Книга Дитриха Бонхёффера, известная русскому читателю под названием «Хождение вслед» (в оригинале Nachfolge), принадлежит к тем немногим богословским сочинениям XX века, которые давно перешагнули границы конфессии, школы и даже эпохи и стали частью общего христианского наследия. Она вышла в мюнхенском издательстве «Кайзер» незадолго до Рождества 1937 года, и уже сама эта дата многое объясняет в её тоне. Автору был тридцать один год; за плечами у него были блестящая берлинская диссертация о Церкви как общности святых, работа пастором в Барселоне и Лондоне, год учёбы в Нью-Йорке, лишение права преподавать в Берлинском университете и несколько лет борьбы внутри Германской евангелической церкви. Летом 1933 года «Немецкие христиане», видевшие в подъёме национал-социализма событие едва ли не религиозного значения, пытались ввести в церковь так называемый арийский параграф, по которому пасторов еврейского происхождения отстраняли от служения. В ответ возникли Союз пасторов, затем Исповедующая церковь с её Барменской декларацией (май 1934 года), где было исповедано, что Иисус Христос, как Он засвидетельствован в Писании, есть единое Слово Божие, которое Церковь должна слушать в жизни и смерти, и Далемский синод (октябрь 1934 года), давший этой церкви собственное устройство и собственную подготовку пасторов. Именно Бонхёфферу поручили одну из её пасторских школ. Весной 1935 года небольшая группа кандидатов собралась сначала в Цингсте на Балтике, а затем в старом поместье в Финкенвальде близ Штеттина. Как сказано в послесловии к русскому изданию, каждый выпуск насчитывал двадцать–тридцать слушателей. Там Бонхёффер завёл жизнь, необычную для немецкого протестантизма тех лет: общая молитва утром и вечером, ежедневное размышление над одним и тем же отрывком Писания, исповедь друг другу, «братский дом» для тех, кто оставался при семинарии. Лекции о Нагорной проповеди и о призыве Христа, которые он читал своим студентам, стали основой книги. Осенью 1937 года гестапо закрыло семинарию, и «Хождение вслед» вышло в свет почти одновременно с её закрытием, как завещание общины, у которой отняли дом. Через восемь лет, 9 апреля 1945 года, автора повесили во Флоссенбюрге за участие в заговоре против Гитлера, и книга, задуманная как толкование Евангелия, получила печать мученичества.
Главная задача, которую ставит перед собой Бонхёффер, обозначена уже в предисловии. В годы «церковного обновления», когда за лозунгами церковной борьбы слышна тоска «к самому Иисусу», он хочет спросить не о том, чего хочет тот или иной церковник, а о том, чего хочет от нас Христос. Это и обвинение, и покаяние. Лютеранская церковь, по его убеждению, обладает безупречным учением об оправдании одной благодатью, но это учение, оторванное от жизни, превратилось в формулу, которая освобождает человека от следования за Христом. Церковь, крестившая и конфирмовавшая целый народ без вопросов и условий, оказалась бессильна, когда этот народ потребовал от неё признать над собою иного господина. Вопрос, который Бонхёффер считает решающим, звучит просто: как нам сегодня жить по-христиански. Метод его ответа столь же прост и столь же неудобен для академического богословия. Это не система и не историко-критический комментарий, а медленное, настойчивое, почти проповедническое чтение евангельских текстов о призыве (призвание Левия, трое желающих идти за Иисусом из девятой главы Луки, богатый юноша, слова о кресте из восьмой главы Марка), затем Нагорной проповеди и наставления двенадцати апостолам из десятой главы Матфея и, наконец, посланий Павла. Бонхёффер всё время спорит с привычными толкованиями, прежде всего с теми, что сложились в его собственной лютеранской традиции, и спорит изнутри неё, постоянно ссылаясь на Лютера против его наследников. Автор послесловия к русскому изданию верно замечает, что эту книгу нужно читать медленно, возвращаясь к прочитанному и держа под рукой Библию. Её сила не в отдельных тезисах, а в их нагнетании, в том, как одна и та же мысль, повернувшись новой гранью, снова и снова ударяет по совести читателя.
