Поиск
Настройки
Тема

Борисов - Василий Темный

Борисов - Василий Темный
Это обзор книги «Борисов - Василий Темный» Перейти к книге

Николай Сергеевич Борисов — один из ведущих отечественных специалистов по истории Северо-Восточной Руси XIV–XVI веков, профессор Московского университета и автор целого ряда биографий в серии «Жизнь замечательных людей» — Ивана Калиты, Дмитрия Донского, Сергия Радонежского, Ивана III и других. Книга о Василии Темном, вышедшая в 2020 году, логически занимает место между его биографиями Дмитрия Донского и Ивана III, и сам автор в предисловии признается, что когда-то начинал книгу об Иване III с рассказа о судьбе его отца и что представления историков о Василии Темном за прошедшие годы мало изменились, поэтому в новой биографии использованы фрагменты прежних книг «Иван III» и «Возвышение Москвы» с необходимыми поправками и дополнениями. Контекст, в котором разворачивается повествование, — одна из самых драматичных эпох русского Средневековья. Это время, когда Москва, уже ставшая центром Северо-Восточной Руси, еще не превратилась в столицу единого государства; когда Золотая Орда распадалась на враждующие ханства, но продолжала требовать дани и совершать опустошительные набеги; когда могущественная Литва Витовта претендовала на роль объединителя русских земель; когда Византия, теснимая турками, искала спасения в союзе с Римом и в 1439 году заключила Флорентийскую унию; и когда внутри самого московского княжеского дома разразилась кровавая междоусобица — так называемая феодальная война второй четверти XV века, продолжавшаяся почти три десятилетия. Главная проблема, которую ставит книга, — проблема власти и ее цены. В предисловии автор формулирует ее с большой силой: образ государя, глаза которого скрывает черная повязка, стал «символом высокой цены, которую платят власть имущие за свою исключительность», и в этом образе, по его словам, «покаяние встречается с предупреждением». Метод Борисова — сочетание подробного хронологического повествования, основанного на летописях и актовых материалах, которые он обильно цитирует на древнерусском языке, с широкими экскурсами в политическую, церковную и бытовую историю эпохи, с психологическими характеристиками героев и с размышлениями о закономерностях русской истории. Автор часто привлекает мнения классиков отечественной историографии — Карамзина, Соловьева, Ключевского, Преснякова — и вступает с ними в диалог.

Предисловие открывается размышлением о том, как в средневековой Руси передавалось искусство власти: не через школы и университеты, а через семью, от отца к сыну. Именно поэтому, утверждает автор, невозможно понять Василия Темного, не поняв его отца, Василия I, и потому первая часть книги, «Отец», посвящена правлению старшего сына Дмитрия Донского.

Первая глава, «Дела семейные», рассказывает о многочисленном потомстве Дмитрия Донского — восьмерых сыновьях и четырех дочерях — и о завещании великого князя, в котором впервые великое княжение Владимирское передавалось как «отчина» московского дома. Особенно важен пункт завещания, где говорилось, что в случае смерти Василия его удел переходит к следующему по старшинству брату. Этот пункт, как показывает автор, станет юридическим основанием для претензий Юрия Звенигородского на великое княжение и одной из причин будущей смуты. Здесь же описываются первые шаги молодого Василия I, его поездка в Орду, брак с дочерью литовского князя Витовта Софьей и приглашение на московскую кафедру митрополита Киприана. Вторая глава, «Суздальские споры», посвящена борьбе Москвы с Нижегородско-Суздальским княжеством, которое могло, по мнению автора, стать центром объединения Руси, но в итоге было поглощено Москвой. Третья глава, «Две гробницы», рассказывает о митрополите Киприане, «наиболее интеллектуальной личности» в окружении Василия I, теоретике и практике монашеской аскезы, переписывавшемся с Сергием Радонежским, и о самом Сергии, чья кончина в 1392 году и чей основанный монастырь стали, по мысли автора, духовным фундаментом московского возвышения.

