Книга Вячеслава Бондаренко «Святые старцы» занимает в серии «Жизнь замечательных людей» особое место. Ее герои — не государственные деятели, полководцы или художники, а монахи и священники, чья жизнь прошла в монастырских кельях, скитах и приходских храмах, вдали от политических бурь и светской славы. Автор хорошо понимает, что такой выбор может удивить читателя серии. Во вступлении он пишет, что «традиционная» история общества пишется людьми светскими, но не менее значима «история другая — духовная, потаённая от поверхностного взгляда», лишенная резких внешних поворотов, но «неимоверно глубокая, наполненная высшим смыслом». В этой истории на первый план выходят «носители Духа, великие молитвенники, прославленные в лике святых». Цель книги — показать читателю «совсем иные XVIII, XIX и XX века, нежели те, что знакомы нам по учебникам истории». Бондаренко кратко объясняет, кто такие старцы. Само слово со временем меняло значение: в середине XVIII века так называли просто старших по возрасту монахов. Но в собственном смысле старец — это подвижник, обладающий опытом духовной брани, борьбы с грехом и страстями, достигнутым постоянной молитвой, изучением Священного Писания и окормлением духовных чад, а также особыми дарами — целительства, прозорливости, рассуждения. Автор прослеживает историю русского старчества от преподобного Сергия Радонежского и Нила Сорского до возрождения, начавшегося в конце XVIII века благодаря ученикам преподобного Паисия Величковского. После «духовного обморока», в котором, по словам автора, находилось русское монашество петровских и послепетровских времен, именно старцы стали той «живой водой», что омыла сначала церковную, а затем и светскую Россию. Бондаренко показывает и то, какую роль в этом возрождении сыграло «Добротолюбие» — изданное в 1793 году собрание аскетических творений, переведенное Паисием Величковским. Оно стало для нескольких поколений русских монахов главным руководством в «умной», Иисусовой молитве. Автор рассказывает и о знаменательной встрече 1828 года в Площанской пустыни, где, возможно, оказались вместе четыре будущих святых: старцы Василий, Лев и Макарий и юный послушник Димитрий Брянчанинов, будущий святитель Игнатий. Так духовная традиция передавалась от учителя к ученику, создавая ту «золотую цепь» русского старчества, о которой говорит автор. Метод книги — документальный очерк. Бондаренко опирается на жития, письма, воспоминания учеников и посетителей, архивные материалы и в каждом очерке рисует не только духовный облик подвижника, но и картину эпохи — города, монастыря, семьи, из которой он вышел. Каждая глава завершается подборкой наставлений старца, и эти подборки, пожалуй, самое ценное, что есть в книге.
Первый очерк посвящен преподобному Василию Площанскому (в миру Владимиру Кишкину), сыну однодворцев из Курского края. Автор подробно рассказывает о его юности, о встречах со святителем Тихоном Задонским, который стал для будущего старца «вторым главным учителем». Владимир дивился бедной обстановке кельи владыки, скудости его пищи и тому, как епископ сам косил сено и колол дрова. Бондаренко показывает путь отца Василия через монастыри Белобережской пустыни, Дона и Брянщины к старчеству в Площанской пустыни. Он рассказывает о его учениках, среди которых был и будущий Оптинский старец Лев. Особенно поучителен эпизод с «местнопочитаемой постницей», которая при встрече со старцем забилась в судорогах. Отец Василий тогда предостерег монахов: «Чада мои, не всякому духу веруйте, по апостолу, а самочинников и ложных пророков, а наипаче жен, именующих себя святыми, но не свято живущих, избегайте». И добавил: «Избирать же себе надо учителя не „чудотворца“, а незлобивого и смиренномудрого, со Святым Писанием и жизнью Святых Отец согласующегося». Эти слова, вероятно, лучший ключ ко всей книге. В наставлениях старца Василия, приведенных в конце очерка, звучит призыв жить «не по своей воле, а по воле Божией», бегать бесед и учиться молчанию, творить краткую молитву «Боже, очисти мя, грешную» и ни с кем не держать злобы.