Первая глава, «Дорогая милость», по праву стала самым знаменитым текстом Бонхёффера. Стоит сразу отметить особенность русского перевода: немецкое Gnade передано здесь словом «милость», а не привычным «благодать», поэтому знаменитая антитеза звучит как «дешевая» и «дорогая милость». Глава открывается фразой, похожей на боевой приказ: «Дешевая милость — смертельный враг нашей Церкви. Сегодня мы сражаемся за дорогую милость.» Дешёвая милость описана в ней как бросовый товар с неистощимого церковного склада, раздаваемый беспечно и расточительно. Это милость как учение, принцип и система, прощение грехов как всеобщая истина, с которой достаточно согласиться. Это оправдание не грешника, а греха, проповедь прощения без покаяния, причастие без исповедания, крещение без надзора общины; в конечном счёте это милость без хождения вслед, без креста и без живого вочеловечившегося Христа. Дорогая милость, напротив, есть сокровище, спрятанное в поле, ради которого человек с радостью продаёт всё, что имеет, и призыв, в ответ на который рыбак оставляет сети. Она дорога, потому что зовёт идти вслед, и она милость, потому что зовёт идти вслед Иисусу Христу; дорога, потому что стоит человеку жизни, и милость, потому что только она и дарит жизнь; дорога, потому что осуждает грех, и милость, потому что оправдывает грешника. И прежде всего она дорога потому, что дорого стоила Богу: Он отдал за нас Сына. Затем Бонхёффер излагает в сжатом виде всю историю Церкви, и это едва ли не лучшая часть главы. Когда мир стал христианским, милость сделалась его общим достоянием и начала доставаться дёшево. Монашество было живым протестом против обмирщения, но, оставшись на окраине Церкви, превратилось в особый подвиг немногих и тем самым невольно оправдало посредственность остальных: появилась двойная норма христианского послушания. Лютер прошёл через монастырь и потерпел на этом пути крушение; ему открылось, что бегство монаха от мира было утончённейшей формой любви к миру и что хождение вслед есть заповедь для всех христиан, а не заслуга избранных. Поэтому его возвращение в мир Бонхёффер называет самой грозной атакой на мир со времён раннего христианства: послушание, которое прежде упражняли в особых условиях монастыря, теперь нужно было прожить в повседневной работе, и, по его выражению, «началась рукопашная». Трагедия Реформации в том, что ученики Лютера повторили его слова «всё творит только милость», но вычеркнули из них то, что для Лютера разумелось само собой, а именно жизнь, отданную на послушание. Тонкость этой мысли Бонхёффер передаёт различением итога и предпосылки, которое заимствует у Кьеркегора. Слова Фауста о том, что знать нам не дано, истинны в конце жизни, проведённой в трудах познания, и становятся самообманом в устах студента, оправдывающего своё безделье после первого семестра. Так и с учением об оправдании: «Милость как предпосылка — это самая дешевая милость, милость как итог — дорогая милость.» Даже знаменитый совет Лютера грешить смело, но ещё смелее верить Бонхёффер защищает лишь как последнее утешение того, кто каждый день отрекается от греха и всё же отчаивается из-за своей неверности; как этический принцип эта фраза превращается в оправдание греха. Глава заканчивается горьким итогом: дешёвая милость победила, и крах организованной церкви, за который «мы сегодня расплачиваемся», есть её прямое следствие. Бонхёффер не боится сказать, что слово о дешёвой милости погубило больше христиан, чем любая заповедь о делах.
