Сборник протоиерея Александра Борисова «Добро и зло в нашей жизни», выпущенный в 2004 году храмом святых бессребреников Космы и Дамиана в Шубине совместно с Фондом имени Александра Меня, принадлежит к особому жанру русской церковной словесности постсоветского времени. Перед нами не трактат и не систематическое руководство по нравственному богословию, а собрание проповедей, радиобесед, интервью, надгробных и юбилейных слов, произнесенных на протяжении бурного десятилетия, от осени 1990 года, когда был убит отец Александр Мень, до первых лет нового века. Составитель Алла Смирнова расположила этот разнородный материал в пять частей, задуманных как ступени духовной лестницы: Рождество и приход Христа в мир, нравственный закон Десяти заповедей и заповедей блаженства, отношение христианина к событиям общественной жизни, путь спасения и, наконец, действие Божие через людей. Уже эта композиция показывает, какую задачу ставит книга. Ее читатель вчерашний советский человек, который вдруг получил свободу ходить в храм, покупать Евангелие и креститься, но не получил ни навыка духовной жизни, ни нравственных ориентиров, способных заменить рухнувшую идеологию. Отец Александр отвечает ему не абстрактной апологетикой, а пастырским словом, которое постоянно переходит от библейского текста к очереди за колбасой, от послания к Галатам к танкам у Белого дома, от притчи о немилосердном должнике к милиционеру, вымогающему сто рублей у вчерашнего заключенного.
Чтобы понять интонацию сборника, нужно помнить о личности автора, о которой книга рассказывает его собственными словами. Отец Александр Борисов вырос в неверующей семье, окончил биологический факультет педагогического института, работал в Академии наук и защитил кандидатскую диссертацию по генетике. Уверовал он в девятнадцать лет, крестился в августе 1958 года у известного московского священника Николая Голубцова, а в тридцать три года поступил сразу в четвертый класс Московской духовной семинарии. Долгие годы он служил диаконом, священником стал в пятьдесят лет, а с 1991 года настоятельствует в храме Космы и Дамиана, который в начале девяностых еще ютился в одной комнате и отвоевывался у типографии. Решающее для его биографии обстоятельство состоит в том, что с детства он дружил с братьями Александром и Павлом Менями, жил с ними по соседству на Серпуховской улице, и именно в доме Меней нашел первые православные книги. Позднее отец Александр Борисов стал одним из ближайших продолжателей дела своего друга и, как известно, многие годы возглавлял Российское библейское общество. В начале девяностых он был также депутатом Моссовета от движения «Демократическая Россия» и членом Комиссии по вопросам помилования при Президенте. Все это ощутимо в книге: ученый, пастырь, общественный деятель и ученик отца Александра Меня говорят здесь одним голосом.
Главный богословский вызов, на который отвечает сборник, обозначен уже в его названии. Это вопрос о природе добра и зла в жизни человека и общества, вышедшего из семидесятилетнего опыта систематического отрицания духовного измерения бытия. Автор неоднократно подчеркивает, что советская ситуация беспрецедентна: Римская империя гнала христиан, но не отрицала религию как таковую, тогда как коммунистическое государство объявило опасной всякую жизнь духа. Отсюда инфантильность, иждивенчество, отсутствие уважения к закону и та готовность сделать деньги единственным мерилом ценностей, которую автор наблюдает в девяностые. Метод его аргументации прост и последователен. Он берет библейский текст, чаще всего евангельский или апостольский, разъясняет его исторический и языковой контекст, затем переводит его на язык повседневного опыта и, наконец, обращается к совести слушателя. Иллюстрации берутся отовсюду: из Достоевского и Толстого, из газетных заметок, из тюремного служения, из собственной биографии. Это проповедь человека, привыкшего говорить с широкой и неподготовленной аудиторией, радиослушателями, посетителями библиотеки, родственниками погибших в теракте, и потому избегающего сложной терминологии.