Второй очерк рассказывает о святом праведном Алексии Бортсурманском — сельском священнике из Симбирской губернии, которого автор называет «самоцветом» русского старчества. Если большинство старцев XIX века принадлежали к духовной традиции Паисия Величковского, то Алексий Гнеушев, по словам Бондаренко, «образовался в полном смысле слова сам по себе». Всю жизнь он прослужил в одном селе, был «истинно народным батюшкой», молитвенником о всех и целителем. Очерк интересен и тем, что опирается на недавние находки Александрины Вигилянской, обнаружившей в архивах неизвестные материалы о старце: дневник, свидетельства о его пророчествах и исцелениях, письма. Здесь же автор рассказывает о трагедии 1918 года, когда в Бортсурманах латышские каратели арестовали и расстреляли местного священника отца Михаила Воскресенского и других жителей села. Колонну арестованных гнали в Курмыш, и отец Михаил шел впереди, громко распевая погребальные песнопения.
Три следующих очерка посвящены Оптинским старцам — Льву, Макарию и Амвросию, при которых Оптина пустынь стала духовным центром России. Преподобный Лев (Наголкин), уроженец небольшого Карачева, пришел в возрождавшуюся Оптину 29-летним «богатырем», как называет его автор, и отличался прямотой характера. Бондаренко с удовольствием приводит рассказы о его прозорливости и простоте. Ректору семинарии, который не хотел говорить «с мужиком», старец сам предложил: «Ну, что тебе со мной, мужиком, говорить?..» Поговорив со старцем два часа, ректор признал: «Что наша ученость?.. Его ученость — трудовая, благодатная». Помещику, хвалившемуся, что сразу «поймет старца насквозь», отец Лев напомнил, что тот семнадцать лет не был на исповеди, и помещик расплакался. Автор не скрывает и трудностей: постоянного недоверия начальства к старческому окормлению, переводов старца из корпуса в корпус из-за наплыва посетителей. Особенно интересна история обретения мощей старца Льва в 1998 году: в предполагаемой могиле оказались останки философа Ивана Киреевского, а подлинная могила старца была найдена лишь через два дня.
Очерк о преподобном Макарии Оптинском (Иванове) рассказывает о дворянине из калужской деревни Железники, ставшем учеником старца Льва и его преемником. Автор показывает отца Макария как одного из создателей оптинской книгоиздательской традиции: вместе с Иваном Киреевским он готовил к изданию святоотеческие творения. Посетителями Оптиной в его время были писатели и мыслители — профессор Шевырев и, прежде всего, Гоголь. Бондаренко приводит восторженные слова Гоголя, побывавшего в пустыни в 1850 году: «Благодать видимо там присутствует». Подборка писем старца Макария особенно богата духовной мудростью. На вопрос духовной дочери, как противиться похвале и самохвалению, он отвечает: «Кажется, всего лучше противиться смирением; не приписывать ничего себе, но Богу, ибо Он сказал: без Мене не можете творити ничесоже». И добавляет: «Что твое? ты вся творение Божие; и дарование, какое имеешь, Его же; а наша только греховность, которая и должна нас смирять».
Очерк о преподобном Амвросии Оптинском (Гренкове), самом знаменитом из Оптинских старцев, — один из самых объемных. Сын сельского дьячка из Тамбовской губернии, выпускник семинарии, он стал келейником и преемником старца Макария. Автор рассказывает о его многолетней болезни, о бесчисленных посетителях, об основании Шамординской женской обители. Особое внимание уделено знаменитым посетителям — Достоевскому, приехавшему в Оптину после смерти маленького сына, и Льву Толстому, трижды встречавшемуся со старцем. Бондаренко приводит слова Толстого после встречи 1881 года: «Этот отец Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним и как-то легко и отрадно стало у меня на душе». И тут же — слова старца о писателе: «Никогда не обратится ко Христу! Горды-ыня!..» Автор отмечает и то, как образ старца Амвросия отразился в образе старца Зосимы из «Братьев Карамазовых». В наставлениях старца, которыми завершается очерк, есть пронзительная мысль о страдании: «Иногда посылаются человеку страдания безвинно для того, чтобы он, по примеру Христа, страдал за других. <…> Иметь совершенную любовь — и значит страдать за ближних».
