Поиск
Настройки
Тема

Брион - Дюрер

Брион - Дюрер
Это обзор книги «Брион - Дюрер» Перейти к книге

Книга Марселя Бриона о Дюрере принадлежит к той традиции французской художественной биографии середины XX века, в которой жизнеописание мастера строится не как перечень произведений и атрибуций, а как роман идей, где внешние события служат поводом для проникновения во внутренний мир героя. Брион, историк искусства, романист и член Французской академии, уже знакомый русскому читателю серии «Жизнь замечательных людей» по книге о Моцарте, обращается здесь к фигуре, которая для европейской культуры давно стала символом северного Возрождения. Однако его интересует не столько Дюрер как «отец» немецкой живописи, сколько Дюрер как человек переходной эпохи, стоящий на разломе между уходящим Средневековьем и наступающим Новым временем, между благочестием позднеготического города и интеллектуальной смелостью гуманизма, между старой Церковью и Реформацией. Исторический контекст книги поэтому шире искусствоведческого. Это Германия последних десятилетий XV и первых десятилетий XVI века: богатеющий Нюрнберг с его патрициатом, ремесленными цехами и типографиями Кобергера; Аугсбург Фуггеров, где банковский капитал впервые в Европе начинает диктовать художественный вкус; страна, охваченная голодом, эпидемиями, страхом перед концом света, бродячими проповедниками и крестьянскими волнениями; наконец, страна Лютера, Меланхтона, Ганса Сакса и Томаса Мюнцера. Богословское измерение книги определяется тем, что в центре ее оказывается художник, чье главное наследие — религиозное: «Апокалипсис», «Жизнь Марии», «Страсти», «Поклонение Троице», «Четыре апостола». Главная проблема, которую ставит Брион, состоит в том, как в одном человеке уживаются средневековая набожность, почти мистический страх смерти и Страшного суда, ренессансная вера в разум и меру, натуралистическая любовь к травинке и зайцу, и как этот синтез отразился на понимании веры в эпоху, когда сама вера стала предметом ожесточенной борьбы. Метод автора — сочетание биографического повествования, основанного на дневниках, письмах и семейной хронике Дюрера, с медленным, вдумчивым чтением отдельных произведений, при котором гравюра или картина становится окном в душевное состояние мастера в данный момент жизни. Брион охотно реконструирует мысли и чувства героя, домысливает разговоры и мотивы, и научный редактор русского издания честно предупреждает читателя, что автор порой модернизирует самосознание человека XVI века и принимает за достоверное то, что для историка искусства остается гипотезой.

Открывающая книгу вступительная статья В. П. Головина «Дюрер и немецкое Возрождение» выполняет роль своеобразного компаса. Головин кратко очерчивает место Дюрера среди современников: на его фоне Грюневальд кажется чрезмерно экзальтированным и еще по-средневековому мистическим, Кранах — более поверхностным, Гольбейн Младший — более мягким, но лишенным дюреровской мощи. Немецкое Возрождение, по мысли автора статьи, было делом одного поколения, яркой вспышкой национального гения, после которой последовало почти столетие провинциального маньеризма. Головин объясняет, почему на Севере новое искусство появилось не под влиянием гуманизма и интереса к Античности, как в Италии, а благодаря «новому благочестию» северных мистиков и нидерландской «арс нова», и почему Дюреру, исчерпавшему возможности позднеготической традиции, оставалось лишь обратиться к опыту Италии. Особенно ценно то, что Головин подчеркивает в Дюрере стремление к рациональному обоснованию художественного творчества, поиску общих закономерностей пропорции и перспективы, и приводит слова самого художника, звучащие как исповедь ищущего ума: «Ложь в нашем понятии и темнота так крепко укрепились в нашем разуме, что, даже идя ощупью, мы ошибаемся». Здесь же Головин предлагает читателю, в дополнение к собственной интерпретации Бриона, классическое прочтение «Меланхолии I» Эрвином Панофским, связывающим гравюру с учением Агриппы Неттесгеймского о трех ступенях познания, из которых низшая доступна людям искусства, а высшая принадлежит теологам. Статья важна и тем, что прямо называет Дюрера сторонником Лютера, принадлежавшим к умеренному крылу Реформации, — оценка, к которой нам еще придется вернуться, поскольку сам Брион расставляет акценты несколько иначе.