Первая часть, посвященная Рождеству, открывается интервью 1992 года, где автор говорит о простейших и одновременно поразительных фактах: Иисус родился в бедной семье, прожил чуть больше тридцати лет, не написал ни одной книги, Его дело, казалось, кончилось крахом, и все же никто не оказал большего влияния на историю. От чего спасает Христос? От греха, этого врожденного свойства, перед которым бессильны любые моральные кодексы. Бог приносит не только совершенное нравственное учение, но и силу ему следовать, и потому спасение страны не в политических лидерах и не в требованиях к государству, а в обращении сердец к правде Божией. Следующая беседа, произнесенная перед Рождеством 1999 года в библиотеке, свободнее по форме. Автор рассуждает о взаимной прозрачности материального и духовного мира, настороженно отзывается о фантазиях Даниила Андреева, говорит о том, что человек своей внутренней искореженностью уродует и окружающий мир, и приходит к мысли, что суть христианства в том, чтобы отдавать, а не приобретать. Образцами такой отдачи служат мать Тереза, мать Мария Скобцова и, что примечательно, академик Сахаров, которого автор прямо называет святым. Рождество предстает как предельное самоотдание Бога, пришедшего в мир беспомощным Младенцем почти инкогнито. Третья беседа продолжает тему исторически: почему именно Израиль, Авраам, Исход, пророчества о Мессии. Здесь появляется сквозной для всей книги образ: Россия переживает свой Исход, и ропот тех, кто тоскует по брежневским временам, подобен ропоту израильтян в пустыне. Евангельский рассказ о волхвах, равнодушных книжниках и Ироде истолкован как три вечные реакции на Христа: поиск, безразличие и вражда.
Четвертая проповедь первой части, произнесенная на рождественском говении 1999 года, едва ли не самая содержательная в богословском отношении. Автор противопоставляет два образа человеческого общества: государство как Левиафан у Гоббса, где людей объединяют страх и выгода, и библейский завет, начинающийся с первых поэтических слов Адама о жене. Опираясь на еврейские понятия хесед и аман, он показывает, что завет основан на внутреннем отождествлении с другим, на верности и ответственности, и формулирует это так: «Общество объединено не договором, а заветом». Отсюда святость брака и трагичность развода, отсюда же ценность церковной общины, которую автор называет островом межличностного смысла среди безразличных сил. Боговоплощение придает этому новый смысл: Бог стал членом человеческой семьи, и потому грех против ближнего ранит Христа. Читатель евангельских убеждений, однако, споткнется о заключительные страницы этой проповеди, где говорится, что познание Христа неполно без приобщения к тайне Марии, что хлеб наших скорбей претворяется в сердце Марии в небесную любовь, что тот, кто полностью посвящает себя Деве, получает от Нее Ее целомудрие и кротость, и где в подтверждение приводятся слова одного из «посланий Богородицы» в Меджугорье. Завершает первую часть вербная проповедь 1992 года о том, что христианское воспоминание есть присутствие и соучастие, что Христос входит в Иерусалим как Царь мира на молодом осле, а мы и сегодня ждем от Него земного владыки, который переставит по нашему вкусу все фигуры вокруг нас.
Вторая часть, самая цельная и, вероятно, самая полезная для широкого читателя, составлена из радиобесед 1992–1993 годов в христианской программе «Альфа и Омега». Цикл начинается с проблемы зла. Автор вспоминает Ивана Карамазова и слезинку замученного ребенка, но, следуя мысли Анатолия Краснова-Левитина, указывает, что в рассуждении Ивана есть «роковая неточность»: тот возлагает вину на Бога, тогда как рядом с затравленным мальчиком стояли люди, которые не вмешались. Природные катастрофы несопоставимы с войнами и лагерями, а главным источником зла в мире оказывается сам человек. Краткий ответ на вопрос о происхождении зла сформулирован автором как цена свободы, а сущность грехопадения он видит в искажении образа Бога: любящий Отец кажется человеку деспотом, ревниво охраняющим свое знание, и человек решает сам определять, что есть добро и зло. Попытка бороться со злом лишь человеческими средствами ведет к новой диктатуре. Беседа о прощении построена на молитве «Отче наш» и притче о немилосердном должнике. Здесь автор дает, может быть, самый практичный совет всей книги: обида, носимая годами, становится одним из главных барьеров между нами и Богом, но выход есть, если понять, что «прощение — это не чувство, прощение — это направление моей воли». Человек, неспособный простить по своему естеству, может сказать Богу, что хочет простить ради Его слова, и просить силы, а чувство придет вслед за решением.