Особенно остро в этом очерке звучит история третьей встречи Толстого со старцем в 1890 году. Писатель, выходя, поцеловал старца в щеку, «чтобы избежать благословения», а затем записал в дневнике, что старцы — «не то, с ними дьявол», назвал отца Амвросия «жалким» и определил монастырь как «духовное сибаритство». Автор не скрывает своего отношения к этим словам: так мог написать, по его выражению, «лишь полный духовный слепец». Для евангельского читателя эта история поучительна вдвойне. С одной стороны, она показывает, как гордость разума закрывает человеку путь к Богу. Толстой, искренне искавший истину, отверг и Церковь, и Божественность Христа, и в конце концов его поиски окончились трагически. С другой стороны, встреча двух великих людей напоминает, что подлинная вера проверяется не силой интеллекта, а смирением сердца: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (Иак 4:6).
Очерк о преподобном Алексии Зосимовском (Соловьеве) переносит читателя в Москву и в Смоленскую Зосимову пустынь, ставшую в начале XX века одним из главных центров старчества. Сын образованного московского священника, настоятеля храма Симеона Столпника за Яузой, отец Алексий стал духовным наставником многих представителей московской интеллигенции и духовенства. Центральные страницы очерка посвящены событиям 1917–1918 годов. Бондаренко приводит обращение Поместного Собора, призывавшее верующих встать на защиту Церкви: «А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада Церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою». Он рассказывает о многотысячных крестных ходах начала 1918 года, некоторые из которых были расстреляны, о закрытии Зосимовой пустыни, о последних годах старца в Сергиевом Посаде.
Очерк о преподобном Нектарии Оптинском (Тихонове) — одном из последних Оптинских старцев — едва ли не самый трогательный. Сын бедной семьи из Ельца, в одиннадцать лет осиротевший и служивший в лавке приказчиком, он вспоминал детство словами: «Двое нас было на белом свете, да ещё кот жил с нами. Мы низкого были звания и притом бедные. Кому нужны такие?» Автор рисует отца Нектария человеком глубокого смирения, юродствующим, прикрывающим свою прозорливость шутками. Название очерка взято из его слов: «Какой я старец, я нищий…» Другому посетителю он говорил, что он «все равно что пирожок без начинки». Бондаренко рассказывает, как летом 1916 года старец вдруг стал носить на груди красный бант, и окружающие поняли смысл этого жеста лишь после Февральской революции. После закрытия Оптиной, когда многих насельников арестовали, старец укрылся в деревне Холмищи, где продолжал принимать людей до самой смерти. Особенно ценно свидетельство одной из духовных дочерей о том, как старец признавался, что и у него бывает «тягота на душе», что он «утратил молитву», и объяснял: за ошибки в руководстве другими «благодать Божия наказывает — отступает на время, и мы страдаем».
Очерк о святом праведном Алексии Мечёве посвящен московскому приходскому священнику, настоятелю храма Николы в Кленниках на Маросейке. В отличие от других героев книги, он не был монахом: всю жизнь прослужил в городском приходе. Автор показывает отца Алексия как пастыря, превратившего маленький храм в общину, вокруг которой собралась значительная часть церковной Москвы. Название очерка взято из его знаменитого призыва: «Будьте солнышками, согревающими окружающих вас...» Одна из лучших страниц книги — рассказ о художнике Роберте Фальке. Страдающий тяжелой депрессией атеист пришел к старцу по совету няни и был встречен словами: «Ну, входите, входите, я вас давно жду». Отец Алексий не спрашивал его о взглядах на жизнь, а пил с ним чай и слушал его рассказы о Риме и о картинах. Через два месяца таких встреч художник почувствовал себя здоровым. В наставлениях отца Алексия звучит удивительно христоцентричный совет: «Нужно что-нибудь сделать, сейчас же вспомни, как бы тут поступил Иисус Христос. Пусть это будет для тебя руководством во всем». И еще: «В какой грех ни впал бы ты, кайся, и Господь готов принять тебя с распростертыми объятиями». Завершается очерк описанием похорон старца в июне 1923 года, когда на Лазаревском кладбище гроб встречал только что освобожденный из заключения Патриарх Тихон.