Первая глава, «Портрет ребенка», начинается с одного из самых удивительных документов в истории искусства — автопортрета тринадцатилетнего мальчика, рисующего себя в зеркале серебряным карандашом, инструментом, не допускающим исправлений. Брион размышляет о том, что побудило подростка к столь трезвому самопознанию в возрасте, когда обычно мечтают о фантастической судьбе, и противопоставляет дюреровскую страсть к автопортрету рембрандтовской: если Рембрандт пытался удержать ускользающее время и неуловимое «я», то Дюрер с юности стремился воспроизводить реальность без прикрас. Затем автор переходит к родословной: венгерский род Эйтосов, сменивший фамилию на «Дюрер», что, подобно венгерскому слову, означало «дверь», отсюда и открытая дверь на вывеске мастерской и в гербе художника. Отец, золотых дел мастер, обосновавшийся в Нюрнберге в 1455 году и женившийся на дочери своего учителя Барбаре, которая родила ему восемнадцать детей, описан словами самого Дюрера из семейной хроники, и это описание принадлежит к лучшим страницам книги: он был человеком, который «много и упорно трудился в течение всей своей жизни», «честным и глубоко верующим человеком, спокойным и терпеливым, доброжелательным к каждому», жил «в вечном страхе перед Богом» и воспитывал детей «в страхе перед Господом». Брион тонко показывает, что именно эта атмосфера ремесленного благочестия, трудолюбия и немногословия станет почвой, из которой вырастет вся последующая религиозность художника. Глава завершается размышлением о том, почему Ренессанс пробивался в Германию с таким трудом: итальянец, по выражению автора, спонтанно становится человеком Возрождения, тогда как средневековый немец должен для этого подвергнуться радикальным и глубоким изменениям.

Вторая глава, «Рассвет немецкого Возрождения», посвящена художественной среде, в которой формировался Дюрер. Брион рисует картину немецкого алтарного искусства с его створками, открывавшимися в зависимости от праздника и литургического события, и противопоставляет эту «скромную сдержанность, целомудренную и немного суровую» итальянской фреске, ежедневно предстающей перед каждым входящим в храм. Это наблюдение имеет и богословское измерение: северный алтарь хранил тайну, раскрывая ее постепенно, сообразно ритму церковного года, тогда как южное искусство было открыто и обращено к зрению в каждодневном его режиме. Далее следует история нюрнбергской мастерской Плейденвурфа и Вольгемута, у которого Дюрер учился с 1486 года, наследника жесткой манеры старых немецких мастеров, не боявшегося жанровых сцен и народной мимики. Брион с симпатией описывает момент, когда учитель осознал, что ученик его превзошел, и сам благословил его на странствия.

Третья глава, «Первое путешествие», рассказывает о годах подмастерья, проведенных в Нордлингене, Кольмаре, Базеле и Страсбурге. Дюрер не решается сразу отправиться в Италию: его индивидуальность еще недостаточно окрепла, а Вольгемут, никогда не бывавший за Альпами, внушал ему, что немецкому художнику нечему там учиться. Встреча со швабской школой Фридриха Херлина, поиски мастерской уже умершего Мартина Шонгауэра, атмосфера Базеля, где печатали гравюры и книги, проникавшие в каждый дом, — все это Брион описывает как необходимый этап самоопределения. Особенно выразительна заключительная часть главы: возвращение домой после четырех лет странствий сопровождается ощущением непоправимо упущенного, чувством того, что он ходил взад и вперед у порога, который не решился переступить.