Главы с четвертой по десятую рассказывают о внешней политике Василия I. «Новгородская политика» описывает постоянную борьбу Москвы с Новгородом за северные колонии на Двине; «Темир-Аксак-хан» — нашествие Тамерлана в 1395 году, остановившегося у Ельца и повернувшего назад, что современники объяснили заступничеством Владимирской иконы Божией Матери, перенесенной в Москву. Автор показывает, как из этого события, «из чудесных происшествий, из воодушевления церковных процессий рождалась вера в особую историческую миссию Москвы — непобедимого православного Третьего Рима». «Смоленск» посвящен борьбе за этот древний город с Литвой Витовта, тестя Василия I, а «Присмиревшие враги» — отношениям с Тверью и Рязанью. Глава «Жестокость» описывает ужас ордынских набегов, прежде всего нашествия Едигея в 1408 году, а также жестокость, которая была общей чертой эпохи и проявлялась не только у степняков, но и у литовцев, крестоносцев и самих русских князей. «Эхо Грюнвальда» рассказывает о том, как великая битва 1410 года изменила расстановку сил в Восточной Европе, а «На кургане» — об отношениях с Ордой, которые автор называет «беспрекословным подчинением, слегка приукрашенным обязанностью ордынцев защищать свой русский улус».

Одиннадцатая глава, «Меч и колокол», дает широкую панораму русской жизни начала XV века: на смену Киприану приходит грек Фотий, в вологодских лесах создают свою «Русскую Фиваиду» ученики Сергия Радонежского, литовский князь Лугвений проявляет себя как выдающийся полководец. Двенадцатая глава, «Последние времена», рассказывает о страшных эпидемиях чумы, опустошавших Русь, о предчувствиях близкого конца света, о болезни и смерти Василия I в 1425 году. «Время отца закончилось. Началось время сына», — так завершает автор первую часть.

Вторая часть, «Сын», начинается главой «Горькое детство». Василий II родился в 1415 году, поздним и последним ребенком у сорокалетней Софьи Витовтовны, и, как пишет автор, такие дети долго остаются под «часто деспотической» опекой матери. Десятилетний мальчик становится великим князем, и его дядя Юрий Дмитриевич Звенигородский, опираясь на завещание Дмитрия Донского, отказывается признать его старшинство. Так начинается «братоубийственная война» между разными ветвями потомства Донского. Главы «Мятеж» и «Суд Орды» рассказывают о первом этапе противостояния, о том, как спор дяди и племянника был вынесен на суд хана и как благодаря ловкости боярина Ивана Всеволожского ярлык был отдан Василию. Глава «Скандал на свадьбе» описывает знаменитый эпизод 1433 года, когда на свадьбе Василия II Софья Витовтовна сорвала с сына Юрия, Василия Косого, золотой пояс, будто бы принадлежавший Дмитрию Донскому, — оскорбление, ставшее поводом к новой войне. Юрий захватывает Москву, Василий бежит, а затем возвращается после смерти дяди. Глава «Колесо Фортуны» рассказывает о дальнейших перипетиях борьбы, о войне с Василием Косым, о его ослеплении по приказу Василия II в 1436 году и о браке великого князя.

Главы «Метель» и «Дела церковные» посвящены событиях конца 1430-х — начала 1440-х годов. Центральное место здесь занимает история Флорентийской унии. Митрополит Исидор, грек по происхождению, поставленный в Константинополе без согласия Москвы, отправился на Ферраро-Флорентийский собор, подписал унию с Римом и вернулся в Москву в 1441 году кардиналом и папским легатом. Его попытки убедить великого князя и русских иерархов принять унию не имели успеха: через несколько дней он был посажен под стражу в Чудов монастырь, а затем бежал. Автор подчеркивает, что вопрос о принятии унии имел не только религиозный, но и политический аспект, и показывает, как Василий II, поручив руководство церковными делами рязанскому епископу Ионе, оказался в двусмысленном положении: семь лет Русская церковь фактически управлялась нареченным, но не поставленным митрополитом.

