Слово «казус» в заглавии книги Натальи Константиновны Бонецкой звучит почти юридически, и это, по-видимому, сознательный выбор. Казус — не просто «случай», а случай спорный, не подпадающий под готовую норму и потому требующий особого разбирательства. Именно так автор предлагает смотреть на священника Павла Флоренского (1882–1937): не как на канонизированного общественным мнением «русского Леонардо», мученика Соловков и православного энциклопедиста, а как на загадку, которую нельзя решить ни апологетическим жизнеописанием, ни огульным отвержением. Книга, выпущенная петербургской «Алетейей» в 2023 году, воспроизводит текст, подготовленный автором к 2018 году: предисловие датировано мартом 2018-го, а сама монография является второй, значительно расширенной редакцией книги «Русский Фауст XX века» (2015). По сравнению с первой редакцией в неё вошли два новых массива: обширный раздел «Флоренский-филолог», выросший из работ начала 1980-х годов над трактатами «Мысль и язык», и глава «Ночной Флоренский», вызванная публикацией в 2010 году переписки Флоренского с В. В. Розановым. Поэтому перед нами не монография, написанная на одном дыхании, а своего рода итог почти сорокалетнего диалога исследовательницы со своим героем, в котором статьи разных лет — из «Вестника РХД», «Вопросов философии», будапештской Studia Slavica Hungarica, венского славистического альманаха, журнала «Звезда» — собраны в три раздела и снабжены новыми отсылками. Именно третий раздел, посвящённый Флоренскому как мыслителю о слове и имени, составляет смысловую сердцевину книги и, как будет показано ниже, придаёт формуле «казус Флоренского» её настоящую остроту.
Чтобы понять, в чём заключается этот казус, нужно вспомнить контекст. Бонецкая принадлежит к поколению, которое открывало для себя русскую религиозную философию в позднесоветские годы, когда машинописи Флоренского переходили из рук в руки, а их публикация за рубежом была делом небезопасным. Автор сама рассказывает, что готовила к печати тексты «Мысли и языка», переправленные «с немалым риском» в Европу и изданные в Будапеште, и сознательно сохраняет ссылки на рукописи как знак самой первой рецепции этих трудов христианской молодёжью в атмосфере догматизированного марксизма. В те годы Флоренский воспринимался как символ сопротивления: учёный в подряснике, читающий лекции во ВХУТЕМАСе, отказавшийся снять сан и погибший в лагере. Позднее, уже в постсоветскую эпоху, этот образ застыл в агиографическом глянце, который Бонецкая язвительно называет помесью жития и советского романа о положительном герое. Главный вызов, на который отвечает книга, таким образом, двойной: с одной стороны, это вопрос о том, принадлежит ли Флоренский церковной, святоотеческой традиции или «двоящейся» (автор отсылает к Иак 1:8) мысли Серебряного века с её новым религиозным сознанием; с другой — вопрос о том, что представляет собой его учение о слове, которое сам он считал делом своей жизни. Название книги указывает на эти два полюса. Логос означает и Христа, Второе Лицо Троицы, и человеческое слово, к которому Флоренский был обращён как любитель слова — и с большой, и с малой буквы; София означает платоническую и гётевскую линию, его космическую и эстетическую мистику. Метод аргументации Бонецкой можно назвать типологическим и вместе с тем разоблачительным: она ищет за публичным, «дневным» дискурсом Флоренского его мифологическое, оккультное или гностическое ядро, сопоставляя его тексты с Гёте и Штейнером, с Вяч. Ивановым и Мережковскими, с Потебней и Бахтиным, а его частные письма — с академическими сочинениями. Мерилом же оценки служит святоотеческая аскетика с её покаянием, молитвой как обращением к Богу на «Ты», Евхаристией и личной встречей со Христом.