Вторая глава, «Призыв идти вслед», переводит этот диагноз в область библейского толкования. Над Левием, сидящим у сбора пошлин, звучит призыв, и без всякого промежутка следует послушание. Естественный разум хочет вставить между ними психологического или исторического посредника, спросить, не знал ли мытарь Иисуса раньше, но текст об этом упрямо молчит, потому что единственное основание этой встречи есть сам Иисус Христос. Он зовёт не как учитель и образец, а как Сын Божий, и потому у хождения вслед нет никакого «содержания», нет программы, идеала или жизненного плана: есть только связь с Ним. Отсюда принципиальный тезис главы, направленный против всякого «христианства идеи»: христианство без живого Христа неизбежно оказывается христианством без хождения вслед, а христианство без хождения вслед всегда остаётся христианством без Христа, мифом и идеей. Только Посредник, Богочеловек может позвать идти за собой; идея допускает знание и вдохновение, но не личное послушание. Разбор трёх учеников из девятой главы Луки показывает, как хождение вслед перестаёт быть собою: энтузиаст сам себя призывает и не понимает, что идёт за Распятым; второй ставит между собою и Иисусом святую обязанность похоронить отца, и Иисус властно встаёт даже над законом; третий говорит «разреши мне сперва» и тем превращает призыв в разумный человеческий план. Центральная мысль главы, вокруг которой с тех пор не утихают споры, состоит в том, что первый шаг послушания создаёт ситуацию, в которой вера становится возможна. Пётр должен выйти из лодки на зыбкую воду, иначе он не научится верить. Бонхёффер тут же расставляет предохранители: ситуацию веры создаёт не человек, а призыв; сама по себе она не имеет никакой ценности; первый шаг как внешнее дело остаётся мёртвым делом закона; бросивший пить пьяница освобождается от алкоголя, но не от самого себя. И всё же нужно держать вместе два одинаково истинных тезиса: «только верящий послушен, и только послушный верит». Первый без второго предаёт человека дешёвой милости, второй без первого предаёт его делам, и в обоих случаях это гибель. Пастырское значение этой диалектики Бонхёффер раскрывает в сцене, знакомой каждому служителю. Человек жалуется, что больше не может верить, что слово проходит мимо него, и пастырь, знающий лишь один тезис, капитулирует перед мнимой загадкой избрания. Поворот наступает тогда, когда пастырь перестаёт обсуждать вопросы собеседника, чтобы тем серьёзнее отнестись к нему самому, и говорит: у тебя в сердце есть место, где ты противишься призыву Христа, твоя беда — твой грех. История богатого юноши и параллельный ей разговор с законником перед притчей о самаритянине дорисовывают картину. Вопрос о вечной жизни, обращённый к «благому учителю», оказывается бегством от ясной заповеди. Встречный вопрос «какие?» уводит в мир «этического конфликта», в котором, по Бонхёфферу, звучит древнее «подлинно ли сказал Бог?». Вопрос «кто мой ближний?» он называет вопросом без конца, бунтом против самой заповеди. Ответ Иисуса один: ближний — это ты сам; иди и будь послушен в делах любви. Что такое послушание, человек узнаёт лишь повинуясь, а не спрашивая.
Глава «Простое послушание» представляет собой, пожалуй, самую острую полемику книги, и направлена она против изощрённой протестантской герменевтики, которая умеет любой ясный приказ Христа перетолковать в его противоположность. Иисус говорит «продай имение», а мы понимаем: можно спокойно владеть, лишь бы сердце не было привязано. Он говорит «не заботьтесь», а мы понимаем, что заботиться, разумеется, нужно, только внутренне свободно. Он говорит «подставь другую щёку», а мы понимаем, что настоящая любовь к брату может вырасти и в ответном ударе. Бонхёффер приводит ядовитую притчу о ребёнке, «вымуштрованном лжетеологией»: отец велит ему идти спать, а он рассуждает, что отец не хочет, чтобы он уставал, усталость лучше всего прогнать игрой, значит, на самом деле отец велел идти играть. Такого ребёнка отец наказал бы, и только с приказом Иисуса мы позволяем себе подобное. Бонхёффер не отрицает правды «парадоксального» понимания: в конечном счёте всё решает вера, а не бедность или богатство. Но такое понимание есть последняя, а не первая возможность христианского существования; право на него имеет лишь тот, кто когда-то принял заповедь буквально, и потому в парадоксальном понимании всегда должно содержаться буквальное. Где простое послушание принципиально устранено, там учение о милости становится ключом, которым человек распоряжается по своему усмотрению, и проблема хождения вслед оказывается проблемой герменевтической. Отсюда афоризм, бьющий в самое сердце либерального и ортодоксального протестантизма одновременно: «Принципиальная борьба против законничества есть верх законничества.» При этом Бонхёффер предостерегает и от обратной крайности. Раздача имущества может стать не послушанием Христу, а утверждением собственного, например францисканского, идеала бедности, и тогда человек ещё крепче попадает в плен к самому себе. Глава завершается изумлением учеников: если трудно богатому войти в Царство, то кто может спастись? Это значит, что богатые — все, и сами ученики тоже, и спасение в хождении вслед возможно только Богу.