В четвертой главе, «Италия, наконец…», Дюрер, недавно женившийся на Агнес Фрей, устремляется на юг через Аугсбург и Тироль. Брион подробно описывает дворец Фуггеров как образец новой власти денег, а затем — дорогу через Альпы, Тренто, Верону с ее амфитеатром и фресками Пизанелло. Главный сюжет итальянских глав — встреча с Мантеньей, которая не оказалась столь плодотворной, как ожидал молодой художник, и с Джованни Беллини, ставшим для него подлинным учителем. Пятая глава, «Самый выдающийся художник Венеции…», названная по словам, которые Дюрер позже отнесет к Беллини, дает широкую картину венецианской живописи от мозаик Сан-Марко и Якобелло дель Фьоре до семейства Беллини. Брион показывает, как старый мастер, восхищавшийся рисунками немецкого гостя, передал ему умение избегать в религиозной живописи двух подводных камней — ирреальности и чувственности, и замечает, что Германия, казалось, была неспособна примирить плотскую красоту и религиозное благоговение. Знаменитое восклицание Дюрера перед отъездом, «Ах! Как мне будет холодно там!», завершает этот раздел, но Брион тут же переводит его в нравственный план: Венеция скрывает за своими красотами искушение уничтожения, а оставаясь слишком долго в чуждой среде, художник рискует поработить собственную индивидуальность.

Шестая глава, «Возвращение в стабильный мир», противопоставляет зыбкую, почти прозрачную Венецию основательному, массивному Нюрнбергу, где почти не остается места для фантазий и страстей. Брион рассказывает об открытии собственной мастерской, о покровительстве курфюрста Фридриха Саксонского, открывшего также Кранаха и Бургкмайра, о первых значительных заказах и о «Автопортрете с пейзажем» 1498 года, в котором за элегантностью венецианского щеголя автор угадывает человека страха, человека Апокалипсиса. Так подготавливается седьмая глава, «Человек Апокалипсиса», одна из центральных в книге и наиболее интересная для богословски мыслящего читателя. Брион воссоздает атмосферу конца XV века: кроваво-красные метеориты, голод, засуха, сифилис и чума, процессии кающихся, толпы, собирающиеся вокруг «пастырей-пророков», каждый из которых, раздобыв книгу Откровения, начинал изображать из себя пророка, как, например, Ганс Бём, призывавший крестьян к покаянию и разделу имущества. На этом фоне пятнадцать гравюр на дереве «Апокалипсиса» 1498 года предстают не просто художественным предприятием, а концентрированным выражением всеобщих тревог и одновременно попыткой ответить на них средствами веры. Брион обращает внимание на парадоксальное соседство в гравюрах апокалиптической бури и мирной природы: спокойные озера, деревья и травинки, выписанные с необычайной нежностью, словно продолжают жить посреди вселенской катастрофы. Именно здесь звучит, пожалуй, лучшая формула книги: Апокалипсис Дюрера «является одновременно актом веры и актом любви — веры духовной и любви земной». Описывая крушение мира, художник, по мысли Бриона, спасает от небытия обреченные на уничтожение вещи и делает их вечными силой своего искусства.

Восьмая глава, «Дерево и медь», посвящена технике гравюры, и Брион демонстрирует здесь редкое умение говорить о технических вопросах как о вопросах духа. Ксилография с ее глубоким, жирным, мягким штрихом подходила для пафоса и мистики «Апокалипсиса», выполненного словно на одном дыхании, под диктовку ангела, тогда как «Жизнь Марии» и «Большие страсти» создавались в состоянии покоя и ясного сознания. Резцовая гравюра на меди, напротив, служила аналитическому, наблюдательному, интеллектуальному началу. Здесь же Брион разбирает мифологические и фантастические листы, такие как «Морское чудовище», и честно признает, что чудо в мифологических картинах Дюрера выглядит книжным и недостаточно убедительным, поскольку не укоренено в живом опыте, как его религиозные образы. Глава заканчивается рассказом о смерти отца в 1502 году, о хозяйственных трудностях и о странной болезни, которая будет подтачивать силы художника до конца жизни.

