Поиск
Настройки
Тема

Брион - Моцарт

Брион - Моцарт
Это обзор книги «Брион - Моцарт» Перейти к книге

Книга Марселя Бриона о Моцарте открывается предисловием, которое лучше всяких характеристик определяет и ее жанр, и ее достоинства, и ее ограничения. Автор рассказывает о детском «озарении», пережитом им в то утро, когда он, бегая пальцами по клавишам старого фортепиано, вдруг услышал сонату, которую играла наверху его мать, и впервые узнал имя Моцарта. С тех пор его преклонение перед композитором оставалось, по его словам, таким же чистым и всепоглощающим. Брион признается, что долго не решался писать о Моцарте, удерживаемый интуитивным запретом: «К Моцарту нельзя прикасаться, Моцарт — святыня». Когда же он все-таки принялся за работу, то написал «не музыковедческое исследование», а «просто книгу о любви». Эта откровенность обезоруживает: читатель сразу понимает, что перед ним не беспристрастная научная биография, а исповедь влюбленного, и что все суждения автора будут окрашены его восторгом. Исторический контекст книги — Европа второй половины XVIII века: эпоха Просвещения и «просвещенного абсолютизма», дворы Марии Терезии и Иосифа II, Людовика XV и Георга III, итальянская опера, французская музыкальная мода, немецкий зингшпиль, масонские ложи, в которых аристократы и интеллектуалы мечтали о прогрессе человечества, и надвигающаяся Французская революция. Это также эпоха глубоких перемен в положении музыканта, который из слуги князя или архиепископа превращается в свободного художника, зависящего от публики и издателей, и Моцарт, по мысли Бриона, оказался одной из первых жертв этого перехода. Главная проблема книги — показать, как в человеке, жившем в бедности, унижении и постоянной спешке, рождалась музыка, исполненная света, радости и совершенства. Метод автора — свободное повествование, основанное на обширной переписке семьи Моцартов, перемежающееся эстетическими размышлениями о музыке и сопоставлениями с литературой и живописью эпохи.

Первая глава, «Вольферль», начинается не с рождения героя, а с прибытия в Зальцбург весной 1737 года юного музыканта Леопольда Моцарта, сына аугсбургского переплетчика, которого крестный, каноник, прочил в духовное звание и пристроил певчим в бенедиктинский монастырь. Брион подробно рассказывает о его образовании, о решении оставить богословие ради музыки, о службе у зальцбургского архиепископа, о женитьбе, о рождении детей, из которых выжили только Наннерль и Вольфганг. Автор показывает раннее проявление гения: ребенок сочиняет пьесы прежде, чем научился писать ноты, играет с завязанными глазами, поражает слушателей абсолютным слухом. Уже здесь вводится тема, которая пройдет через всю книгу, — сложные отношения отца и сына. Брион не скрывает, что Леопольда побуждало представить публике «вундеркинда» не только чувство гордости за сына, но и менее похвальное желание заработать на нем деньги и перенести на ребенка собственные несбывшиеся надежды. Вторая глава, «Путешествие «вундеркинда»», описывает первую поездку в Вену, где шестилетний Моцарт играл перед Марией Терезией, и радушный прием при императорском дворе, где сами эрцгерцогини музицировали и танцевали. Третья глава, «Моцарта открывает Париж», и четвертая, «Лондон», рассказывают о большом европейском турне 1763–1766 годов: о Версале, о покровительстве барона Гримма, о знакомстве с Иоганном Кристианом Бахом в Лондоне, о первых симфониях, написанных восьмилетним ребенком. Брион трезво оценивает эти триумфы, напоминая, что восторг публики чаще относился к удивительному ребенку, чем к его искусству, и что успех слишком часто бывает «результатом недоразумения». Автор не раз упрекает Леопольда в том, что тот, таская детей из города в город, подвергал опасности их здоровье и нравственное равновесие, ибо смесь восхищения и вульгарного любопытства могла испортить даже самую совершенную натуру.