Первый раздел, «Опыт биографики», задаёт рамку всей книги, и его стоит изложить сжато, поскольку его основные мотивы затем возвращаются в филологических главах. Большой очерк «Павел Флоренский: судьба и её преодоление», написанный в первой половине 1980-х годов, строится на теории трёх уровней жизни: поверхностной биографии, области случая; судьбы как «формы» жизни, которую автор связывает со звёздным влиянием и видит доступной трагедии и портрету; и духа, тонкой струйки богообщения, ради которой человек должен подчинить себе биографию и судьбу. Хронологический очерк показывает цепь метаморфоз Флоренского от физико-математического идеализма к Церкви, причём автор подчёркивает, что к вере его привели не чувство греха, как Августина, и не ужас, как Паскаля, а жажда познания. Центральная схема очерка — Флоренский как тип Фауста, понятый не как оценка, а как метафизическая форма, способная воплощаться «от чернокнижника до святого тайнозрителя». Отсутствие текстов о молитве, Троица как предмет познания, а не призывания, превращение Церкви в лекциях по философии культа в «завод» по «производству святынь», замена молитвы заклинанием и почти полное молчание о Евхаристии — таковы черты этого фаустовского облика. Итог ранней характеристики жёсток: знаток мировых тайн, по мысли автора, не годится в духовные наставники, на которых можно опереться. Однако очерк 1980-х годов завершается примирением: второй, высший прообраз жизни Флоренского — преподобный Сергий Радонежский, а «Столп и утверждение Истины» прочитан как рассказ о подвиге Сергия на модернизированном богословском языке; мученическая кончина, по мысли автора, позволила Флоренскому освятить в себе своего «внутреннего Фауста». Совсем иначе звучит глава «Ночной Флоренский», написанная в 2017 году. Переписка с Розановым представлена в ней как «протофеномен» эпохи и как документ своеобразного «русского психоанализа»: в ней Флоренский предстаёт архаичным эллином и египтянином, апологетом «святой плоти», автором чудовищных высказываний времён дела Бейлиса, которые Бонецкая без колебаний называет человеконенавистническим антисемитизмом. «Столп» в этом свете прочитан как эзотерическая книга с тремя потаёнными пластами — изоморфизмом житию Сергия, скрытой связью с «Третьим Заветом» Мережковских и гомоэротической «античной школой», — а реконструированная «ночная» христология Флоренского, по мнению автора, ведёт к образу Бога, нуждающегося в крови жертв. Читатель сразу ощущает, что две части первого раздела написаны разными людьми или, точнее, одним человеком в разные эпохи своей жизни, и это напряжение станет одной из главных проблем книги.
Второй раздел, «Конкретный идеализм», объединяет четыре статьи, излагающие мировоззрение Флоренского в философском ключе. В главе о новом религиозном сознании автор, опираясь на Флоровского, Хоружего, писавшего о магическом православии Флоренского и Бердяева, разбирает созданные Флоренским портреты подвижников — преподобного Сергия, старца Исидора, архимандрита Серапиона Машкина, о. Алексея Мечёва — и показывает, что его антропологический идеал далёк от святоотеческого; особенно глубок здесь разбор статьи о Мечёве, где Бонецкая защищает покаяние как само существо церковной жизни и напоминает, что у достигших святости покаяние не прекращается, а безмерно усиливается. Глава «Русское гётеанство» — самая вдохновенная в книге: автор показывает, как Флоренский в эссе «Небесные знамения» находит в закатном небе Сергиева Посада тот цветовой протофеномен, которого не нашёл Гёте, и как поздняя софиология Флоренского переходит от эзотерической «голубой» Софии к Софии закатного неба; здесь же «конкретный идеализм» представлен как русская феноменология, а расчистка иконы уподоблена гуссерлевой редукции. Глава «Homo faber и homo liturgus» реконструирует по «Водоразделам» философскую антропологию Флоренского: человек рассмотрен у него только «в порядке природы», но никогда «в порядке свободы», тело и имя составляют полюса его учения, культ понят как катарсис, отменяющий запреты, а в философии культа, по мысли автора, нет Христа — действителен лишь Его евхаристический образ. Наконец, глава «Преодоление символизма» отличает трезвое, методическое созерцание Флоренского от экстатической мистики символистов и сближает его с «духовной наукой» Штейнера под общим именем гётеанства. Все эти главы служат как бы подготовкой: в них выясняется, что за образом, иконой, телом и культом у Флоренского стоит одна и та же интуиция — реальное присутствие идеи в явлении, ноумена в феномене. Сам Флоренский, как напоминает Бонецкая, признавался, что всю жизнь думал об одном — о символе. Но символ в его мире прежде всего есть слово и имя, и потому книга закономерно переходит к своему третьему, наиболее весомому разделу.
