех своих друзей.
Последний очерк — о Пржевальском — самый эмоциональный в книге. Энгельгардт рассказывает о детстве будущего путешественника в смоленском имении, о матери, благословлявшей его иконой при отъезде на военную службу, о службе в армии и Генеральном штабе, о первом путешествии в Уссурийский край, о четырёх великих экспедициях в Центральную Азию — в Монголию, Китай и Тибет, к Кукунору и Лобнору. Автор восхищается мужеством путешественника, который с «нищенскими средствами» прошёл тысячи вёрст через неведомые пустыни и горы, и подводит итог его научного значения: Пржевальский сделал для Центральной Азии то же, что Стэнли для Внутренней Африки, уничтожив ореол недоступности этой огромной области. Энгельгардт с удовольствием цитирует письма и дневники путешественника, полные юмора и бытовых подробностей: о скудной походной пище из кирпичного чая, баранины и «дзамбы», которой, по словам Пржевальского, в России лучше кормят свиней; о караване из четырёх человек, которого разбойники-дунгане боялись больше, чем всех китайских войск, и о славе, которая шла за ним по Тибету, где путешественников считали полубогами, заговорёнными от пуль. Не менее интересен рассказ о научных итогах экспедиций, произведших, по словам биографа, коренной переворот в знаниях о природе, флоре, фауне и климате Центральной Азии, которая до Пржевальского была terra incognita в полном смысле слова. Однако Энгельгардт не только восхищается. Глава о характере и взглядах Пржевальского содержит удивительно трезвый анализ противоречий героя: биограф отмечает, что тот признавал «превосходство европейца над дикарём», восхвалял «могучую нравственную силу европейца сравнительно с растленной природою азиата», но, возвращаясь в Европу, проклинал цивилизованную жизнь как «позолоченную неволю» и превозносил добродетели первобытного человека, а о родных крестьянах отзывался с крайней резкостью. Этот критический портрет делает очерк одним из лучших в томе. Глава о смерти Пржевальского в Караколе в 1888 году написана с большой силой: последняя просьба похоронить его на берегу Иссык-Куля в походной одежде с простой надписью «Путешественник Пржевальский», рассказ В. И. Роборовского о последних минутах, когда «все рыдали в голос, рыдал и доктор».
Если попытаться охватить все пять очерков одним взглядом, становится видна их общая композиционная схема, во многом заданная самим замыслом павленковской библиотеки. Каждый очерк открывается портретом героя, гравированным в Лейпциге, и начинается с семьи и детства, причём бедность, труд и самообразование неизменно подчёркиваются как школа характера: Ливингстон учится в вечерних классах после смены на прядильной фабрике, Стэнли проходит суровую школу рабочего дома, описанного Диккенсом в «Оливере Твисте», Пржевальский мальчиком зачитывается лубочной книжкой о «воине без страха». Затем следуют годы подготовки, путешествия, открытия и непременная борьба с непониманием, завистью или неблагодарностью сильных мира сего — испанского короля, португальской администрации, интриганов в штабах. Завершается каждая биография сценой смерти или, в случае Стэнли, прогнозом будущих свершений. Такая схема делает очерки похожими на светские жития: подвиг здесь совершается ради знания и человечества, а страдание и смерть вдали от дома венчают жизнь, отданную служению. Эта агиографическая структура особенно интересна для христианского читателя, поскольку показывает, как просветительская культура XIX века заимствовала у христианства саму форму рассказа о святости, наполняя её новым содержанием. Не случайно в очерке о Ливингстоне, где подвиг вдохновлён именно христианской верой, эта форма оказывается наиболее органичной, а смерть героя на коленях в молитве становится естественной кульминацией всего повествования.
Книга адресована прежде всего широкому кругу читателей, интересующихся историей географических открытий, и прекрасно подходит для подросткового и юношеского чтения: очерки написаны живо, насыщены приключениями и при этом достаточно информативны. Учителям истории и географии они дадут яркий материал для уроков. Историкам русской культуры и исследователям книгоиздания том интересен как памятник павленковской серии и как свидетельство о мировоззрении русской разночинной интеллигенции, а очерк Горбунова об авторах — как небольшое, но ценное введение в эту тему. Для христианского читателя, особенно евангельского, книга важна прежде всего очерком о Ливингстоне: это один из немногих доступных на русском языке рассказов о великом миссионере, к тому же написанный в эпоху, когда его подвиг был ещё живой памятью. Пасторы и преподаватели миссиологии найдут в нём материал для проповедей и лекций о соединении благовестия, врачебного служения, научного исследования и борьбы против рабства.
Сильные стороны тома очевидны. Прежде всего это его историческая ценность: переиздание давно ставших раритетом текстов возвращает читателю целый пласт русской просветительской литературы. Очерки насыщены фактами, опираются на дневники, письма и книги самих путешественников и написаны языком, который и сегодня читается легко. Каждый из них даёт цельный образ героя — с его детством, характером, привязанностями и слабостями, — а не только перечень открытий. Энгельгардт в очерке о Пржевальском показывает умение критически оценить своего героя, что для популярной биографии того времени совсем не очевидно. Заслуживает признания и редакторская работа: очерк Горбунова об авторах удачно вводит тексты в исторический контекст и помогает понять, почему они написаны именно так.