Главы «Капкан для Шемяки» и «На степном пограничье» рассказывают о новом обострении отношений с Дмитрием Шемякой, младшим братом ослепленного Василия Косого, и о набегах казанских татар. Глава «Плен» описывает трагическое событие 1445 года: в битве под Суздалем Василий II был разбит войском хана Улу-Мухаммеда, ранен и взят в плен. Освобождение стоило огромного выкупа и привело к появлению в Москве множества татар, что вызвало недовольство и подготовило заговор. Глава «Прерванное богомолье» — кульминация книги. В феврале 1446 года, когда великий князь отправился на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, Дмитрий Шемяка и Иван Можайский захватили Москву, а затем схватили и самого Василия у гроба преподобного Сергия. Через несколько дней великого князя ослепили. Автор, опираясь на Карамзина и летописи, рисует эту сцену с огромной силой: великий князь, застигнутый врасплох в монастыре, укрывается в Троицком соборе, умоляет не разлучать его с иконой и гробом преподобного Сергия, но его выводят, сажают на простые сани и везут в Москву, где вскоре совершается страшная расправа. Завершая рассказ, Борисов делает вывод: «Пережитая трагедия удивительным образом возвышает человека». На изуродованное лицо Василия, по его словам, «лег отсвет загадочной славы древних страстотерпцев Бориса и Глеба», и на сцене русской истории появился «неповторимый и по-своему величественный персонаж — Василий Темный».

Главы «Ссылка», «Побег» и «Возвращение» рассказывают о том, как ослепленный князь был отправлен в Углич, а затем в Вологду, как на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь игумен Трифон снял с него крестное целование, данное Шемяке, и как вокруг Слепого собрались его сторонники — тверской князь Борис, Василий Ярославич Серпуховской, служилые татары царевича Касыма. В феврале 1447 года Василий II вернулся на московский престол. Автор отмечает, что Шемяка, которого некоторые историки считают выдающимся полководцем, в решающий момент проявил растерянность и бездеятельность, и приводит слова Соломона о том, что нельзя взять огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье (Притч. 6:27–28).

Глава «Автокефалия» — одна из важнейших в книге. В конце 1448 года Василий II созвал собор русских епископов, который поставил Иону митрополитом без утверждения константинопольского патриарха. Автор подробно объясняет каноническую сторону этого шага: избрание митрополита собором не противоречило канонам, но нарушало древнюю традицию и фактически означало разрыв с патриархатом, который московские книжники обосновывали тем, что греки, приняв унию, «отпали от православия». Борисов подчеркивает и политическую сторону: автокефалия сделала Русскую церковь независимой от Константинополя, но тем самым поставила ее в гораздо большую зависимость от великокняжеской власти. Главы «Взятие Галича», «Царевич Мазовша» и «Месть Слепого» рассказывают о завершении войны с Шемякой, о набегах ордынцев, о падении Константинополя в 1453 году, которое, по наблюдению автора, взволновало главным образом книжников и дипломатов, тогда как москвичей гораздо сильнее всколыхнула весть о внезапной смерти Шемяки в Новгороде — он был отравлен, по всей вероятности, по приказу из Москвы.

Главы «Единовластие» и «Поход на Новгород» описывают последние девять лет правления Василия, когда, по словам Карамзина, он «начал действовать гораздо смелее и решительнее в пользу единовластия»: ликвидирует уделы своих противников, совершает поход на Новгород и навязывает ему Яжелбицкий мир, торжественно провожает в Смоленск чудотворную икону, используя силу религиозного ритуала для укрепления своей власти. Заключительная глава, «Время собирать камни», подводит итоги. Автор признает, что Василий Темный создал основы будущего Московского государства: начал формировать из «детей боярских» свой двор — прообраз дворянской армии, установил автокефалию Церкви, укрепил единовластие. Но вместе с тем, пишет Борисов с беспощадной точностью, «он открыл способ лишить Церковь независимости от великого князя через предоставление ей независимости от константинопольского патриарха. Он научился избавляться от врагов при помощи мышьяка...» Новый порядок, заключает автор, оказался ненасытным и требовал все новых жертв: с врагами было покончено, настала очередь друзей, и первым получил «свою долю неблагодарности» верный союзник великого князя Василий Ярославич Серпуховской, заточенный в темницу. Глава завершается смертью Василия Темного в 1462 году и переходом власти к его сыну Ивану III, которому предстояло завершить начатое отцом.