Девятая глава, «Разочарование», описывает второе путешествие в Италию 1505–1507 годов. Брион начинает с мюнхенского автопортрета 1500 года, подписанного латинским «Albertus Durerus Noricus», в котором видит что-то холодное, неподвижное, почти академическое, и высказывает предположение, что художник, желая написать стилизованную голову Христа, сам позировал для нее и, увлекшись, превратил замысел в портрет. В Венеции Дюрер теперь не ученик, а признанный мастер, окруженный соотечественниками, засыпавшими его заказами; он пишет для немецкой колонии алтарь «Праздник четок», но, к удивлению автора, проходит мимо Джорджоне и Тициана. Главной его целью становится Якопо де Барбари, которого он подозревает в обладании секретом пропорций. Встреча в Болонье разочаровывает: Якопо то ли не владеет тайной, то ли не желает ею делиться, и Дюрер решает никогда больше не возвращаться в Италию. Десятая глава, «Великая тайна», продолжает этот сюжет, вводя фигуры Леонардо да Винчи, Луки Пачоли и немецких гуманистов. Брион рассказывает о Рейхлине, изучавшем иврит и Каббалу и смело выступившем против сожжения иудейских книг, о герметических увлечениях эпохи, об «Изумрудной скрижали» и учении о всеобщих соответствиях. Для Дюрера, однако, геометрия никогда не была самоцелью. Брион подчеркивает, что художник оставался прежде всего художником и религиозным человеком, а мерилом мироздания для него был конкретный человек, и что математические изыскания не поколебали веры гравера, который параллельно с ними завершил «Страсти» и «Жизнь Марии» и написал «Десять тысяч мучеников» и «Поклонение Троице».

Одиннадцатая глава, «Меланхолия I», представляет собой развернутое толкование знаменитой гравюры 1514 года. Брион последовательно рассматривает несколько интерпретаций: биографическую, связывающую гравюру со смертью матери художника, старой Барбары, в том же году; астрологическую, опирающуюся на учение о сатурническом темпераменте; интеллектуальную, видящую в гравюре образ разума, бессильного проникнуть в высшую истину с помощью инструментов и приборов. Автор отмечает, что среди предметов, окружающих крылатую женщину, нет инструментов художника, и делает отсюда вывод, что творческая активность сама по себе защищает от меланхолии. Наконец, он предлагает «религиозное» прочтение, рассматривая «Меланхолию», «Святого Иеронима в келье» и «Рыцаря, смерть и дьявола» как единый духовный цикл, в котором следует искать ключ к духовной эволюции Дюрера и его отношению к Реформации. Именно в этой главе Брион впервые подробно говорит о Лютере и о том, как Дюрер встретил новое учение с энтузиазмом, о чем свидетельствуют его дневниковые записи. Двенадцатая глава, «Максимилиан», переносит действие в мир императорского двора. Брион дает яркие портреты Фридриха Мудрого, с поистине средневековой набожностью коллекционировавшего реликвии и в то же время покровительствовавшего свободе мысли, и кардинала Альбрехта Бранденбургского, соединявшего властные амбиции с любовью к роскоши. Император Максимилиан, «последний рыцарь», предстает в книге человеком, олицетворявшим одновременно Меланхолию и Рыцаря. Автор подробно описывает «Триумфальную арку» из 92 досок и замечает, что дерево — не совсем подходящий материал для столь дидактического замысла, но поражается изобретательности деталей. Глава заканчивается конфликтом с нюрнбергским магистратом, отказавшимся выплачивать художнику императорскую пенсию после смерти Максимилиана, и решением отправиться в Нидерланды к новому императору Карлу V.

Тринадцатая глава, «Путешествие в Нидерланды», построена на дневнике 1520–1521 годов и принадлежит к самым живым страницам книги. Брион описывает паломничество в церковь Четырнадцати Святых перед отъездом, путешествие вместе с Агнес и служанкой Сюзанной, торжественные приемы в Антверпене, коронацию Карла V в Ахене, знакомство с Эразмом, поездку в Зеландию ради выброшенного на берег кита, стоившую художнику тяжелой лихорадки. Автор пытается справедливо оценить Агнес, о которой сохранились в основном неприязненные отзывы Пиркгеймера, и отмечает, что Дюрер, несмотря на случающиеся ссоры, хранил верность жене. Кульминация главы — известие о мнимом аресте Лютера, пришедшее в Антверпен 17 мая 1521 года. Брион приводит знаменитый «плач о Лютере» из дневника художника, где тот называет реформатора человеком, исполненным духа Божьего, просит «набожных христиан» оплакать его и обращается к Эразму с отчаянным призывом: «Послушай, рыцарь Христа, выступай вместе с Господом, защищай правду, заслужи венец мученика!» Брион видит в этих страницах свидетельство душевной доброты и религиозной пылкости Дюрера, хотя и признает, что художник не понял позиции Эразма, а философа, возможно, позабавила почти безумная горячность обращения.