Раздел «Флоренский-филолог» открывается главой «Слово в философии языка П. А. Флоренского», где автор вводит читателя в атмосферу эпохи, для которой слово было едва ли не любимейшей категорией. Вслед за В. Эрном Бонецкая предлагает назвать деятельность целого поколения русских философов борьбой за Логос и показывает, что исходной точкой филологии Флоренского была его лекция 1909 года «Общечеловеческие корни идеализма», где магическое мировидение — удвоение бытия, «брак» мага с природой, слово как элементаль, формула «Numina — Nomina — Omina rerum» — описано с откровенной симпатией. Эта интуиция, по наблюдению автора, почти без изменений переходит в философию языка 1920-х годов. Второй источник — имяславские споры, вызванные книгой схимонаха Илариона «На горах Кавказа». Бонецкая излагает историю спора, в котором афонские монахи разделились на имяславцев и имяборцев, а позиция С. В. Троицкого и архиепископа Никона стала позицией Синода, и называет сам спор схоластическим по существу, лишь вскрывшим внутреннее неблагополучие Церкви. Отношение Флоренского к историческому имяславию она описывает как двойственное: он редактировал «Апологию» Булатовича и резко полемизировал с архиепископом Никоном, но видел низкий философский уровень монахов, а в письме к имяславцам 1923 года, когда позднее движение уже сделало Имя идолом, высказал формулу «Имя есть Бог, но Бог не есть Имя», фактически порвав с ним. Собственная оценка автора, вынесенная в примечание, резче оценки самого Флоренского: «Само обсуждение проблемы имени свидетельствует о глубоком упадке созерцательной способности человека XX века, когда рефлексия становится на место живого созерцания, а Личность подменяется Именем». Эта фраза, пожалуй, лучше всего выражает богословский нерв третьего раздела: для Бонецкой опасность не в почитании имени как такового, а в смещении центра тяжести с Личности, к которой обращена молитва, на слово, которым можно оперировать. Далее следует последовательный разбор «Мысли и языка». Две гносеологические главы представляют науку как символическое описание, а философию платоновского типа — как умную медитацию и эротический диалог мысли с тайной мира; «Антиномия языка» раскрывает язык как одновременно неподвижное, логическое и текучее, творческое начало; глава «Термин», в которой термин понят как «свившийся» закон, относительный максимум мысли, названа самым блестящим достижением Флоренского. Но уже в «Строении слова», где фонема, морфема и семема описаны как костяк, ткани и душа живого организма, автор видит выход из философии в область мифологически-оккультную, а «Магичность слова» и «Имяславие как философская предпосылка» образуют диптих о субъективной, энергетической и объективной сторонах слова. Итог главы взвешен: Флоренский перенёс паламитское различение сущности и энергий на тварный мир, понял имя как сущность, раскрываемую своей энергией, и тем объединил интуиции имяславцев и имяборцев в некоем синтезе реализма и номинализма, а категория символа как бытия, которое больше самого себя, стала тем, чего не хватало афонской полемике.