Особое место в книге занимает фигура Софьи Витовтовны, матери Василия Темного, дочери великого литовского князя Витовта. Борисов рисует ее властной, гордой и решительной женщиной, которая на протяжении многих лет фактически определяла политику сына, а в критические моменты проявляла мужество и твердость, превосходившие его собственные. Именно она устроила скандал на свадьбе, сорвав с Василия Косого драгоценный пояс, что послужило поводом к новой войне; именно ее авторитет поддерживал московский двор в самые тяжелые времена. Автор с тонким психологизмом показывает, что за суровостью «надменной правительницы» скрывалось материнское сердце, и приводит трогательный штрих: принимая перед смертью монашество, она выбрала имя, связанное с днем, когда ее сын вернулся из татарского плена. Этот образ напоминает читателю, что история средневековой Руси была не только историей князей-воинов, но и историей сильных женщин, чье влияние, часто остававшееся в тени, определяло судьбы государства.

Не менее интересен и образ Дмитрия Шемяки, главного противника героя. Борисов отказывается от традиционной, восходящей к московским летописям картины, где Шемяка предстает безусловным злодеем, и показывает его как человека сильного, мужественного, но лишенного политической дальновидности и умения учиться на чужих ошибках. Шемяка опирался на сочувствие тех, кто видел в Москве угрозу древним вольностям — Новгорода, удельных князей, части боярства и духовенства, — и его поражение, по мысли автора, было поражением всей старой удельной Руси. Особенно выразительны страницы о том, как Шемяка, захватив Москву и ослепив двоюродного брата, оказался не в состоянии удержать власть: люди и сила «вытекали из его рук, словно песок сквозь пальцы». Его смерть в Новгороде от яда, подосланного, по всей вероятности, из Москвы, автор описывает без сентиментальности, но с явным пониманием трагизма этой судьбы.

Важно отметить и то, как книга показывает роль монастырей в событиях смуты. Троице-Сергиев монастырь, основанный преподобным Сергием как обитель мира и молитвы, становится местом захвата великого князя; Кирилло-Белозерский монастырь, связанный с именем ученика Сергия преподобного Кирилла, становится местом, где игумен Трифон снимает с ослепленного князя крестное целование, данное Шемяке, и тем самым благословляет новую войну. Автор описывает эти эпизоды как часть политической борьбы, но для богословски внимательного читателя они говорят о многом: монашество, унаследовавшее от Сергия высокий авторитет, оказывалось вовлеченным в княжеские распри и использовало свой духовный авторитет для освобождения от клятв. Христианская этика, основанная на словах Христа «да будет слово ваше: да, да; нет, нет» (Мф. 5:37), не может не видеть в подобной практике снятия клятв серьезной нравственной проблемы, даже если клятва была вынужденной. Вместе с тем книга показывает, что среди учеников Сергия были и такие, кто сохранял дистанцию от власти и предпочитал уединение северных лесов участию в политике, — та «Русская Фиваида», о которой автор говорит в главе «Меч и колокол».

Кому будет полезна эта книга? Прежде всего студентам-историкам и преподавателям истории России, для которых она станет подробным и надежным рассказом об одном из самых запутанных периодов отечественной истории — феодальной войне XV века. Во-вторых, широкому кругу читателей, интересующихся русским Средневековьем: книга написана живо, с яркими характеристиками героев и обильными цитатами из летописей, которые передают дух эпохи. В-третьих, студентам богословских учебных заведений и всем, кто изучает историю Русской церкви: главы о Флорентийской унии, о митрополите Исидоре и об установлении автокефалии дают ясное и честное изложение событий, определивших судьбу русского православия на столетия вперед. Для протестантских читателей, интересующихся историей отношений между Востоком и Западом, эти главы особенно важны: они показывают, как неудачная попытка церковного соединения в XV веке стала одним из истоков идеологии «Третьего Рима» и представления о Москве как последнем оплоте истинной веры. В-четвертых, пастырям и проповедникам, которые найдут в книге яркие примеры для размышлений о власти, мести, вероломстве, страдании и покаянии.