Пятая глава, «Возвращение домой», рассказывает о жизни в Зальцбурге, о педагогических методах Леопольда, который даже в дороге не прекращал уроков, и о первом знакомстве с оперной реформой Глюка, чью «Альцесту» юный Моцарт ставил выше всего, что слышал. Шестая глава, «Evviva il Maestrino!», посвящена трем поездкам в Италию, где тринадцатилетний Моцарт изумил современников, записав по памяти знаменитое «Мизерере» Аллегри, исполнявшееся папской капеллой, и где он впервые погрузился в стихию итальянской оперы. Брион видит в итальянском периоде решающий этап формирования гения, открывший ему все богатство оперного пения и мелодии. Седьмая глава, «Первые оперы», описывает годы службы в Зальцбурге после смерти доброго архиепископа Шраттенбаха и прихода сурового Коллоредо, конфликт с которым кончился увольнением и отъездом Вольфганга вместе с матерью на поиски места. Восьмая глава, «Алоизия», открывается трогательным письмом Леопольда, описывающего разлуку с сыном и женой, и рассказывает о мангеймском увлечении Вольфганга певицей Алоизией Вебер, которое отец пресек суровыми письмами, требуя ехать в Париж. Ответ сына звучит как обещание послушания: «Я буду работать изо всех своих сил, чтобы сделать честь фамилии Моцарт».

Девятая глава, «Снова в Париже», — одна из самых драматических в книге. Брион описывает одиночество двадцатидвухлетнего Моцарта в городе, «жестком со слабыми», безуспешные поиски учеников и заказов, высокомерие аристократов, и, наконец, болезнь и смерть матери. Здесь автор приводит письма Вольфганга, которые принадлежат к самым проникновенным страницам книги. Сначала он пишет: «Видно, такова воля Божья! Дни ее сочтены, Богу угодно взять ее к себе». Затем, в день смерти, — другу семьи аббату Буллингеру, которому поручает подготовить отца к страшной вести: «Господь призвал ее к себе. Он хотел этого, я это ясно вижу. А теперь и я сам оставлен на Его волю. Он дал мне ее и был властен отнять ее у меня». Брион подчеркивает, что за три дня до смерти мать исповедалась, причастилась и была соборована, и обобщает: «Каждый раз в присутствии смерти Вольфганг выказывал одно и то же стоическое смирение, одну и ту же христианскую крепость, одну и ту же надежду на Провидение». Десятая глава, «Мангейм», рассказывает об обратном пути через Страсбург и Мангейм, где Моцарт снова встречает Алоизию, но та уже холодна к нему, и о возвращении в Зальцбург. Одиннадцатая глава, «Свобода», описывает поездку в Мюнхен для постановки оперы «Идоменей», окончательный разрыв с Коллоредо в Вене в 1781 году и начало свободной жизни композитора, а также сближение с семьей Веберов, на этот раз — с младшей сестрой Алоизии Констанцей.

Двенадцатая глава, «Похищение из сераля», рассказывает об истории создания зингшпиля, поставленного в Вене в 1782 году, о его «турецком» колорите и о борьбе против интриг, сопровождавших постановку. Здесь же описана женитьба на Констанце 4 августа 1782 года в соборе Святого Стефана и запоздалое согласие отца, пришедшее на следующий день. Тринадцатая глава, «Констанца», — портрет жены композитора и их совместной жизни, которую Брион рисует как союз двух детей, вступивших в брак с легкостью, но вынужденных нести все более тяжелую ответственность. Автор не скрывает ни хозяйственной беспомощности обоих, ни постоянных переездов, ни долгов, ни смерти детей в младенчестве. Четырнадцатая глава, «Гениальный плут», — блестящий портрет Лоренцо Да Понте, сына еврея из Ченеды, крещенного вместе с отцом и получившего имя от епископа, семинариста, ставшего авантюристом, корреспондентом Казановы и придворным поэтом в Вене и после бурной жизни окончил свои дни в «улыбчивом смирении», торгуя книгами и предлагая покупателям Петрарку как «самые сладкие сласти». Пятнадцатая глава, «Свадьба Фигаро», рассказывает о создании оперы по запрещенной комедии Бомарше, о ее социальной остроте и о том, что Вена приняла ее сдержанно, тогда как Прага встретила восторженно. Шестнадцатая глава, «Дон Жуан», посвящена опере, написанной для Праги, и подробному анализу ее героя и музыки; Брион видит в ней одно из величайших созданий европейского искусства, соединение трагедии и комедии, в котором, по его словам, звучит «голос правды», не заглушаемый никакими условностями жанра. Семнадцатая глава, «Большой симфонический триптих», рассказывает о трех последних симфониях, написанных летом 1788 года, и о катастрофическом материальном положении семьи, вынужденной обращаться к ростовщикам и к другу-масону Пухбергу с бесконечными просьбами о займах.