Четырнадцатая глава, «Непостижимый дух творчества», возвращает читателя к теме суеверий и предзнаменований. Брион рассказывает о «летучих листках» Себастьяна Бранта, о «Свинье-чудовище из Ландсера», которую Дюрер ездил смотреть лично, о всеобщем ожидании нового потопа, предсказанного астрологами на 1524 год, о том, что Дюрер верил в это так же, как Лютер верил во вмешательство демонов во все его дела. Здесь же автор с сожалением говорит о проекте памятника в честь подавления Крестьянской войны, где на вершине колонны, составленной из предметов крестьянского быта, сидит поверженный крестьянин с мечом в спине, и предлагает видеть в этом проекте не прославление победителей, а горькое напоминание о пролитой крови. Глава завершается анализом знаменитого рисунка 1525 года с записью сна о потопе, в котором Брион различает переход от сна к видению наяву и подчеркивает молитвенный финал записи: «Боже, обрати все к лучшему».

Пятнадцатая глава, «Лицом к лицу с Богом», — духовный центр книги. Брион описывает Нюрнберг середины 1520-х годов: возвращение Лютера из Вартбурга, причащение под двумя видами, введенное настоятелем августинцев, чтение Посланий и Евангелия на немецком языке, «книжную войну» памфлетов и карикатур, в которой участвовал Кранах, осторожную политику магистрата. Самым интересным здесь оказывается тезис о том, что Дюрер, несмотря на все призывы, отказывался поддержать какую-либо из сторон в этой пропагандистской войне — не из равнодушия, а потому, что был, по словам автора, «даже слишком религиозным, чтобы стать простым участником этого спора между Церковью, к которой он оставался всегда лояльным, и Лютером, к которому питал самую искреннюю симпатию». Он чувствовал, что Реформация, обратившись к народу, вышла за пределы своих первоначальных задач и оказалась на гребне волны, в которой смешались самые низменные страсти и самые возвышенные стремления. Затем Брион переходит к позднему портрету и к «Четырем апостолам» 1526 года, которые он называет духовным завещанием художника, его исповедью и символом веры. Створки без центральной части алтаря, без сцены, без пейзажа и декорации: главное здесь — личность, сам человек как носитель Божьего Слова. Брион тонко замечает, что Слово Божье не подавляет апостолов, а делает их еще более человечными, и что их сверхъестественная жизненность рождается не из фантастического свечения, а из мощной объективности изображения. Подписи под фигурами, выполненные каллиграфом Нейдорфером и содержащие предостережение от лжепророков, чтобы «не принять за Божественное слово человеческие заблуждения», автор признает выбранными в духе Реформации, но тут же утверждает, что если «Четыре апостола» и символизируют Реформацию, то в еще большей степени олицетворяют все христианство, возвышающееся над спорами религиозных течений.

Шестнадцатая глава, «В поиске вечных истин», рассказывает о последних годах жизни. Создав «Четырех апостолов» и подарив их городу, Дюрер больше не берет в руки кисть и резец и отдает оставшиеся силы трактатам — «Руководству к измерению с помощью циркуля и линейки», «Наставлению к укреплению городов» и «Четырем книгам о пропорциях человека», изданным уже посмертно. Брион характеризует Дюрера-теоретика как самоучку со всеми соответствующими достоинствами и недостатками, практика, предпочитающего опытные данные даже канонам Витрувия, человека, который не стыдился признаваться в незнании и просил друзей перевести ему Евклида. Финал книги возвращается к теме смерти, прошедшей через все творчество художника, — к рисунку «Memento mori» 1505 года, изображающему коронованную Смерть на изнуренной лошади с колокольчиком на шее. Тело Дюрера, по словам Пиркгеймера, «высохло, как связка соломы», и 6 апреля 1528 года колокольчик прозвенел над ним. Последняя фраза книги, «Неутомимый искатель вечных истин вскоре узнает их», выражает надежду, звучащую в устах светского биографа почти как исповедание веры. Завершает издание подробная хронология жизни и творчества.