Сильные стороны книги несомненны. Прежде всего это глубокое знание источников: автор свободно владеет летописным материалом и обильно цитирует его, не переводя на современный язык, что позволяет читателю услышать подлинный голос эпохи. Во-вторых, это честность оценок: Борисов не идеализирует ни своего героя, ни его противников, показывая жестокость, вероломство и честолюбие всех участников междоусобицы. В-третьих, книга дает широкую панораму эпохи — политической, церковной, бытовой, — и читатель видит не только князей и бояр, но и монахов, горожан, крестьян, татар, литовцев. В-четвертых, автор умело соединяет повествование с размышлениями о закономерностях русской истории, о природе власти, о цене государственного строительства. Наконец, книга отличается литературными достоинствами: яркие характеристики героев, выразительные сцены, точные и иногда горько-ироничные формулировки делают ее чтение увлекательным.

Вместе с тем книга вызывает ряд возражений. Первое касается композиции. Почти треть книги посвящена Василию I, отцу главного героя, и хотя автор обосновывает это необходимостью понять истоки смуты, читатель, взявший в руки биографию Василия Темного, может почувствовать, что герой появляется на сцене слишком поздно. Кроме того, сам автор признает, что значительная часть текста заимствована из его прежних книг, и читатель, знакомый с биографией Ивана III, узнает многие страницы. Второе возражение — фрагментарность. Короткие главы, посвященные отдельным эпизодам, создают мозаичную картину, в которой порой теряется общая логика событий; феодальная война с ее бесконечными переходами власти из рук в руки, клятвами и изменами изложена подробно, но читателю без подготовки трудно удержать в памяти всех участников и все повороты сюжета. Генеалогическая таблица и хронология, которых в книге не хватает, значительно облегчили бы чтение.

Третье, и наиболее существенное с богословской точки зрения, возражение касается оценки церковной политики Василия Темного. Автор с полным основанием показывает политическую подоплеку отказа от Флорентийской унии и установления автокефалии и даже приходит к горькому выводу о том, что независимость от Константинополя обернулась зависимостью Церкви от великокняжеской власти. Это очень важное наблюдение, но автор не развивает его до конца. Между тем именно здесь лежат истоки той модели отношений Церкви и государства, которая на протяжении последующих столетий определяла русскую церковную историю, — модели, в которой Церковь, освободившись от внешнего авторитета, оказалась подчинена власти светского правителя, а голос пророческого обличения князя, звучавший еще у Сергия Радонежского и некоторых его учеников, становился все тише. Протестантский читатель, хорошо знающий, к чему привела подобная модель на Западе, где реформаторы нередко попадали в зависимость от князей и магистратов, увидит в русской истории XV века параллельный процесс и задумается о том, что подлинная свобода Церкви определяется не формальной автокефалией, а верностью Христу как единственному Главе.

Четвертое возражение связано с трактовкой страданий героя. Автор пишет, что пережитая трагедия «удивительным образом возвышает человека» и что на лицо ослепленного князя лег «отсвет загадочной славы древних страстотерпцев Бориса и Глеба». Эта мысль, несомненно, отражает восприятие современников, но с христианской точки зрения она нуждается в существенной оговорке. Борис и Глеб почитаются как страстотерпцы именно потому, что не противились злу, не стали мстить и предпочли смерть братоубийственной войне. Василий Темный, напротив, сам ослепил своего двоюродного брата Василия Косого за десять лет до собственного ослепления, а после возвращения на престол, по всей вероятности, организовал отравление Шемяки и жестоко расправлялся с противниками и даже с бывшими союзниками. Его ослепление было не мученичеством за Христа, а возмездием в кровавой династической вражде, в которой сам он не был невинен. Слова «какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7:2) здесь гораздо точнее, чем сопоставление со страстотерпцами. Автор, впрочем, и сам показывает это в заключительной главе, но общий тон рассказа об ослеплении может создать у читателя впечатление, что страдание само по себе облагораживает человека, тогда как в Писании страдание облагораживает лишь тогда, когда приводит к покаянию.