Вместе с тем ряд вопросов возникает и с исторической, и с богословской точки зрения. Первый связан с отсутствием современного научного аппарата. Тексты переизданы практически без комментариев, и читатель остаётся один на один с представлениями столетней давности. Между тем за прошедшее время изменилось очень многое: историки по-новому оценивают роль Колумба в судьбе коренных народов Карибского бассейна, деятельность Стэнли в Конго, а значит и косвенно — систему, которая утвердилась там после него, предстаёт в совершенно ином свете, чем у Абрамова. Читатель, не знающий этого контекста, рискует принять восторженную оценку «цивилизаторов» за исторический приговор. Несколько страниц современного комментария к каждому очерку существенно повысили бы ценность издания. Без них составительская аннотация, говорящая об «информационной и энергетико-психологической ценности» текстов, звучит не вполне убедительно.
Второй вопрос — богословский, и он касается самого мировоззрения, пронизывающего книгу. Очерки написаны людьми, для которых прогресс знания был если не заменой веры, то её главной формой. Формула Горбунова о популярной книге по естествознанию, занявшей место иконы в «переднем углу», точно описывает их пафос. Отсюда снисходительное отношение к «средневековым» богословским возражениям в очерке о Колумбе, отсюда и то, что в очерке о Гумбольдте религиозная сторона его жизни практически не затрагивается, а глава об Америке упоминает миссионеров лишь мимоходом. На этом фоне очерк о Ливингстоне особенно выразителен: Коропчевский, сам антрополог и популяризатор, не может обойти христианскую мотивацию своего героя и честно приводит его слова о служении по следам Христа, «который был миссионером и врачом». Тем не менее и здесь акцент заметно смещён в сторону научных и географических достижений: молитва, проповедь, обращение африканцев, жизнь миссионерских общин занимают в очерке гораздо меньше места, чем маршруты, широты и открытия озёр. Читатель, знакомый с собственными книгами и дневниками Ливингстона, знает, насколько глубоко его исследовательская деятельность была укоренена в евангельской вере и в убеждении, что «открыть Африку» нужно прежде всего для Евангелия и для освобождения её народов. Этот главный нерв его жизни в очерке присутствует, но звучит приглушённо.
Третий вопрос — о понятии «цивилизации», которое объединяет все пять очерков. Для их авторов распространение европейской торговли, администрации и науки само по себе есть благо, а сопротивление ему — проявление дикости. С христианской точки зрения эта логика требует серьёзной корректировки. Писание учит, что все народы созданы «от одной крови» (Деян. 17:26) и что Евангелие обращено ко всем как равным перед Богом, а не к «дикарям» со стороны «цивилизованных». Не случайно именно Ливингстон, движимый верой, стал одним из самых последовательных борцов с работорговлей и с уважением относился к африканским народам, сохраняя туземные названия открытых им мест, тогда как светский «цивилизаторский» проект, представленный в очерке о Стэнли, при всём героизме отдельных людей вёл к новым формам угнетения. Пржевальский с его словами о «растленной природе азиата» показывает обратную сторону той же логики. Энгельгардт, к его чести, это противоречие видит, но в целом книга не даёт читателю инструментов, чтобы отличить подлинное служение народам от колониального господства, и эту работу ему придётся проделать самостоятельно.
Четвёртый вопрос возникает в связи с очерком о Гумбольдте и касается отношения науки и веры. Энгельгардт с явным сочувствием описывает учёного, для которого наука составляла всё в жизни и который в «Космосе» ни разу не назвал имени Бога, а нападки пиетистов подаёт как проявление узости. Христианскому читателю, однако, стоит задуматься о другом. Благоговейное созерцание мироздания, стремление охватить единым взглядом небо и землю, от туманностей до мхов, — это именно то, к чему призывает девятнадцатый псалом: «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь». Трагедия многих учёных XIX века состояла не в том, что они слишком много знали о творении, а в том, что, созерцая его красоту и порядок, они перестали видеть за ним Творца. Ливингстон в этом смысле — живое опровержение мнимого противоречия между наукой и верой: его точные измерения широт и глубин озёр, наблюдения над климатом и растительностью, медицинская практика и благовестие составляли единое служение. Соседство в одном томе очерков о Гумбольдте и Ливингстоне позволяет читателю увидеть две модели учёного XIX века и задуматься, какая из них ближе к библейскому пониманию призвания человека владеть землёй и возделывать её как Божий сад.
Наконец, следует отметить и некоторую неравноценность текстов. Очерк о Стэнли, написанный при жизни героя, производит впечатление незавершённого газетного панегирика; очерк о Колумбе, при всей живости, местами упрощает сложную историю и сосредоточен на интригах испанского двора. Очерки Энгельгардта, напротив, заметно глубже и литературно совершеннее. Поэтому том лучше воспринимать не как единое целое, а как антологию разных по уровню текстов, объединённых общей темой.
И всё же переиздание павленковских очерков — дело несомненно полезное. Оно возвращает русскому читателю целый мир дореволюционной просветительской литературы, позволяет увидеть, на каких книгах воспитывались поколения провинциальной молодёжи, и даёт живые, увлекательные рассказы о людях, раздвинувших границы известного мира. Для евангельского читателя эта книга ценна вдвойне: она напоминает, что среди великих первооткрывателей XIX века был человек, для которого главным открытием всегда оставалось Евангелие, и что его путь — от прядильной фабрики в Блентайре до смерти на коленях в африканской хижине — стал одной из самых ярких страниц истории христианской миссии. Тот факт, что даже авторы, далёкие от церковной веры, не могли рассказать о Ливингстоне, не рассказав о его вере, сам по себе есть свидетельство силы этой жизни.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!