Очерк о преподобном Симеоне Псково-Печерском (Желнине) рассказывает о крестьянском сыне с Псковщины, прожившем более девяноста лет и бывшем старцем Псково-Печерского монастыря — обители, которой, по словам автора, вместе с Глинской пустынью, а после ее закрытия в 1961 году уже без нее, суждено было продолжить «золотую цепь» русского старчества. Автор подробно описывает драматические события 1944 года: немецкое командование приказало эвакуировать монахов, а в случае отказа взорвать монастырь, но братия во главе со старцем после молитвы решила остаться. Иеродиакон Иона вспоминал: «Нас спасла любовь к обители и непобедимая помощь Неба, ибо Бог не в силе, а в правде». В наставлениях старца Симеона есть выразительный образ: «Плотская жизнь — плыть по течению и любоваться по сторонам; духовная же жизнь — против течения: труд беспрерывный, иначе отнесет куда».
Последний очерк посвящен преподобному Серафиму Глинскому (Романцову) — монаху Глинской пустыни в Курской епархии. В годы гонений он вместе с другом, монахом Зиновием (Мажугой), ушел в Абхазию, в древний Драндский монастырь, а затем жил отшельником в горах, где монахи вскопали огород и зарабатывали изготовлением самшитовых ложек. Бондаренко подробно описывает устав возрожденной после войны Глинской пустыни: подъем в четыре часа утра, долгие службы, скудную пищу, тяжелый труд, молоко дважды в год — на Рождество и Пасху. Наставления старца Серафима завершают книгу: «Учись переносить приятное с благодарением, неприятное — с молитвой покаяния, все же вообще — с преданностью Богу и благодарением, повторяя: слава Богу за всё!» Книгу замыкает обширная библиография, включающая жития, сборники писем и исследования о старчестве.
Книга адресована прежде всего православным читателям, которые хотят ближе узнать жизнь почитаемых святых. Но она будет полезна и гораздо более широкому кругу. Историкам и любителям русской истории она открывает малоизвестную сторону жизни России XVIII–XX веков — духовную жизнь монастырей и приходов, связь между монашеством и культурой, судьбу Церкви в годы революции и гонений. Читатели, интересующиеся русской литературой, найдут в ней сведения об отношениях Гоголя, Достоевского, Толстого с Оптинскими старцами. Для протестантских пасторов и служителей, работающих в русскоязычной среде, книга полезна как добросовестное и доступное введение в мир православной духовности, без понимания которого трудно вести диалог с православными соотечественниками. Наконец, всякий христианин, независимо от конфессии, найдет в подборках наставлений немало мудрых советов о смирении, покаянии, терпении, молитве, борьбе с унынием и осуждением.
Достоинства книги несомненны. Прежде всего, Бондаренко — добросовестный историк, который опирается на широкий круг источников, сверяет даты и сведения, указывает на противоречия в житийной традиции и приводит новые архивные данные. Его очерки — не слащавые жития, а живые портреты людей, вписанные в конкретную историческую обстановку: читатель узнает, как выглядели Карачев, Елец, Калуга, Маросейка во времена героев книги. Ценно и то, что автор не скрывает трудностей и противоречий: недоверия церковного начальства к старцам, споров вокруг старчества, гонений. Очень выразительны страницы о советских годах — расстрелах, закрытии монастырей, арестах, мужестве людей, оставшихся верными Христу. Эти страницы читаются как мартирологий XX века и напоминают о цене, которую Церковь заплатила за верность. Наконец, подборки наставлений старцев, составленные со вкусом и тактом, дают читателю возможность услышать голоса этих людей. Многие их советы — о самоукорении вместо осуждения ближних, о смиренном несении скорбей, о немедленном покаянии после падения, о том, чтобы во всем поступать так, как поступил бы Христос, — глубоко евангельские и близки каждому верующему сердцу.