В главе «Хождение вслед и крест» книга достигает предельной серьёзности. Бонхёффер различает страдание и отверженность: страдание может ещё вызывать сочувствие и иметь трагическое достоинство, но Христос должен быть отвергнут, а отверженность отнимает у страдания всякую честь. В этом и состоит крест. Тот, кто только что исповедал Иисуса Христом и назван камнем Церкви, первым прекословит Ему, и в этом Бонхёффер видит знак того, что Церковь с самого начала была шокирована страдающим Господом и сатана вошёл в неё через нежелание страдать. Поэтому «должно» страдания распространяется и на учеников. Здесь появляются самые проникновенные страницы книги. Самоотречение означает не набор аскетических упражнений, а знание только Христа, а не себя; глядя на Того, кто идёт впереди, ученик перестаёт видеть, как труден его собственный путь. Крест не тождествен повседневным горестям, которыми его подменило обмирщённое христианство: это страдание, вызванное только связью с Христом. Его не нужно искать, каждому он уже приготовлен и отмерен Богом, и всё же это один и тот же крест. Важнейшее уточнение состоит в том, что крест не ждёт христианина в конце пути: «крест — это не ужасный финал счастливой праведной жизни, нет, он стоит в начале общности с Иисусом Христом». Первое страдание ученика — сам призыв, вырывающий его из прежних связей, смерть ветхого человека, будь то уход апостолов от лодок или уход Лютера из монастыря в мирскую работу. Далее Бонхёффер говорит о ежедневной борьбе с грехом и о том страдании, которое состоит в несении чужой вины. Ученик носит бремена брата, и это не только его характер и участь, но и, в самом прямом смысле, его грехи. Нести их он может лишь прощая силою креста, и потому прощение грехов названо назначенным ученику Христовым страданием. Гефсиманская молитва истолкована с замечательной глубиной: чаша минует Сына именно потому, что будет выпита, страдание преодолевается только тем, что его несут. Бог есть Бог несения, и быть христианином значит нести. Глава завершается длинной цитатой из Лютера о пути креста, по которому Бог ведёт человека как слепого, вопреки его замыслам, подобно Аврааму, вышедшему, не зная куда.
Следующая глава, «Хождение вслед и одиночество», написанная на слова о ненависти к отцу и матери из четырнадцатой главы Луки, теснее всего связана с обстоятельствами 1937 года, хотя прямых политических указаний в ней нет. Призыв Христа делает ученика одиночкой: решение принимается одним человеком, и в этот час его не укроют ни отец, ни мать, ни жена, ни ребёнок, ни народ, ни история. Ключевое понятие главы — Посредник. Христос стоит не только между человеком и Богом, но и между человеком и человеком, между человеком и всей действительностью; с Его пришествием у нас больше нет непосредственного отношения ни к Богу, ни к миру. Даже в теснейших кровных узах, в брачной любви, в исторической ответственности перед народом между людьми стоит Христос, знают они об этом или нет, и Бонхёффер подводит итог предельно резко: «Непосредственность — это обман.» Нетрудно расслышать в этом прямой ответ на богословие «порядков творения», народности, крови и почвы, которое «Немецкие христиане» представляли как «богоданную действительность». Бонхёффер пишет, что нельзя по-настоящему благодарить за народ, семью и историю без глубокого покаяния, которое одно воздаёт честь Христу, и что путь к ближнему лежит только через Посредника, а потому общая молитва во имя Христа есть самая истинная общность. Две формы разрыва показаны на примере Авраама: явная, когда он оставляет отчий дом, и тайная, когда на горе Мориа между отцом и сыном обетования встаёт Бог и Исаак возвращается к Аврааму уже через Посредника. Бонхёффер предупреждает, что мы слишком охотно присваиваем себе вторую, «авраамову» возможность жить посреди благ мира, тогда как явный разрыв на деле легче тайного. Но тот же Посредник, который делает человека одиноким, основывает новую общность. Обетование о стократном воздаянии сопровождается словами «среди гонений», и Бонхёффер видит в нём обещание братства крестной общины: «Вступает в хождение вслед каждый в одиночку, но в хождении вслед никто не остается одинок.» Для читателя, знающего, что эти слова писались для двух десятков молодых пасторов, живших в Финкенвальде общей жизнью под постоянной угрозой ареста, эта фраза звучит не как отвлечённая экклезиология, а как свидетельство пережитого.