Говоря об аудитории книги, прежде всего следует назвать читателей, интересующихся историей христианского искусства и культурой эпохи Реформации, — преподавателей и студентов богословских учебных заведений, ведущих курсы церковной истории, христианской культуры и апологетики. Книга Бриона дает им наглядный материал для разговора о том, как вера выражалась в образе на рубеже Средневековья и Нового времени, как воспринимались эсхатологические ожидания эпохи и каким образом протестантская Реформация отразилась на жизни художника, который не перестал творить, а пришел к своему духовному завещанию. Пасторам и проповедникам книга будет полезна как источник живых иллюстраций: история отца Дюрера, жившего в страхе Божием, «Апокалипсис» как акт веры и любви, плач о Лютере, «Четыре апостола» как исповедание веры могут служить яркими примерами в проповедях и беседах о христианском призвании в труде, об отношении к последним временам, о мужестве и смирении в эпохи смуты. Для широкого круга мирян, особенно для молодежи, увлеченной искусством, книга станет доступным и увлекательным введением в мир северного Возрождения. Учителям истории и мировой художественной культуры в христианских школах она даст материал для занятий, в которых история искусства неотделима от истории веры. Профессиональным искусствоведам книга вряд ли откроет новое, но интересна как памятник французской эссеистической традиции, к тому же снабженный квалифицированной вступительной статьей.

Среди сильных сторон книги прежде всего следует назвать целостность образа. Брион сумел соединить в одном повествовании несколько Дюреров — фантаста и натуралиста, благочестивого христианина и рационалиста, городского бюргера и вечного странника, — не разрушая единства личности. Его мысль о том, что рядом с Дюрером-фантастом и Дюрером набожным всегда присутствует Дюрер-натуралист, любящий природу саму по себе и верящий в реальность материального мира, глубоко верна и имеет богословский смысл: в творчестве художника вера в Творца и любовь к тварному миру не противостоят друг другу. Вторая сильная сторона — умение читать изображение. Страницы, посвященные «Апокалипсису», «Меланхолии» и «Четырем апостолам», могут служить образцом того, как можно описывать произведение искусства словами, не превращая описание в сухой каталог. Третья сильная сторона — исторический фон: картины голода и эпидемий конца XV века, эсхатологических страхов, «летучих листков» и пропагандистской «книжной войны» эпохи Реформации полезны читателю, желающему понять, в каком мире жил и проповедовал Лютер. Наконец, нельзя не оценить и честность автора в отношении к темным сторонам биографии героя: Брион не скрывает ни тщеславия Дюрера, ни его денежных забот, ни разочарований, ни сомнительного проекта памятника в честь подавления крестьянского восстания. Высокой оценки заслуживает и русское издание: хороший перевод Л. Ф. Матяш, содержательные подстрочные примечания, объясняющие имена и термины, и прежде всего вступительная статья В. П. Головина, которая восполняет научную недостаточность самой биографии и поправляет ее там, где это необходимо.

Вместе с тем книга вызывает ряд вопросов и возражений, причем некоторые из них существенны именно с богословской точки зрения. Первое касается метода. Брион не скрывает, что постоянно реконструирует мысли и чувства героя, и сам научный редактор отмечает, что автор модернизирует самосознание человека XVI века. В книге много предположений, которые выдаются почти за факты: например, гипотеза о том, что мюнхенский автопортрет возник из замысла головы Христа, или психологические объяснения итальянских решений Дюрера. Читатель, не знакомый с научной литературой, рискует принять художественную реконструкцию за установленную истину. Кроме того, книга лишена справочного аппарата: нет ни библиографии, ни указателя, ни ссылок на источники, а цитаты из дневников приводятся без указания дат и контекста, что затрудняет их проверку. Ощущаются и некоторые неровности перевода, особенно в передаче имен и названий.