Отдельно стоит сказать об Иисусовой молитве, которая проходит через всю книгу как главное делание старцев. Бондаренко описывает, как в реформированной Оптиной пустыни братия проводила время «в безмолвии, Иисусовой молитве и чтении душеполезных книг», и как даже в пекарне Глинской пустыни тесто месили под мерное чтение этой молитвы по четкам. Евангельский читатель может отнестись к этой практике двояко. Сама молитва — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» — по содержанию глубоко библейская: она повторяет вопль слепого Вартимея и мытаря из евангельской притчи (Мк 10:47; Лк 18:13) и сосредоточивает внимание на имени Христа. Вместе с тем Христос предупреждал против многословного и механического повторения молитв (Мф 6:7), и опасность превращения живого обращения к Богу в технику всегда существует. Сами старцы, как видно из книги, учили молиться «внимательно, не спеша, не механически», и этот совет одинаково полезен христианам всех традиций.
Вместе с тем евангельский читатель неизбежно встретится в книге с рядом положений, которые требуют критического осмысления. Первое и главное — сама природа старчества как духовного института. В православной традиции старец — это руководитель, которому ученик открывает помыслы и которому оказывает полное послушание. В книге приводится, например, монастырский устав, требующий от братии «самочинение оплевавши и вне повергши, волю же и рассуждение и заповеди отца своего творити и исполняти». Евангельское христианство с уважением относится к духовному опыту и наставничеству (Евр 13:7, 17). Но оно исходит из того, что единственный непогрешимый авторитет для верующего — Священное Писание, а единственный Посредник между Богом и человеком — Иисус Христос (1 Тим 2:5). Каждый верующий имеет доступ к Богу через Христа и водительство Святого Духа (Евр 4:16; 1 Ин 2:27). Показательно, что сам старец Василий Площанский советовал выбирать учителя, «со Святым Писанием согласующегося», а старец Нектарий признавал, что и старцы могут «неправильно решить вопрос чужой жизни». Эти свидетельства важны: даже в рамках православной традиции слово старца подчиняется Писанию, а не наоборот.
Второе замечание касается акцента на чудесах, прозорливости и исцелениях. Значительная часть очерков состоит из рассказов о том, как старцы предсказывали будущее, узнавали тайные грехи посетителей, исцеляли больных. Евангельские христиане не отрицают, что Бог может давать дары исцелений и пророчества (1 Кор 12:9–10). Но они помнят предупреждение Христа о том, что и лжепророки будут творить знамения (Мф 24:24), и наставление апостола «испытывать духов» (1 Ин 4:1). Опять же показательно, что старец Василий сам предостерегал против увлечения «чудотворцами». Читателю книги стоит помнить, что главное в жизни старцев — не чудеса, а смирение, любовь и верность Христу, и ценить их прежде всего за это.
Третье замечание связано с почитанием мощей, молитвенным обращением к святым и некоторыми обрядовыми практиками, которые в книге представлены как само собой разумеющиеся. Каждый очерк сообщает об обретении мощей, о чудесах у раки, а книга заканчивается молитвой «Молитвами преподобных и богоносных отец наших…». Для евангельского читателя эти практики не имеют основания в Писании, которое учит обращаться с молитвой непосредственно к Богу через Иисуса Христа (Ин 14:13–14). Это не умаляет уважения к подвигу героев книги, но требует от читателя ясного богословского различения. Можно чтить память верных свидетелей и подражать их вере (Евр 13:7), не делая их посредниками между человеком и Богом.