Толкование Нагорной проповеди, занимающее середину книги, автор послесловия считает её вершиной. Поскольку на сайте этому разделу и второй части посвящён отдельный разбор, ограничимся здесь его главной линией. Пятая глава Матфея прочитана как учение о «чрезвычайном» в христианской жизни. Блаженны ученики не за нищету и отречение сами по себе, а за призыв и обетование, из-за которых они живут в нужде; Бонхёффер резко отличает блаженства от их карикатуры в виде политико-социальных программ и замечает, что Антихрист тоже называет нищих блаженными, но ради отпора кресту. Слова о соли и свете обращены к видимой общине; бегство в невидимость есть отрицание призыва, и особенно опасна теология, которая называет себя богословием креста и под этим именем растворяет Церковь в мироподобии. Христос не отменяет Закон, а исполняет его, и праведность учеников, превосходящая праведность фарисеев, есть праведность самого Христа, дарованная в призыве и исполняемая в послушании. Антитезы о гневе, вожделении, клятве, возмездии и любви к врагам последовательно ведут к одному: всякая заповедь исполняется только в кресте. В разделе о клятве обращают на себя внимание слова о том, что присяга, желающая абсолютно связать христианина, для него ложь и что для христианина нет абсолютных земных связей. Немецкие читатели 1937 года, от которых государство требовало присяги фюреру, понимали их без пояснений. В разделе о возмездии Бонхёффер отвергает реформаторское различение между мною как частным лицом и мною как носителем должности, на котором держалось оправдание войны, и настаивает, что сопротивление злу через беззащитное страдание имеет основание только в кресте, а не в житейской мудрости. Кульминацией пятой главы оказывается греческое perisson, «особенное»: естественная любовь к своим одинакова у язычников и христиан, а христианское начинается там, где появляется любовь к врагу, политическому, религиозному и личному. Шестая глава уравновешивает пятую учением о скрытости: видимое должно оставаться скрытым от самого делающего, левая рука не должна знать, что делает правая, и молитва, пост и милостыня теряют награду в тот миг, когда человек становится зрителем самого себя. Седьмая глава отделяет общину учеников: у них нет права судить, к ближнему они идут только вместе с Христом и через молитву, их путь узок, а в последний день останется только одно слово: «Я тебя узнал». Наставление двенадцати из десятой главы Матфея прочитано как богословие служения: жалость Христа к народу, у которого нет пастырей, царственная бедность вестников, верность поручению, а не собственному рвению, и страдание, через которое распространяется весть.
Вторая часть, «Церковь Иисуса Христа и хождение вслед», отвечает на вопрос, который неизбежно возникает у читателя первой: как может призыв, обращённый к Левию и Петру во плоти, касаться нас, если Христос больше не проходит мимо наших прилавков? Бонхёффер отвечает, что все подобные вопросы фальшивы, потому что Христос жив и говорит в свидетельстве Писания, а Его призыв звучит в Церкви, в проповеди и таинствах. Отсюда крещение, понятое у Павла как аналог призыва, как разрыв с миром и смерть ветхого человека; тело Христово, которое есть сама община; видимая община, которая требует места на земле не только для богослужения и устройства, но и для всей повседневной жизни своих членов; святость, понимаемая как обособление от мира, общинная дисциплина и путь к последнему суду; наконец, образ Христа, в который преображается ученик. В этой части есть страницы, которые невозможно читать без волнения, если помнить об арийском параграфе. Бонхёффер пишет, что тот, кто допускает крещёного брата к богослужению, но в повседневной жизни отказывает ему в общности и презирает его, виновен перед самим телом Христовым; что склоняющий слух к голосу крови и своих симпатий грешит против таинств; что в общине нельзя спрашивать, еврей человек или грек. Книга, которая выглядит отвлечённым толкованием Писания, оказывается здесь исповеданием, произнесённым в конкретный исторический час.
Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего пастырям и проповедникам. Книга заставляет проверить, не стала ли наша проповедь раздачей дешёвой милости, и даёт словарь для разговора с людьми, которые «больше не могут верить». Сцена пастырской беседы из главы о призыве и требование держать вместе оба тезиса о вере и послушании принадлежат к лучшему, что написано о душепопечении в протестантской традиции. Евангельским церквам, выросшим из пиетизма и движений пробуждения, Бонхёффер опасен и потому особенно нужен: соблазн дешёвой милости знаком не только государственным церквам, но и общинам, где «принятие Христа» нередко сводится к однократному согласию с формулой, после которого жизнь продолжается по-старому. Студентам богословия книга полезна как образец того, как систематическое богословие вырастает из экзегезы и как учение Реформации об оправдании можно мыслить без отрыва от освящения. Историкам Церкви и всем, кто интересуется церковной борьбой в Третьем рейхе, «Хождение вслед» даёт ключ к богословским мотивам Исповедующей церкви и позволяет увидеть, как её противостояние режиму выражалось не столько в политических заявлениях, сколько в толковании Нагорной проповеди. Наконец, вдумчивый мирянин, который ищет не интеллектуальной игры, а ответа на вопрос, что значит быть христианином в мире, где за верность приходится платить, найдёт в этой книге собеседника, чьи слова подтверждены его жизнью и смертью. Читателю стоит, однако, быть готовым к тому, что язык книги нередко сгущён до афоризма, а аргументация держится на внутренней логике Евангелия, а не на внешних доказательствах. Тому, кто ищет апологетики или исторической реконструкции, она даст меньше, чем тому, кто готов позволить тексту себя судить.