Вторая глава раздела, «П. А. Флоренский-филолог», понимает филологию в исходном смысле — как любовь к слову, которая, по мнению автора, пронизывает всё мировоззрение Флоренского, от его священства как служения Богу Слову до интереса к самому обыденному слову, хотя ход его мысли развивается, по словам автора, «скорее, эллинистическом ключе», а не специально в христианском. Бонецкая разбирает ранние литературоведческие опыты 1904–1905 годов — статью о спиритизме как антихристианстве, где «Лествица» Миропольского осуждена, а «Северная симфония» Андрея Белого принята как мистическое христианство; статью о флоберовском Антонии; толкование «Гамлета», в котором принц медлит под влиянием голоса Христа, — и находит в последнем методологическую ошибку: персонаж принят за живого человека, а религия Шекспира подменена святоотеческим христианством. Здесь же звучит центральный биографический тезис раздела: «воля к православию» молодого Флоренского затронула лишь идеологический, поверхностный уровень его сознания, тогда как глубины его души были пронизаны оккультическим духом. Самое запоминающееся место главы — разбор «Строения слова», где слово «кипяток» превращается в демона-попрыгунчика, «господин Кипяток», душу кипящей жидкости, и где филология, по выражению автора, неотвратимо трансформируется в демонологию; к этому Бонецкая присоединяет детские воспоминания Флоренского об эльфах и маленьких существах в звоне подвесок люстры и делает вывод о врождённой языческой мифологии, втиснутой в аскетические рамки церковности. Отсюда её итоговая формула: «Возрастание в мистическом познании — вот то, чего искал Флоренский в Церкви, и священство для него было эквивалентом теургии и посвящения». Флоренский предстаёт не философом в строгом смысле, а «учитель тайноведения», а его теория имён собственных — имя как тончайшая оболочка духа, вселяющаяся в человека при крещении или постриге, — понята как торжество оккультического реализма, тем более что сами разборы восемнадцати имён во второй части «Имён», по наблюдению автора, очень похожи на толкования астрологической карты рождения.
Третья глава, «Об одном скачке в русской философии языка», на мой взгляд, концептуально лучшая в книге. Сопоставляя две книги с одинаковым названием — «Мысль и язык» А. А. Потебни и «Мысль и язык» Флоренского, — Бонецкая показывает «скачок» от позитивизма XIX века к платоническому, онтологическому знанию XX века. Флоренский глубоко чтил Потебню, видевший в нём «святого от науки», и взял у него трихотомию слова, понятие внутренней формы, этимологический метод, мысль о произведении как развёртывании одного образа. Но там, где Потебня видел взгляд тёмных веков в формуле «слово есть самая вещь», Флоренский сделал её центром своей теории; там, где у Потебни человек окружён облаком собственных представлений, у Флоренского смотрят друг другу в глаза лики Человека и Природы; там, где для Потебни понимание всегда есть одновременно непонимание, Флоренский верит в преодоление замкнутости личности силой внутреннего общения. Автор обращает особое внимание на церковное измерение этой этики общения, опирающееся на Павлово учение о Церкви как Теле Христовом, и тут же отмечает раздвоенность: в «Магичности слова» общение предстаёт как магическое воздействие, а слово — как «одический сгусток». Именно в этой главе звучит одно из самых проницательных суждений книги: «Вообще, на наш взгляд, познавательный пафос был главным двигателем жизни и творчества Флоренского, — не поиски спасения, не молитва, что можно было бы ожидать от носителя священного сана». Здесь же Бонецкая формулирует широкий тезис, выходящий за пределы монографии: дух Соловьёва, Флоренского, Булгакова и Мережковского отличает от настроя церковных писателей близкой эпохи — святителей Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника, праведного Иоанна Кронштадтского — именно гностическая тенденция их воззрений.