Четвертое замечание касается учения о спасении. В наставлениях старцев много говорится о подвиге, самоукорении, трудах, послушании, и меньше — о спасении по благодати через веру. Справедливости ради, такие слова в книге есть: старец Макарий учит ничего не приписывать себе, «но Богу»; отец Алексий Зосимовский призывает «крепко надеяться на милость Божию и на Его искупительную жертву»; отец Алексий Мечёв говорит, что Господь готов принять кающегося «с распростертыми объятиями». Эти слова звучат совершенно евангельски. Но общий тон аскетической литературы, при котором спасение предстает прежде всего как результат постоянной духовной брани, требует от протестантского читателя напоминания о том, что христианская жизнь — плод уже совершенного спасения, а не его условие (Еф 2:8–10).
Наконец, можно сделать несколько частных замечаний. Книга написана с глубоким почтением к героям, и автор почти не допускает критических суждений. Это понятно для агиографического жанра, но иногда лишает повествование исторической объемности. Так, сложные отношения старчества с церковной иерархией, споры о старчестве в XIX веке, критика, которую высказывали некоторые богословы, упомянуты лишь вскользь. Формула автора, согласно которой старцев следует поставить «во главе» списка выдающихся людей России, выглядит скорее исповеданием веры, чем историческим суждением. Наконец, некоторые очерки перегружены краеведческими подробностями — описаниями городов, лавок и ремесел, — которые, хотя и создают колорит, порой отвлекают от главного.
Особого внимания заслуживает то, как книга показывает связь подлинного благочестия с любовью к людям. Самые сильные страницы — не рассказы о чудесах, а свидетельства о простой человеческой доброте старцев. Отец Алексий Мечёв поит чаем отчаявшегося художника-атеиста и не задает ему никаких вопросов о вере. Отец Лев напоминает заносчивому ректору, что ученость бывает «трудовая, благодатная». Отец Нектарий называет себя «нищим» и «пирожком без начинки». Монахи Псково-Печерского монастыря отказываются покинуть свою обитель под угрозой гибели. В этих свидетельствах проявляется то, что апостол Павел называет плодом Духа: «любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал 5:22–23). Любой христианин, к какой бы церкви он ни принадлежал, узнает в этих людях братьев по вере во Христа и может многому у них научиться.
Важна и тема страдания и гонений, проходящая через вторую половину книги. История русского старчества XX века — это история мученичества. Старцы и их ученики были арестованы, сосланы, расстреляны, монастыри закрыты и разорены. Бондаренко рассказывает об этом сдержанно, но с большой силой, и для евангельского читателя эти страницы особенно близки: история баптистов, евангельских христиан и пятидесятников в СССР — такая же история гонений, тюрем и верности. Общий опыт страдания за Христа в годы безбожной власти может стать основой для взаимного уважения и понимания христиан разных традиций, которое так необходимо сегодня. Обращение Поместного Собора 1918 года, призывавшее верующих быть готовыми «пострадать за дело Христово», и слова апостола «Кто ны разлучит от любве Божия?», которыми оно завершалось, звучат как общее исповедание всех, кто прошел через те годы.
В целом книга Вячеслава Бондаренко — добросовестный, живо написанный и духовно насыщенный рассказ о великих подвижниках Русской Православной Церкви. Она расширяет рамки серии «ЖЗЛ», показывая, что «замечательными людьми» бывают не только те, кто вершит судьбы государств, но и те, кто в тишине молитвы помогал людям найти путь к Богу. Евангельский читатель найдет в ней много поучительного и вдохновляющего, хотя и должен читать ее с богословским различением, отделяя то, что согласно с Писанием, от того, что принадлежит особой церковной традиции. В конечном счете лучшая оценка этих людей — те слова, которыми старец Василий Площанский советовал выбирать наставника: учитель должен быть «незлобивым и смиренномудрым, со Святым Писанием согласующимся». Именно по этой мерке и стоит читать эту книгу.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!