Сильные стороны книги очевидны и многократно засвидетельствованы её почти вековой историей. Первая и главная из них — возвращение в центр богословия личности Иисуса Христа и Его конкретного слова. Против христианства идей, принципов и систем Бонхёффер утверждает христианство Посредника, и в этом его книга созвучна первому тезису Барменской декларации, а через неё — лучшему в наследии Реформации. Вторая сила книги — то, как она соединяет оправдание и освящение, веру и послушание, не смешивая их. Бонхёффер нигде не учит спасению делами. Он многократно повторяет, что первый шаг сам по себе мёртв, что оправдывает только вера, что всякое доброе дело есть дело Божие, к которому Он нас приготовил. Но он не позволяет учению о благодати стать удобным алиби для непослушания, и его различение итога и предпосылки до сих пор остаётся одним из самых точных инструментов богословской самопроверки. Третья сила — богословие креста, понятого как отверженность, а не как житейские неприятности, и как начало, а не конец христианского пути. Четвёртая — экклезиологическая трезвость: община учеников видима, у неё есть границы, дисциплина, порядок, она не может раствориться ни в народе, ни в государстве, ни в культуре, а освящение помимо видимой общины Бонхёффер называет самоканонизацией. Пятая, о которой нельзя не сказать, — это совпадение слова и жизни. Книга о кресте, написанная человеком, который через несколько лет взошёл на эшафот, требует к себе иного отношения, чем трактат кабинетного богослова. Наконец, нельзя не отметить литературную мощь текста: Бонхёффер умеет сказать о сложном так, что фраза надолго остаётся в памяти, и русский перевод, при всей тяжеловесности отдельных оборотов и нескольких досадных опечатках, эту силу в значительной мере сохраняет.
Вместе с тем с евангельской позиции, при всём уважении к мученику, необходимо высказать ряд критических соображений. Первое касается самой знаменитой диалектики книги. Тезис «только послушный верит» Бонхёффер окружает многочисленными оговорками, но в его языке остаётся двусмысленность, особенно заметная для читателя, воспитанного на учении о возрождении как суверенном действии Святого Духа. Когда первый шаг послушания описывается как «внешнее дело», на которое человек способен в силу естественной свободы, и когда этим шагом оказывается, например, посещение церкви, возникает опасность поставить человеческий поступок перед верой, а не внутри неё. Евангельское богословие скажет, что слово Христа само создаёт веру, и уже вера выводит Петра из лодки, а не наоборот. Бонхёффер, вероятно, ответил бы, что именно это он и имеет в виду, когда говорит, что шаг законен лишь как ответ на слово Христа. Но многие читатели прочтут его тезис как призыв «начать с поступка», и пастырская сила этого тезиса оборачивается богословской неточностью. Показательно, что в первой части почти ничего не сказано о внутреннем свидетельстве Духа и о радости уверенности в спасении. Тема Духа развёрнута лишь во второй части и преимущественно в связи с крещением и печатью общины, и строгость призыва в первой части временами заслоняет утешение Евангелия, хотя сам автор настаивает, что идти вслед радостно.