Четвёртая глава, «Имя — образ — произведение», переносит разговор в область эстетики и теории литературы. Автор начинает с эстетизма «Столпа», где красота становится критерием праведности церковной жизни, святоотеческое учение о свете истолковано в духе неоплатонической эстетики, а Дух Святой понят как предмет и орган созерцания прекрасного; присоединяясь к критике Флоровского, Бердяева и Е. Трубецкого, Бонецкая видит в этом взгляд на Церковь извне, «с позиции третьего лица», и делает решительный вывод, что в «Столпе» не отразилась экзистенциальная жизнь Церкви с её покаянием и молитвой. Культ формы, восходящий к студенческой работе об идее прерывности и к пифагорейским числам, прослежен по всем ступеням бытия: от Троицы, о которой Флоренский мог сказать, что если есть рублёвская «Троица», то есть Бог, через Софию, персонифицированную по новгородской иконе как Ангел-Хранитель твари, к человеку, чьё лицо должно стать ликом. Эстетизация святости, по меткой антитезе автора, означает, что вместо древнего церковного «святой спас свою душу» звучит новое, упадочное «святой сделал своё лицо ликом». Богослужение у Флоренского — синтез искусств и музыкальная драма, восходящая к священной трагедии Эллады, так что эстетическое порождает религиозное, а не наоборот. Особенно ценна для богословского читателя развёрнутая сноска, где теория иконы Флоренского («икона есть сам святой») сопоставлена с булгаковским учением об иконе как иероглифе имени: первая, по Бонецкой, тяготеет к языческому фетишизму, от которого Флоренского удерживает лишь его виртуозная диалектика, вторая в пределе имеет протестантскую природу. Разделы о философии языка и поэтике возвращаются к замыслу «Водоразделов» как платонизма, истолкованного мифологически, где идеи суть живые существа, и к интуиции символа, которая делает философию Флоренского диалектикой границы — иконостаса, имени-моста, храма-лестницы. Поэтика «Имён» сопоставлена с «Заветами символизма» Вяч. Иванова: художник для Флоренского — посвящённый, знающий имя, автор и читатель — «гениальные каббалисты», а чтение — каббалистическая медитация; главным, если не единственным источником этой герменевтики названа «Космогония Моисея» Фабра д’Оливе. Здесь же — одна из самых человечных страниц книги: отказываясь принять суровый суд Флоренского над Блоком, Бонецкая говорит, что христианский мыслитель увидит во многих стихах поэта указание на его «личный крест» как залог искупления, и спрашивает, не даёт ли сам Флоренский, находившийся в очень непростых отношениях с Церковью, повода подойти к нему с теми же мерками. Завершающие пункты главы сравнивают Флоренского с символистами, у которых символ остаётся тусклым стеклом, тогда как у него доходит до тождества с символизируемым, с футуристами и формалистами, на которых он смотрел как посвящённый на профанов, и с Бахтиным, у которого слово остаётся высказыванием лица, тогда как Флоренский выводит слово из культуры в природу и превращает филологию в раздел натурфилософии.
Пятая глава, «О филологической школе П. А. Флоренского», рассматривает «Философию имени» А. Ф. Лосева и одноимённую книгу С. Н. Булгакова как два пути развития интуиций учителя. Школа, по мысли автора, существовала не формально, а в глубинном смысле: Флоренский — учитель-визионер, Лосев — ученик-систематик, Булгаков — ученик сыновнего типа; картину М. В. Нестерова «Философы» Бонецкая толкует как разговор духовного отца с сыном. «Философия имени» Лосева предстаёт диалектической логизацией мифа «слово есть сама вещь»: оккультные интуиции учителя о слове-организме и слове-семени Лосев облёк в «стальной логический каркас», но за этой схоластической постройкой автор вскрывает мифы о просвещении тьмы светом, о творении не из ничего и о возвращении твари к Творцу. Богословски наиболее острое место главы — анализ лосевской пентады: поскольку логос выделен у Лосева из эйдоса, Христос, по выводу Бонецкой, оказывается не Второй Ипостасью, а лишь высшим эоном среди прочих, что означает переход на гностически-арианские позиции. Ученик, напоминает автор словами Мф 