Затем следует последовательный разбор Десяти заповедей. Во вводной беседе автор говорит, что Бог не творил зла, что в библейских словах «тьма над бездной» можно усмотреть намек на сопротивление твари Творцу, что падшие ангелы восстали из гордости и что Бог дал народу, вышедшему из Египта, не оружие и не политическую систему, а нравственный закон. Первые три заповеди раскрываются через имя Яхве, «Тот, Кто Есть», через понимание язычества как поклонения твари вместо Творца, включая и обожествленных политических вождей, через предупреждение о том, что кумиром может стать и певец, и спортсмен, и собственный ребенок. Страх Божий автор определяет как благородное чувство дистанции между немощным человеком и Творцом. В беседе о субботе он высмеивает раввинистическую казуистику, разбирает слова «Суббота для человека» и показывает, как христиане перенесли смысл покоя на день Воскресения, понимая этот перенос не механически, а как исполнение прообраза: истинная суббота есть покой во Христе. Заповедь о почитании родителей вызывает у автора размышления о воспитании. Он настаивает, что не всякое требование нужно ребенку объяснять, потому что без опыта послушания человек не сможет принять и заповедь Божию как повеление свыше, и вместе с тем защищает право подростка, пришедшего к вере раньше родителей, твердо отстаивать свой выбор, ибо апостол велит повиноваться родителям «в Господе». Тонко замечено, что Бог требует не любви к родителям, а почитания, понимая, что любовь иногда не находит места в изломанных семейных отношениях.
Беседа о шестой заповеди переходит от евангельского углубления запрета на убийство к гневу и грубому слову, а затем к трудным вопросам: допустимо ли насилие для солдата и милиционера, как относиться к смертной казни и самоубийству. Автор признает вынужденное применение силы ради предотвращения большего зла, решительно выступает за отмену смертной казни, ссылаясь на судебные ошибки и на возможность покаяния, а о самоубийстве говорит, опираясь в том числе на свидетельства из книги Раймонда Муди. Беседа о прелюбодеянии подчеркивает, что брак не частное дело, ибо в христианском браке всегда присутствует третий, Христос, и что разрушение семьи прежде всего калечит детей, которым нужны и безусловная материнская, и требовательная отцовская любовь. Особенно трогает признание пастыря, ведущего воскресную школу: начиная учить детей утренней молитве о маме, он не решается сразу сказать «о папе», зная, что какой-нибудь малыш ответит, что папы у него нет. Беседы о воровстве, лжесвидетельстве и зависти построены на ветхозаветном законодательстве, истории Навуфея, опыте сталинских доносов ради чужой квартиры и наблюдениях над современной рекламой, которая, по мысли автора, работает на развитие зависти. Зависть он определяет как недоверие и ропот на Бога, а лекарство видит в благодарности и в прошении о хлебе насущном, то есть необходимом на сегодняшний день.
Цикл о заповедях блаженства продолжает ту же линию, но на новом уровне: если Синай был приготовлением, то на горе блаженств Бог в Сыне открывает возможность еще большей близости к Себе. Нищета духом понята как осознание полной беспомощности и упование только на Бога, причем автор настойчиво предупреждает, что речь не идет о благословении безделья: христианство, по его словам, есть религия необычайной активности, и каждый новый день следует принимать как возможность потрудиться для Бога на своем месте. Плач истолкован как сокрушение о грехах, видимых в свете Евангелия, и как сострадание чужому горю, противоположностью которого служит окаменелость богача из притчи о Лазаре. Кротость определена как послушание воле Божией и спокойное предстояние перед Богом, а не униженность перед людьми, и пример Моисея, названного «кротчайшим из людей», но способного и сражаться, это иллюстрирует. В беседе об алчущих правды особенно хорош разбор притчи о работниках одиннадцатого часа: правда Божия не совпадает с человеческой справедливостью, она есть правда милосердия, желающая дать и слабому, и неудачнику столько же, сколько трудившемуся весь день. Милость раскрыта через историю Закхея и через образ души, развивающейся в земной жизни, как младенец в утробе: если в нас не сформируется милосердие, то милосердие, встреченное в вечности, обожжет нас как огонь. Последняя беседа о чистоте сердца подводит итог циклу: человек сам бессилен исполнить заповедь любви, Бог обещал дать новое сердце, и это обещание исполнено во Христе, который освящает сердце через веру, чтение Писания и молитву.