Восемнадцатая глава, «Шиканедер», — портрет актера и антрепренера, автора либретто «Волшебной флейты», человека из бедной семьи, ставшего директором венского пригородного театра. Девятнадцатая глава, «Волшебная флейта», — самая важная для понимания взглядов Бриона на духовный мир Моцарта. Автор принимает определение Гёте, назвавшего оперу «сказкой, полной неправдоподобия и фантазии», но понимает «сказку» в романтическом смысле — как аллегорию, открывающую двери в мир сверхъестественного. Значительное место здесь уделено масонству: Брион подробно рассказывает о ложах, в которые вступил Моцарт, о масонских сочинениях композитора и о символике оперы, в которой видит выражение масонских идеалов братства и просвещения. По мнению автора, Моцарт, как и Гёте, был франкмасоном, потому что считал, что единственное, что поможет избежать революции, — это своевременные реформы и уступки, а ложи того времени были не бунтарскими и не подрывными, но объединяли аристократов и талантливых людей, мечтавших о прогрессе. Двадцатая глава, «Requiem aeternam…», рассказывает о последнем годе жизни: о таинственном незнакомце, заказавшем реквием от имени графа Вальзегга, желавшего выдать сочинение за собственное, о постановке «Милосердия Тита» в Праге и о триумфе «Волшебной флейты», о болезни и о смерти в декабре 1791 года. Брион описывает смерть композитора как тихий переход из сна в смерть, «без страданий, неосознанно, в совершенной безмятежности», и похороны в общей могиле. Он видит в истории Реквиема орудие судьбы, которая пригласила Моцарта написать финальную сцену его духовного пути, отмеченного мессами, литаниями и мотетом «Ave verum corpus».

Особого внимания заслуживает то, как Брион толкует «Дон Жуана», ибо здесь эстетика прямо соприкасается с богословием. Автор напоминает, что Да Понте, готовясь к работе над либретто, перечитывал «Ад» Данте, и что все истории о Дон Жуане кончаются высшей карой. Он пересказывает предание о севильском дворянине Мигеле Маньяре, одном из прототипов героя, который однажды ночью, возвращаясь после очередного любовного приключения, зашел в освещенную церковь, увидел отпевание и, спросив, кого хоронят, услышал собственное имя; потрясенный, он раскаялся, раздал имение нищим, посвятил жизнь служению бедным и больным и завещал похоронить себя у церковного порога, чтобы верующие попирали ногами великого грешника. Этот рассказ — одна из самых сильных страниц книги, подлинная притча о покаянии. Однако сам Брион, рассуждая о финале оперы, говорит о Командоре как о «явном неправдоподобии» и орудии «уже предначертанной развязки», а гибель героя объясняет неизбежным концом «вечного поиска невозможного счастья». Тем самым Божий суд, который был смыслом старинной легенды и который так грозно звучит в музыке Моцарта, превращается у биографа в эстетическую категорию судьбы. Христианский читатель вправе увидеть в финале «Дон Жуана» нечто большее: призыв к покаянию, отвергнутый героем, и свидетельство о том, что Бог поругаем не бывает, — свидетельство, которое Моцарт, воспитанный в католической вере, едва ли мог не слышать в собственной музыке.