10:24, не больше своего учителя: христологии нет и в «Столпе», с его двумя полюсами — Троицей и Софией, — а факт Боговоплощения Флоренский догматически никогда не осмыслял. При этом Бонецкая честно отмечает, что вершиной лосевской диалектики оказывается имя Иисус как последнее основание любого имени существительного и что Лосев прямо ссылается на Деян 4:12. Вторая часть главы, посвящённая Булгакову, построена по схеме отношения Аристотеля к Платону: книга Булгакова, выросшая из доклада в защиту имяславия, подготовленного для Собора 1917 года, названа шедевром, хотя и откровенно вторичным. Здесь же дан наиболее подробный в книге очерк афонских споров — от аскетической традиции Нила Сорского и Игнатия Брянчанинова до вооружённого насилия и вывоза с Афона около тысячи монахов. Вопрос «Бог ли — имя Божие?» автор считает некорректным, оба ответа недостаточными, а итог формулирует с горечью: меньше всего в этих спорах было христианской любви и смирения. Булгаковская онтология слова, где человек — лишь рупор говорящего космоса, а местоимение «я» понято как мистический указательный жест, вызывает у Бонецкой уважение, тогда как его учение об имени Божием как словесной иконе Божества оказывается почти тождественным позиции имяборца Троицкого; в булгаковском иероглифе она видит тонкое имяборчество, а саму книгу предлагает назвать скорее «Философией именования». Здесь же, в полемике с Флоренским, считавшим «я» признаком прелести, автор защищает экзистенциальное «я» молитвы, предстоящее Богу, и называет Псалтирь древнейшим свидетельством личного религиозного переживания.
Заключительная глава, «Серебряный век как критика языка», расширяет перспективу до всей эпохи и по тону заметно отличается от предыдущей: повествование ведётся от первого лица, оценки становятся резче. Новое религиозное сознание, по мысли автора, требовало нового языка, и ницшевская переоценка ценностей превратилась в критику языка. Последовательно разобраны предтеча этой критики Соловьёв с его этимологиями, Лев Шестов, упразднивший этику ради «великой и последней борьбы», Мережковский, переплавлявший понятия богословия по дихотомиям Христа и Антихриста, духа и «святой плоти», и, наконец, Бердяев с его войной против «объекта» и мечтой об общении как Царстве Божием, которой автор справедливо противопоставляет трезвое сомнение: бессмертие слишком великая проблема, чтобы решаться «росчерком экзистенциалистского пера». Но центральное место занимает подраздел «Филология Флоренского как инструмент церковного „обновления“». Флоренский, исполняя роль священника, имел, по словам автора, характер «революционера, бунтаря, экспериментатора», чей замысел 1904 года «довести до мистерий» православный культ сменился позднее охранительным переосмыслением существующих обрядов. «Столп» уподоблен динамитному заряду под историческую Церковь, стилизованным под школьное богословие; автор показывает, как у апостола Павла (1 Тим 3:15–16) «истина» означает учение, зачаток догмата о Боговоплощении, тогда как у Флоренского Истина становится именем Божиим и появляется в рассуждении как deus ex machina, и делает вывод о Церкви «Столпа» как о Церкви постхристианских времён. Доклад «Магия слова», в котором магия определена как общение живого человека с живой природой, и лекции по философии культа, где молитвы приравнены к заклинаниям, а Псалтирь названа заклинательной книгой, вызывают у автора решительный богословский протест. Опираясь на о. Александра Меня, видевшего в магизме самое резкое противоречие религии, Бонецкая напоминает, что господствующий тип богослужебной речи — смиренная просьба грешника, что священник лишь «свидетель» действия Божия, что имя «раб Божий» исключает волю к власти, а кенозис, смирение и Крест — ключевые слова христианства. Её итог стоит привести полностью: «Есть ли церковная магия, нет ли её — важна не она, но личная встреча со Христом». Этой фразой, по существу, разрешается и формула «казус Флоренского»: для автора главный вопрос о нём — не вопрос о гениальности или эрудиции, а вопрос о том, ведёт ли его слово к живому Слову.