Третья часть, носящая название из сто двадцать шестого псалма, наиболее публицистична. Она открывается некрологом отцу Александру Меню, написанным в сентябре 1990 года, где автор произносит слова, ставшие ключом к его пониманию святости: по-настоящему велик тот, рядом с которым и сам начинаешь чувствовать себя лучше. Далее следуют интервью о смертной казни, о религии, превратившейся в шоу, о необходимости для Церкви заявить о себе в первые свободные годы. Автор рассказывает, как вместе с другими священниками-депутатами добился создания комиссии Моссовета по свободе совести, как в августе 1991 года, в рясе и со значком депутата, раздавал солдатам карманные Евангелия, как в октябре 1993 года его храм напротив Моссовета был окружен тысячами людей и как он поддерживал миротворческую попытку Патриарха. Самые острые страницы этой части посвящены болезням самой Церкви. Отца Александра тревожит то, что принято называть «средним классом» в Церкви, в котором гордыня выдается за ревность по дому, где говорят, что раз мы православные, то мы единственно правы, где процветают враждебность к иным конфессиям и антисемитизм. Он прямо называет плохой духовной школой призыв искать врагов вместо покаяния. В большом интервью 1997 года о кризисе России, опираясь на покаянную молитву пророка Даниила и на слова Христа о галилеянах и Силоамской башне, он призывает искать причину бедствий не во внешнем заговоре, а прежде всего в себе. Задачей страны он считает не восстановление империи, а обустройство того, что есть, и общей нравственной платформой для интеллигенции, верующей и неверующей, предлагает Десять заповедей. Интервью 1999 года добавляет к этому анализ экономических ошибок девяностых, восприятие Церкви как магического средства «на крайний случай» и мысль, что христианину жить легче, чем прочим, потому что у него есть и стратегическая цель, Царствие Божие, и каждодневный конкретный труд в общине.
Четвертая часть, «Путь спасения», составляет богословскую сердцевину сборника и, на наш взгляд, наиболее ценна для читателя, воспитанного в традиции Реформации. В беседах на приходских евангельских чтениях 1997 и 2000 годов автор разбирает второе послание к Ефесянам и послания к Галатам и Римлянам. Он начинает с вопроса о том, от чего мы спасаемся, и показывает, как грех необратимо замутняет человеческое сердце, а затем рассказывает о собственном опыте: после крещения пелена между ним и Евангелием исчезла, и с тех пор ясность текста стала для него показателем духовного состояния. Он говорит, что благодать приходит не тогда, когда мы совершаем добрые дела, а когда мы открываемся Богу в акте веры, и тут же подчеркивает парадокс: заслужить благодать делами нельзя, но получившему ее предназначены добрые дела. Беседа на неделе по Воздвижении, посвященная стиху из второй главы послания к Галатам об оправдании не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, называет противоположение закона и благодати центральным в христианстве и подробно разбирает антиохийский конфликт Петра и Павла. Закон, по мысли автора, правилен и свят, но не меняет сердца, а лишь держит его в узде, и здесь звучит один из самых ярких образов книги: «Вопрос не в том, чтобы сделать узду покрепче, а в том, чтобы изменить коня изнутри». Сердце становится добрым тогда, когда человек соединяется со Христом. Здесь же автор рассказывает о своем обращении летним вечером на закате и о том, как митрополит Антоний Сурожский был «уловлен» Евангелием от Марка, и делает вывод, что у каждого человека встреча со Христом непременно должна произойти.
Беседа «Вера, закон, благодать» продолжает эту линию на материале послания к Римлянам. Бог, говорит автор, идет не путем селекции, уничтожая злых, а путем приручения человека, подобно тому, как приручают дикую птицу, рассыпая зерна все ближе к дому. Закон был предназначен привести человека к Богу, и цель его исполнилась во Христе, в Его смерти и Воскресении, в Его последнем слове на кресте. Правда Божия открывается через веру, понятую как доверие к Богу, все согрешили, все оправдываются даром по благодати через искупление во Христе Иисусе. Читатель-евангелик с радостью прочтет здесь фразу, которая могла бы быть произнесена и с баптистской кафедры: «Не на внутренних переживаниях основано это примирение, не на нашем чувстве или его отсутствии, а на факте жертвы Христа, факте Его смерти и Воскресения». Автор подробно разбирает седьмую главу послания к Римлянам, говорит о бессилии закона освободить от диктатуры греха и о новой силе, появляющейся в уверовавшем: мы больше не результат только собственной работы, но объект работы Христа. Две проповеди 2001 года вводят эту тему в контекст современности. Одна, произнесенная после 11 сентября, обличает тех российских политиков, которые злорадствуют над Америкой, и утверждает, что христианам США ближе, чем людям, оправдывающим террор. Другая, о соли земли и всеоружии Божием, кончается рядом противопоставлений: обязанность без любви делает человека раздражительным, справедливость жестоким, вера фанатиком, и, наконец, звучит итоговая фраза: «Есть только одна великая держава на земле и на небе — любовь». Часть завершается словом на общей исповеди о смерти и о свете Воскресения, который должен стать доминантой жизни христианина, а не теоретическим предметом веры.