Второе возражение связано с интерпретацией религиозности Дюрера. Брион, как французский интеллектуал середины XX века, стремится представить своего героя прежде всего «вселенским» христианином, стоящим над конфессиональными спорами. Отсюда его утверждение о том, что Дюрер оставался всегда лояльным к Церкви, и мысль о том, что «Четыре апостола» олицетворяют все христианство, а не только индивидуализм Реформации. Между тем документы, которые сам автор цитирует, говорят о более определенной позиции. Плач о Лютере с обвинениями в адрес «антихристианской политики папства», выбор цитат под «Четырьмя апостолами», в которых апостолы предостерегают от лжеучителей и от того, чтобы человеческое заблуждение принимать за Божье слово, само решение дарить картину протестантскому магистрату Нюрнберга — все это свидетельствует о сознательном принятии реформационного учения о первенстве Писания. Головин во вступительной статье формулирует это точнее, называя Дюрера сторонником Лютера из умеренного крыла Реформации, и евангельский читатель, вероятно, согласится скорее с ним. Брион почти не говорит о содержании того, что воодушевило Дюрера в проповеди Лютера: об оправдании по вере, о возвращении Библии в руки народа, о благодати, которая не продается за индульгенции, — тогда как именно это, судя по дневнику, где Лютер назван «просветленным благодатью Святого Духа», и было для художника главным. Брион пишет, что Дюрер восхищался Лютером как личностью, возможно, больше, чем его религиозными идеями, но такое утверждение остается недоказанным, а сама Реформация в книге показана скорее как социально-политическое потрясение, нежели как богословское возрождение. Здесь чувствуется дистанция автора, вполне законная для светского биографа, но не позволяющая в полной мере раскрыть духовную драму героя.

Третье возражение касается того, как Брион обращается с эсхатологией. Глава «Человек Апокалипсиса» содержит превосходный исторический материал, но автор склонен рассматривать апокалиптическое сознание эпохи исключительно как коллективный психоз, рожденный голодом, эпидемиями и суевериями, а интерес к Откровению Иоанна — как удел экзальтированных проповедников. Для христианского читателя такой подход неполон. Книга Откровения — не только зеркало страхов конца XV века, но и часть канона Священного Писания, говорящая о суде и надежде, о победе Агнца и обновлении творения. Брион замечательно уловил, что «Апокалипсис» Дюрера — это одновременно акт веры и акт любви, но не развил эту мысль до богословского вывода: художник, изображая конец мира, утверждает не только ужас суда, но и верность Бога Своему творению, которое Он не оставляет и в катастрофе. Сходным образом в главе о потопе 1525 года Брион, сопоставляя Дюрера с Лютером, ставит в один ряд астрологические предсказания и веру в реальность духовной брани, что богословски некорректно: если первые суть суеверие, то вторая основана на свидетельстве Писания.

Четвертое замечание связано с тем, как в книге изображены герметические и каббалистические увлечения гуманистов. Рассказ о Рейхлине, «Изумрудной скрижали» и учении о соответствиях написан с явной симпатией, без какой-либо критической дистанции, и читатель может вынести впечатление, что эзотерика была естественной частью ренессансного благочестия и что Дюрер разделял эти интересы. Между тем из текста самой книги видно, что для художника геометрия была инструментом познания конкретного тварного мира, а не путем к тайному знанию, и было бы полезно яснее разграничить эти пути. Наконец, жанр книги определяет ее неизбежную ограниченность: многие важные произведения, в том числе портреты и графика последних лет, упомянуты лишь мимоходом, а теоретическим трактатам, которым Дюрер посвятил свои последние годы, отведено значительно меньше места, чем они того заслуживают.

Несмотря на эти замечания, книга Марселя Бриона остается достойным изданием серии «Жизнь замечательных людей» и полезным чтением для всякого, кто хочет понять, как вера, разум и искусство соединились в жизни одного из величайших художников Европы. Перед читателем предстает человек, для которого творчество было служением, а поиск истины — путем к Богу, человек, переживший апокалиптические страхи своего времени, приветствовавший Реформацию как возвращение к Слову Божьему и оставивший в «Четырех апостолах» образ человека, преображенного этим Словом. Именно этот образ, а не детали атрибуций и хронологии, делает книгу ценной для христианского читателя: она напоминает, что искусство, рожденное из веры, способно говорить о вечном языком конкретного и тленного, и что подлинный художник, по слову автора, — неутомимый искатель вечных истин, который в конце пути встретится с Тем, Кто есть сама Истина.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!