Первыми читателями этой книги станут исследователи русской религиозной философии и истории Церкви начала XX века, для которых она незаменима как свидетельство одного из первых исследователей рукописного наследия Флоренского и как систематическое изложение его филологических трудов, плохо известных даже профессионалам. Студентам богословских учебных заведений третий раздел даст ясное и подробное введение в имяславские споры, в соотношение паламитского учения об энергиях с философией имени и в различие трёх философий имени — Флоренского, Лосева и Булгакова, — изложенное по оси Платон — Аристотель. Филологам и теоретикам литературы будет полезно сопоставление Флоренского с Потебней, Ивановым, формалистами и Бахтиным. Пастырям книга может послужить серьёзным предостережением против некритического увлечения модными фигурами Серебряного века и вместе с тем напоминанием о том, чем молитва отличается от заклинания, а таинство — от технического рычага. Для евангельского читателя, воспитанного на приоритете Писания и личной веры, особенно ценна защита молитвы как обращения к свободной Личности и подчёркнутый христоцентризм итоговых страниц; однако мирянам без подготовки книга дастся трудно: она требует знакомства с Гёте и Штейнером, с историей русской философии, с самими текстами Флоренского, а частые повторы и обилие пространных цитат могут утомить неискушённого читателя.
Сильные стороны книги очевидны. Это прежде всего редкое сочетание глубокого знания источников, включая рукописи и недавно опубликованную переписку, с богословской бдительностью. Бонецкая не позволяет обаянию Флоренского заслонить вопрос об истине: она видит, что в его лекциях о культе почти нет Евхаристии, что молитва в них подменена заклинанием, что в его антропологии нет свободы, а в «Столпе» нет христологии в собственном смысле. Её критика магизма проведена с христоцентрических позиций и потому убедительна для читателя любой исповедной традиции: молитва — это просьба, исход которой не гарантирован, а сила Божия совершается в немощи. Разбор главы «Термин», сопоставление с Потебней, анализ лосевской пентады, острое противопоставление иконологии Флоренского и Булгакова — всё это работы высокого аналитического уровня. Нельзя не оценить и той честности, с какой автор признаёт достоинства своего героя — смелость его мысли, антипозитивистский пафос, неповторимость его теории слова в эпоху господства формализма, — а также того евангельского великодушия, с каким она защищает Блока от фарисейского суда. Наконец, ценно и то, что книга выносит на свет тёмные стороны мировоззрения Флоренского, включая антисемитизм переписки, а не замалчивает их ради благочестивого образа.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения. Первое касается её композиции. Собранная из статей, написанных с 1980-х по 2018 год, она так и не была сведена в единое целое: одни и те же цитаты и сюжеты — «брак» мага с природой, «господин Кипяток», Мариула, история с Миропольским и Белым, афонские споры — повторяются по три-четыре раза, а оценки, данные в разных главах, плохо согласуются. Флоренский то ученик преподобного Сергия, сумевший освятить в себе внутреннего Фауста, то, по выражению автора, искусный мистификатор и софист, под видом диссертации обнародовавший языческие мерзости; его антропологии то нет, то она предстаёт стройным философски-оккультным учением; он то оккультист, то трезвый созерцатель, которого «трудно назвать мистиком». Автор утверждает, что новое знание не разрушает прежней концепции, но читатель так и не получает ответа, какая из двух оценок окончательна. Следует также сказать, что в доступном нам электронном экземпляре издания 2023 года многочисленны выпавшие страницы и обрывы текста на стыках листов, особенно в главах «Ночной Флоренский», «Имя — образ — произведение», в разделе о Булгакове и в заключительной главе, так что некоторые ходы мысли (начало подразделов о символистах и о Бердяеве, часть разбора Фабра д’Оливе) восстанавливаются лишь по контексту; к тому же выходные сведения указывают на воспроизведение макета 2018 года без существенной переработки.