Столь же поучительна для христианского читателя линия отношений отца и сына, проходящая через всю книгу. Леопольд Моцарт предстает человеком глубоко благочестивым — в его письмах мы видим и утреннюю молитву, и упование на Провидение, — и в то же время честолюбивым, властным и расчетливым. Он отказался от собственной карьеры, чтобы стать учителем, импресарио и наставником сына, и считал себя вправе распоряжаться его жизнью: выбирать для него города, места службы, круг знакомств и даже невесту. Брион справедливо замечает, что, таская детей по европейским дворам, Леопольд подвергал опасности их здоровье и нравственное равновесие, а позднее его письма, полные упреков и напоминаний о понесенных ради сына жертвах, тяжелым грузом ложились на совесть Вольфганга. Книга показывает и другую сторону — послушание сына, его искреннее желание «сделать честь фамилии», его долгие попытки получить отцовское согласие на брак с Констанцей, пришедшее лишь на следующий день после венчания. Для пастора и для родителей эта история — повод к размышлению о заповеди о почитании родителей и об апостольском наставлении отцам не раздражать детей своих, о тонкой грани между заботой о даре ребенка и использованием этого дара ради собственного честолюбия.

Наконец, стоит сказать о том, как в книге изображены бедность и долги последних лет. Брион с горечью рассказывает о письмах к Пухбергу, о ростовщиках, о постоянных переездах из одной квартиры в другую, о расточительности, которую не могли покрыть никакие гонорары. Он объясняет эти беды детской натурой Моцарта, неспособного к практической жизни, и несправедливостью общества, не ценившего гения. Христианский читатель, не отрицая ни того, ни другого, увидит здесь и урок о верности в малом: великий дар не освобождает человека от ответственности за обыденные вещи — за семью, за долги, за заботу о завтрашнем дне, — и неумение распорядиться земным достоянием делает жизнь даже гения мучительной для него и для близких.

Ценны для христианского читателя и те эпизоды, где Брион, пусть мимоходом, касается ранней церковной музыки Моцарта. Двенадцатилетний мальчик пишет по заказу торжественную мессу для освящения часовни при венском сиротском приюте, а вскоре дарит мессу своему другу Доминику Хагенауэру, сыну домовладельца и покровителя семьи, только что ставшему священником, и тот, по словам автора, с огромным волнением слушает ее под сводами старой церкви. В этих сценах проступает мир, в котором вырос Моцарт: мир, где музыка была частью богослужения, где талант ребенка воспринимался как дар Божий — недаром таможенники, растроганные его игрой, «воздали хвалу Богу за то, что он наделил мальчика таким великим талантом», — и где дружба, семейная жизнь и церковный год были неразрывно переплетены. Христианский читатель, знающий, как много значило церковное пение в истории его собственной традиции, увидит в этих страницах напоминание о высоком призвании церковного музыканта и о том, что лучшие плоды искусства часто рождались не из стремления к славе, а из служения общине.

Отдельно стоит упомянуть, что книга дает представление и о духовных течениях эпохи Просвещения, окружавших Моцарта: о культе французского вкуса и энциклопедистов при германских дворах, о Вольтере, который, по выражению автора, «деспотически царил в умах князей», о модных увлечениях вроде «животного магнетизма» доктора Месмера, заказавшего мальчику его первый зингшпиль, о масонских ложах, объединявших аристократов и интеллектуалов. Этот фон помогает понять, в какой атмосфере складывались взгляды композитора, и почему его вера, сохранившаяся с детства, соседствовала с увлечениями, которые с христианской точки зрения вызывают вопросы. Жаль только, что сам автор не задается этими вопросами и описывает все течения эпохи с одинаковой благожелательной снисходительностью.