Пятая часть, «Бог действует через людей», собрана из слов, посвященных конкретным людям. Это воспоминания о Булате Окуджаве, которого автор считает анонимным христианином, надгробное слово Ролану Быкову, принявшему крещение зрелым человеком, проповеди на панихидах по жертвам взрыва в переходе на Пушкинской площади и по морякам подводной лодки «Курск», приветственные слова отцу Георгию Чистякову и Патриарху Алексию II. Центральное место занимают три текста об отце Александре Мене. Автор объясняет, почему оценки Меня столь различны: его отвергают в основном не архиереи, а неофиты восьмидесятых и девяностых, которые возвращаются не в Россию конца ХХ века, а в идеализированное прошлое. Он описывает Меня как человека внутренне свободного от господствующей идеологии, сочетавшего образованность с глубокой христоцентричностью, жившего так, как учил, умевшего радоваться и любить каждого собеседника. В интервью к десятилетию гибели Меня автор говорит, что общину упрекают прежде всего за отсутствие того, что кто-то удачно назвал «агрессивным изоляционизмом», по отношению к другим исповеданиям, и вспоминает шутку своего учителя о том, что инакомыслящие не они, а те, кто их так называет. Заключают книгу две проповеди о святителе Николае и благовещенское слово, где автор с теплотой говорит о простой народной вере, обращающейся к святителю в нужде, и рассказывает о случаях чудесной помощи в дороге.
Кому адресован этот сборник и кому он может принести пользу? Прежде всего тем, кто хочет понять, как звучало живое пастырское слово в Русской Церкви в годы ее выхода из подполья. Для историка церкви и исследователя постсоветского православия книга ценна как документ: здесь есть свидетельства о раздаче Евангелий в августе 1991 года, о работе церковных депутатов в Моссовете, о первых воскресных школах, о внутрицерковных спорах вокруг наследия Меня, о борьбе мнений после событий 1993 года и 11 сентября. Пастырям, в том числе евангельским, сборник может дать образец того, как говорить о Писании с людьми, никогда его не читавшими: просто, без снисходительности, с постоянной опорой на повседневный опыт. Цикл радиобесед о Десяти заповедях и заповедях блаженства вполне можно использовать как основу для катехизических занятий с начинающими, а беседы о законе и благодати как пример ясного изложения Павлова учения для мирян. Мирянам, ищущим нравственных ориентиров, книга предлагает доступные и трезвые советы о прощении, воспитании детей, браке, отношении к деньгам и рекламе. Наконец, для евангельских христиан в русскоязычном мире, особенно в эмиграции, где отношения с православными соседями часто отягощены взаимными подозрениями, этот сборник может стать поводом увидеть в православии не только замкнутость и подозрительность, но и голос, говорящий о благодати, вере и личном обращении на языке, удивительно близком нашему собственному. Для студентов богословия книга интересна как пример того, как далеко может зайти православный пастырь в усвоении Павлова учения об оправдании, оставаясь в рамках своей традиции, и где проходят границы, которых он не переступает.