Второе возражение касается метода. Герменевтика подозрения, при которой святоотеческий слой «Столпа» объявляется маскировкой, а частные, нередко полушутливые письма к Розанову — подлинным учением, есть ход рискованный. Отождествление паука из видения 1911 года с «Самим Богом», реконструкция гомоэротической подоплёки глав «Дружба» и «Ревность», тождество «Церкви» «Столпа» с «Нашей Церковью» Мережковских опираются на намёки и терминологические переклички, которых для столь тяжёлых обвинений недостаточно. Тезис о том, что в лагерные годы Флоренский окончательно порвал с православием, основан на тексте «Предполагаемое государственное устройство в будущем», написанном в заключении, в обстановке следствия ОГПУ, и использовать его без источниковедческих оговорок нельзя. Утверждение, что в «Столпе» нет покаяния и молитвы, преувеличено: главы «Грех» и «Геенна», проповеди, наконец, признаваемый самим автором живой молитвенный опыт «Иконостаса» говорят об обратном. Есть и неточности: различение сущности и энергий не впервые вошло в богословие у Паламы, а восходит к каппадокийцам и преподобному Максиму Исповеднику; категоричность суждения о Фабре д’Оливе как едва ли не единственном источнике каббалистической герменевтики Флоренского плохо согласуется с признанием автора, что она знала его лишь в вольном русском переложении.
Третье и, пожалуй, самое существенное с евангельской точки зрения возражение относится к собственной богословской позиции автора. Обличая оккультизм Флоренского, Бонецкая сама не свободна от языка, которого не приемлет библейская вера: в теории судьбы она говорит о видении судьбы, доступном, помимо астрологии как «более или менее точной науки», искусству, а звёзды называет посредниками Промысла; гётеанство и «духовную науку» Штейнера она оценивает с явной симпатией, а одно из прозрений Флоренского о Софии называет открытием философским или, может быть, точнее, теософским; оккультные способности Флоренского и медиумическое творчество Соловьёва подаются как несомненные факты, хотя Писание учит не исследовать подобные явления с почтительным любопытством, а отвергать их (Втор 18:10–12). Отзвуки «эзотерического» мифа о просвещении тьмы светом автор слышит в Евангелии от Иоанна, хотя пролог Иоанна гораздо естественнее читать на фоне ветхозаветного учения о Слове и Премудрости, а не гностических воззрений. Особенно тревожны рассуждения о жертве: справедливо отвергая чудовищный миф о Боге, жаждущем крови, Бонецкая опирается на пророческую критику жертвоприношений (Ис 1:11) так, что под удар попадает уже не только фантазия Флоренского, но и само апостольское учение о Христе как жертве умилостивления (Рим 3:25; Евр 9:11–14; 1 Ин 2:2). Евангельское богословие отличает искупительную жертву Сына, принесённую по любви Отца (Ин 3:16), от языческой логики умилостивления разгневанного божества, и было бы полезно, если бы автор провела это различие ясно. Наконец, решающий критерий Бонецкой — «личная встреча со Христом» — глубоко верен, но в книге он остаётся скорее интуицией благочестия, чем развёрнутым богословским принципом: почти не звучит тема Писания как нормы, по которой проверяются и мистические прозрения, и церковное предание, ничего не сказано об оправдании верой, о том, что встреча со Христом совершается через слово Евангелия, услышанное и принятое верой (Рим 10:17). Между тем именно здесь лежит наиболее естественный ответ на «казус Флоренского»: Логос, которого искал Флоренский в стихиях, именах и обрядах, открылся в Слове, ставшем плотью (Ин 1:14), и в имени, о котором сказано, что нет другого имени под небом, которым надлежало бы нам спастись (Деян 4:12), — не как в магической силе, а как в Личности, к Которой обращаются с покаянием и верой.
Книга Натальи Бонецкой — труд неровный, многослойный и в лучших своих страницах глубокий. Она не столько даёт окончательный приговор Флоренскому, сколько вскрывает драму целой эпохи, искавшей Логос в слове и Софию в природе и слишком часто забывавшей о том, что Слово есть прежде всего Личность. Читателю богословского клуба, готовому к вдумчивой и критической работе, этот труд даст не только обширное знание о Флоренском-филологе, о философии имени и об имяславских спорах, но и повод заново продумать, чем христианская молитва отличается от магического слова и почему вера, по словам самого автора, держится не на тайнах мира, а на встрече со Христом.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!