Аудитория книги очень широка. Прежде всего, это любители музыки, для которых она станет увлекательным введением в жизнь и творчество композитора, — книга не требует специального музыкального образования и написана живым, образным языком. Студенты музыкальных учебных заведений найдут в ней богатый материал о культурном контексте творчества Моцарта, о европейских дворах, оперных традициях и театральной жизни XVIII века. Для церковных музыкантов, регентов и руководителей хоров, исполняющих мессы и мотеты Моцарта, книга полезна тем, что показывает духовную атмосферу, в которой эти сочинения возникали: благочестие зальцбургского двора, литургический обиход, религиозность семьи композитора. Пасторам и преподавателям богословских школ книга может пригодиться в разговоре о призвании и даре, о соотношении таланта и нравственности, о судьбе художника в мире, а также о масонстве как явлении европейской культуры, с которым сталкивалась и протестантская, и католическая мысль. Наконец, книга ценна для семейного чтения как поучительная история о родителях и детях: отношения Леопольда и Вольфганга — с их любовью, жертвенностью, властностью, честолюбием и разочарованиями — дают пищу для серьезных размышлений о воспитании одаренных детей.

Сильные стороны книги прежде всего связаны с личностью автора. Брион — тонкий знаток европейской культуры, писатель с богатым воображением и прекрасным слогом, и его любовь к Моцарту заразительна. Он умеет передать атмосферу эпохи: ароматы зальцбургских садов, блеск венских дворцов, суету итальянских театров, холод парижских мансард. Вторая сильная сторона — обширное использование писем семьи Моцартов, позволяющих услышать живые голоса героев: заботливого и властного Леопольда, веселого, озорного и ранимого Вольфганга, преданной матери, сестры Наннерль. Третья сильная сторона — внимание к духовной жизни композитора. В отличие от многих биографов, представляющих Моцарта легкомысленным гением, Брион настаивает на его глубокой религиозности, которая проявлялась в минуты испытаний, и показывает, что мессы, литании и Реквием были для него не только заказной работой. Страницы о смерти матери в Париже относятся к лучшим в книге и могли бы стать хорошим материалом для проповеди о христианском принятии утраты. Четвертая сильная сторона — живые портреты второстепенных персонажей: Да Понте, Шиканедера, барона Гримма, архиепископа Коллоредо, Сальери, которых автор рисует с юмором и проницательностью. Наконец, высокой оценки заслуживает работа русского издательства, выпустившего второе, исправленное издание с хронологией и библиографией.

Вместе с тем книга вызывает ряд серьезных возражений, и некоторые из них прямо касаются богословских вопросов. Первое связано с самим замыслом. Признание автора о том, что Моцарт для него «святыня», к которой нельзя прикасаться, — не просто риторический оборот. Вся книга пронизана своеобразным культом искусства, при котором гений становится объектом почти религиозного поклонения, а музыка — заменой веры. Для христианского читателя такая установка проблематична: дар, каким бы великим он ни был, остается даром, а не божеством, и поклонение подобает только Дарователю. Сам Моцарт, судя по его письмам, понимал это лучше своего биографа: в день смерти матери он говорил не о величии искусства, а о воле Божьей, которой человек должен покориться. Восторженный тон книги приводит и к тому, что автор склонен оправдывать или смягчать слабости своего героя — его легкомыслие в денежных делах, грубоватый юмор, неумение рассчитывать силы, — объясняя их детской натурой гения.

Второе возражение касается научной стороны книги. Брион сам признается, что не музыковед, и это заметно: многие его суждения о музыке носят скорее импрессионистический, чем аналитический характер, а некоторые сведения устарели или спорны. Книга не содержит ссылок на источники, и читателю трудно отличить документально подтвержденные факты от авторских предположений и реконструкций. Местами Брион увлекается литературными сопоставлениями и романтическими толкованиями, которые больше говорят об эстетических вкусах автора, чем о самом Моцарте. Например, его интерпретация истории Реквиема как «орудия судьбы» и финальной сцены духовного пути — красивая метафора, но не историческое суждение.