Сильные стороны сборника очевидны и значительны. Первая из них его христоцентричность. Почти каждая проповедь, о чем бы она ни начиналась, возвращается к личности Иисуса Христа, Его кресту и Воскресению, и это не риторический прием, а убеждение автора, что вне Христа ни человек, ни общество не могут быть исцелены. Вторая заслуга состоит в глубоком почтении к Писанию. Отец Александр постоянно призывает читать Евангелие, советует хотя бы месяц читать по главе перед сном, упоминает евангельские группы при своем храме, раскрывает исторический и языковой фон библейских текстов, и его образ Писания как меча духовного, единственного наступательного оружия христианина, звучит вполне по-евангельски. Третья, особенно важная для нас, это ясность в изложении учения о спасении по благодати через веру. Утверждения, что закон не меняет сердца, что оправдание даруется даром, что примирение основано на объективном факте жертвы Христа, а не на наших переживаниях, что встреча со Христом должна произойти в жизни каждого, свидетельствуют о серьезном и неформальном усвоении апостольской проповеди. Четвертая сильная сторона нравственная смелость. Автор не боится обличать антисемитизм и ксенофобию в церковной среде, гордыню, выдающую себя за ревность, попытки освятить авторитетом Церкви поиск врагов. Он неустанно зовет к покаянию, а не к самооправданию, и это делает его голос редким и ценным. Пятая заслуга добросердечное отношение к другим христианам. Эпизод, рассказанный со слов отца Георгия Чистякова, о директоре кожевенной фабрики, который охотно брал на работу баптистов, потому что они не пьют, не крадут и не сквернословят, и сожаление, что того же нельзя сказать о православных, читается с особым чувством. Наконец, нельзя не отметить пастырскую трезвость и человечность автора: его советы о прощении как решении воли, о детской вере, которая между четырнадцатью и восемнадцатью годами должна стать собственной, о жертвенной любви мужа к жене, подобной любви пророка Осии, проверены многолетним опытом исповеди и душепопечения.
Вместе с тем взвешенная оценка требует сказать и о слабостях книги, причем часть из них связана с жанром, а часть с богословскими расхождениями, которые евангельский читатель не может обойти молчанием. Начнем с формальной стороны. Сборник составлен из текстов очень разного уровня. Рядом с продуманными беседами о Галатах и Римлянах стоят юбилейные приветствия, панегирики Патриарху, рассказы о гаражных поломках, и эта неоднородность размывает впечатление. Многие мотивы повторяются, притча о богаче и Лазаре разбирается дважды почти теми же словами, Сахаров дважды предстает образцом святости, сравнение земной жизни с внутриутробным развитием встречается многократно. Устное происхождение текстов объясняет и ряд неточностей, которые редактору стоило бы исправить: слова о власти, которая «не напрасно носит меч», отнесены к двенадцатой главе послания к Римлянам и к римскому сотнику, история священника Илия помещена в книгу Судей, галаты названы народом римского происхождения, а слово «нищий» в заповеди блаженств объявлено арамейским. Сами по себе эти погрешности невелики, но в книге, претендующей на просветительскую роль, они досадны.
Серьезнее богословские вопросы. Самый очевидный из них касается почитания Девы Марии и святых. Мысль о том, что познание Христа не будет полным без приобщения к тайне Марии и полного посвящения себя Ей, двукратная ссылка на «послания» из Меджугорья, сверхъестественный характер которых не признан даже Римской церковью, в том числе на пророчество о России, вызывают у читателя, исповедующего, что един Бог и един Посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус, глубокое несогласие. То же относится к проповедям о святителе Николае, где помощь святого описывается как особый «канал», открытый Богом, и иллюстрируется рассказами о бензине, кончившемся в воскресенье, и лопнувшей раме автобуса. Автор сам ставит вопрос, не достаточно ли просто ставить свечи, и отвечает отрицательно, но его призыв сочетать знание Слова с опытом общения со святыми, а также признание, что он лично молится отцу Александру Меню и что подобное обращение возможно и к усопшим родителям, показывают, насколько далеко эта практика может уводить от единственного Ходатая. С евангельской точки зрения тревожит и учение о посмертной участи, звучащее на панихидах: уверенность, что души погибших сорок дней пребывают рядом и что им всем уже хорошо с Господом, утешительна для скорбящих, но не опирается на Писание и незаметно подменяет призыв к вере обещанием всеобщего покоя.