Пятое возражение касается религиозного измерения жизни героя и эпохи в целом. Книга полна описаний богомолий, крестных ходов, чудотворных икон, крестоцелований и церковных праздников, и автор с пониманием показывает, какую огромную роль играла вера в жизни людей XV века. Однако он же показывает, как постоянно эта вера сочеталась с вероломством: крестное целование нарушалось с легкостью, монастыри становились местом захвата и расправы, игумен снимал с князя клятву, данную врагу, чтобы тот мог вновь начать войну, а религиозный ритуал использовался властью как средство укрепления верноподданнических чувств. Эта двойственность, при всей ее исторической понятности, заслуживает более глубокого осмысления, чем дает книга. Христианский читатель, вспоминая слова Христа: «Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7:21), — увидит в истории феодальной войны XV века страшный пример того, как внешнее благочестие может сосуществовать с глубоким нравственным упадком, и задумается о том, насколько подлинной была христианизация правящего слоя Московской Руси.

Отдельно стоит остановиться на теме «Третьего Рима», которая проходит через книгу, хотя и не становится в ней центральной. Автор показывает, как из чудесного избавления от Тамерлана, приписанного заступничеству Владимирской иконы, из отказа от Флорентийской унии и из падения Константинополя в 1453 году постепенно складывалась вера в особую историческую миссию Москвы как последнего оплота православия. Борисов трезво замечает, что падение Царьграда взволновало в Москве прежде всего книжников и дипломатов, а простой народ остался к нему равнодушен, и тем самым показывает, что идея «Третьего Рима» рождалась не в народной толще, а в кругу церковных идеологов, тесно связанных с великокняжеской властью. Для христианского читателя, особенно знакомого с библейской эсхатологией, эта тема имеет особое значение. Идея о том, что то или иное земное государство является последним хранителем истинной веры и что его судьба неразрывно связана с судьбой Церкви, неоднократно возникала в истории — в Византии, в Москве, на Западе — и всякий раз приводила к смешению Царства Божьего с земными царствами. Новый Завет учит иначе: Церковь Христова — это не государство и не империя, а народ Божий, рассеянный по всей земле, гражданство которого «на небесах» (Флп. 3:20). Книга Борисова, показывая земные, политические корни идеи «Третьего Рима», помогает читателю увидеть ее в правильной перспективе.

Наконец, стоит сказать о той исторической перспективе, в которой автор оценивает деятельность Василия Темного. Борисов признает его заслуги в создании единого государства и, вслед за Ключевским и Пресняковым, видит в итогах феодальной войны крушение удельно-вотчинного строя и становление московского единодержавия. Но он же подчеркивает, что новый порядок оказался «ненасытным» и требовал все новых жертв. Эта мысль заслуживает внимания и в богословском плане. Строительство земного государства, сколь бы необходимым оно ни было, не может оправдать любых средств; пророки Израиля обличали царей, строивших свои дома «неправдою» (Иер. 22:13), и напоминали, что Бог взыскивает за пролитую кровь. История Василия Темного — история власти, созданной ценой братоубийства, ослеплений, отравлений и измен, — служит для христианского читателя горьким напоминанием о том, что величие государства не равнозначно праведности его строителей.

При всех высказанных оговорках биография Василия Темного, написанная Николаем Борисовым, — серьезная, добросовестная и глубокая книга, которая дает ясное представление об одном из самых драматичных периодов русской истории. Особенно ценны ее страницы о Флорентийской унии и автокефалии, о жизни Церкви и монашества, о силе и слабости религиозности той эпохи. Читать ее стоит вдумчиво, сопоставляя исторические факты с библейской оценкой власти и насилия. Книга заставляет задуматься о том, что образ слепого князя с черной повязкой на глазах, о котором автор говорит в предисловии, — это не только символ цены, которую платят власть имущие за свою исключительность, но и образ духовной слепоты, которая поражает людей, ставящих власть выше правды. «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Мф. 15:14), — и история московской смуты XV века, при всем ее государственном значении, показывает, как близко к этой яме подходила Русь, и как трудно было ей вырваться из нее.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!