Второе соображение относится к экклезиологии и сакраментологии второй части, где лютеранская позиция автора выступает наиболее отчётливо. Утверждение, что призыв Христа сегодня звучит в проповеди и таинствах, что общность с телом Христа осуществляет не одно только слово, но непременно таинство, что дар крещения есть Святой Дух, а крещение детей есть настоящее крещение, хотя и допустимое только в живой общине, — всё это читатель баптистской и вообще евангельской традиции не сможет принять без серьёзных возражений. При этом нельзя не увидеть, насколько близка ему бонхёфферовская критика безразборного крещения «целого народа» без вопросов и условий: по сути Бонхёффер сам подводит своего читателя к вопросу, который в истории Реформации поставили анабаптисты, но останавливается перед ним. Стоит отметить и некоторые формулировки о спасении и святости, которые требуют осторожного чтения. Сказано, что добрые дела христианину необходимы ради спасения, что христиан уже нельзя называть грешниками, что для рождённого от Бога уже невозможно грешить. В контексте книги эти фразы уравновешены призывом к ежедневной исповеди и утверждением, что все наши добрые дела греховны и скрыты от нас, но вырванные из контекста они легко дают повод и к законничеству, и к перфекционизму, против которых сам автор предостерегает в примечаниях.
Третье соображение касается этики непротивления и отношения к миру. Бонхёффер отвергает различение частного лица и носителя должности, без остатка подчиняя заповеди Нагорной проповеди и того, и другого, и утверждает, что нет такого зла, которое потребовало бы от ученика иной позиции, кроме беззащитного страдания. Одновременно в толковании тринадцатой главы Послания к Римлянам и седьмой главы Первого послания к Коринфянам он советует рабу оставаться рабом, потому что мир созрел не для реформ, а для своей кончины, и призывает христианина оставаться внизу, под властью. В этих местах эсхатологическая напряжённость книги переходит в своеобразный квиетизм, который плохо согласуется с библейским учением о власти как Божием установлении для обуздания зла и о призвании христианина к ответственности за ближнего в обществе. Биография самого Бонхёффера стала самым серьёзным комментарием к этим страницам: несколько лет спустя он вступил в заговор, считая невозможным оставаться безучастным к преступлениям государства. В письмах из тюрьмы, опубликованных под названием «Сопротивление и покорность», он признавал, что теперь видит опасности «Хождения вслед», хотя и продолжает держаться того, что в нём написано. Читатель вправе спросить, не слишком ли поспешно книга отбросила классическое различение двух сфер ответственности и не оставила ли она христианина без богословских средств там, где он отвечает не только за себя, но и за беззащитных.
Четвёртое соображение относится к тому, как Бонхёффер понимает творение. Учение о Христе как Посреднике всех отношений было мощным оружием против идеологии крови и почвы, но в своей радикальной форме оно рискует обесценить благие дары творения, которые, по свидетельству Писания, остаются Божьими дарами и для тех, кто ещё не знает Христа. Когда сказано, что всё данное мне не через Христа не дано мне от Бога, а непосредственность в отношениях с отцом, матерью и супругом объявлена обманом, библейское учение об общей благодати и о творении, которое Бог назвал «хорошо весьма», оказывается в тени. Связано с этим и последнее замечание. Говоря об Израиле, Бонхёффер пользуется формулами, привычными для христианской экзегезы его времени: обожествление Закона как «грех Израиля», неспособность евреев понять Иисуса, отвергнутое обетование, перешедшее к ученикам. Сегодня, после Холокоста и после переосмысления отношения Церкви к Израилю, эти формулы нуждаются в критическом прочтении, и тем более показательно, что тот же автор во второй части недвусмысленно утверждает равенство иудея и эллина в теле Христовом и что его жизнь стала свидетельством солидарности с преследуемыми. Можно было бы упомянуть и частные экзегетические натяжки, например христологическое прочтение жертвоприношения Исаака или категоричность некоторых суждений о неоднозначных текстах, но они не меняют общей оценки.
Все эти возражения не отменяют главного: «Хождение вслед» остаётся одной из немногих книг, которые читают не столько для получения сведений, сколько для того, чтобы позволить им себя изменить. Её недостатки естественны для книги, написанной в осаде, для узкого круга людей, стоявших перед выбором между верностью и предательством, и с той полемической заострённостью, которой требовал час. Её достоинства таковы, что спустя почти девяносто лет вопрос, поставленный в Финкенвальде, звучит не менее остро, чем тогда: не платим ли и мы за удобное христианство, которое ничего не стоит, утратой самого Христа? Для участников богословского клуба, привыкших оценивать книги по ясности аргументации и верности Писанию, этот труд станет и поводом к спору, и поводом к покаянию. Вероятно, именно так его и хотел бы прочесть автор, закончивший первую главу словами о том, что счастлив тот, для кого хождение вслед означает жизнь по милости, а милость — хождение вслед.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!