Второй круг вопросов связан с понятием анонимного христианства: выражение «анонимный христианин» автор, не называя Карла Ранера, охотно применяет к Окуджаве, а близкую мысль и к Сахарову. Мысль о том, что Бог действует через людей, даже когда они формально не следуют Христу, но выбирают сторону добра, содержит долю правды, ведь общая благодать и закон, написанный в сердцах, есть библейская реальность. Однако тот же автор в четвертой части убедительно показывает, что закон и нравственные усилия не меняют сердца и что встреча со Христом необходима каждому. Эти две линии в книге не сведены воедино, и читатель остается в недоумении: если нравственная чуткость уже делает человека христианином, пусть и анонимным, то зачем личное обращение, о котором так горячо говорилось выше? К этому примыкает и некритическое восхищение подвигом матери Марии, спасавшей евреев подложными справками о крещении «даже путем обмана», где автор не задает вопроса о нравственной цене такого выбора, хотя книга посвящена именно различению добра и зла. Сюда же относится и предложение принять Десять заповедей как общенациональную нравственную платформу, приемлемую и для неверующих. Как гражданская этика это достойная мысль, но в контексте проповеди, утверждающей, что закон лишь обличает грех, она рискует превратить Евангелие в моральный кодекс.
Третий круг вопросов касается учения о благодати и таинствах. Отец Александр приближается к евангельскому пониманию оправдания очень близко, но остается в рамках православного синергизма. Он говорит, что благодать, не употребленная в делах, может быть утрачена, хотя оговаривается, что не в окончательном смысле, что крещение есть именно момент умирания и воскресения со Христом, что святость человечества, и прежде всего Девы Марии, сделала возможной встречу божественной и человеческой природ. Для баптиста, исповедующего, что крещение следует за верой и свидетельствует о совершившемся возрождении, а Воплощение есть чистый дар благодати, не обусловленный человеческой подготовленностью, здесь остается предмет для серьезного братского спора. Справедливости ради следует отметить, что автор сам называет признание Иисуса Господом знаком нового рождения и говорит о крещении как о моменте, когда мы сказали Христу «да», то есть невольно сближает таинство с личным исповеданием веры. Наконец, богословски не проработанными остаются некоторые суждения о творении: автор принимает эволюционную картину мира и сомневается, что всё можно уложить в шесть дней творения, но не показывает, как в этой картине понимать грехопадение и происхождение смерти, хотя сам признает, что христианское богословие связывает с грехом изменение всего мира.
Последний упрек касается соединения пастырского служения с политической публицистикой. Можно понять, почему в начале девяностых священник пошел в Моссовет и почему он не мог промолчать в дни путча. Но когда в проповеди звучит одобрение применения бронетехники против Белого дома, о спорной книге Виктора Суворова о начале войны говорится, что это «абсолютная правда», о политическом оппоненте говорится как о человеке с «людоедскими замыслами», а события 11 сентября истолковываются в апокалиптическом ключе как начало войны народов против христианской цивилизации, судьба которой зависит от выбора России, пастырь рискует отождествить Евангелие с определенной политической позицией. Именно от этого сам автор настойчиво предостерегает в других местах, обличая создание «православно-коммунистического мифа» и освящение церковным авторитетом политических страстей. Пастырь должен обличать грех во всех лагерях, и для одних читателей пристрастность автора станет препятствием к восприятию его подлинно евангельских мыслей, а для других незаметно подменит их. Сюда же следует отнести и некоторую некритичность к церковной иерархии: восторженные слова о Патриархе Алексии II, при всем уважении к его служению, звучат скорее как придворный панегирик, чем как трезвое суждение того самого независимого и внутренне свободного человека, каким автор рисует своего учителя.
Однако все эти оговорки не отменяют главного. Перед нами книга честного и любящего пастыря, который в трудное и смутное время говорил своему народу о грехе и благодати, о покаянии и прощении, о Христе распятом и воскресшем, и делал это так, что его слово находило отклик у людей, впервые переступивших порог храма. Евангельский читатель найдет в ней немало такого, с чем не может согласиться, но найдет и то, что заставит его благодарить Бога: ясное свидетельство о том, что человек оправдывается не делами закона, а верою в Иисуса Христа, и что всякое подлинное обновление общества начинается с покаяния и обращения отдельного сердца. В этом смысле название сборника оправдано: он действительно учит различать добро и зло в нашей жизни, а для внимательного и критичного читателя учит различать и то, в чем голос автора совпадает с голосом апостола, и то, где он от него отходит. Такое различение и составляет, пожалуй, главную пользу, которую участники богословского клуба могут извлечь из этой книги.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!