Третье и, пожалуй, главное возражение касается масонства. Брион пишет о масонстве Моцарта с явной симпатией, представляя ложи того времени как безобидные просветительские кружки, а «Волшебную флейту» — как прекрасное воплощение их идеалов. Он объясняет вражду императора Леопольда II к Моцарту именно его масонской деятельностью и видит в масонстве путь к реформам без революции. Между тем вопрос о совместимости масонства с христианской верой — далеко не нейтральный. Католическая церковь неоднократно осуждала участие в ложах, начиная с папской буллы 1738 года, а многие протестантские богословы, в том числе в евангельской традиции, указывали на синкретический характер масонских ритуалов, на подмену благодати человеческим самосовершенствованием, на эзотерическую символику, заимствованную из египетских и гностических источников. Сам Брион признает, что действие «Волшебной флейты» разворачивается в египетском храме, где властвует жрец Зарастро, и что опера открывает двери в «мир сверхъестественного». Читатель, интересующийся этой темой, вправе ожидать хотя бы упоминания о том, как совмещались в сознании Моцарта католическая вера, которую он, по свидетельству самого автора, сохранял до конца, и масонские идеалы, — но такого анализа в книге нет. Брион не задается вопросом, не было ли масонство для Моцарта, как и для многих людей эпохи Просвещения, попыткой найти смысл и братство вне Церкви, которая в лице архиепископа Коллоредо обошлась с ним так жестоко.

Четвертое замечание связано с тем, как Брион изображает Церковь. Зальцбургский архиепископ Коллоредо, князь Церкви и одновременно светский государь, предстает в книге воплощением деспотизма и бездушия, и автор не упускает случая противопоставить его «просвещенным» масонам. Конфликт Моцарта с Коллоредо действительно был тяжелым и унизительным для композитора, но книга почти не различает Церковь как Тело Христово и церковную власть как часть феодальной системы XVIII века. Христианский читатель увидит здесь печальный пример того, как злоупотребление церковной властью отталкивает одаренных людей от Церкви и толкает их в поисках братства и справедливости в иные сообщества. Этот урок актуален и сегодня, и было бы полезно, если бы автор его сформулировал, но для Бриона Церковь интересна лишь как фон и источник заказов.

Пятое замечание касается духовной музыки Моцарта. Хотя автор в последней главе перечисляет мессы, литании и мотеты, им отведено в книге несоизмеримо меньше места, чем операм. Между тем большая часть жизни Моцарта прошла на службе церковного музыканта, и его мессы — от ранних зальцбургских до незавершенной Большой мессы до минор и Реквиема — составляют значительную часть его наследия. Читатель, особенно церковный музыкант, хотел бы узнать больше о том, как Моцарт понимал литургический текст, как относился к реформам церковной музыки при Иосифе II, что значило для него «Ave verum corpus», написанное за несколько месяцев до смерти. Книга лишь касается этих тем, предпочитая подробно разбирать сюжеты и персонажей опер.

Наконец, стоит отметить и то, как Брион описывает смерть Моцарта. Безмятежный переход из сна в смерть, «без страданий, неосознанно», — красивый финал, вполне в духе книги о любви, но он не согласуется с хорошо известными свидетельствами о тяжелой болезни композитора в последние недели жизни. Здесь, как и во многих других местах, автор предпочитает поэтический образ исторической точности. Христианскому читателю хотелось бы, напротив, узнать, как Моцарт готовился к смерти, о которой он, судя по его письмам, думал с юности, и как его вера, проявившаяся у смертного одра матери, проявилась у его собственного.

Несмотря на эти замечания, книга Марселя Бриона остается одной из самых обаятельных биографий Моцарта на русском языке. Она написана с любовью и талантом, и эта любовь передается читателю, побуждая его снова и снова слушать музыку, которую автор так тонко чувствовал. Для христианского читателя ценнее всего, пожалуй, те страницы, где сквозь восторженный тон биографа проступает голос самого Моцарта — голос человека, который в самые тяжелые минуты жизни умел сказать: «Он дал мне ее и был властен отнять ее у меня». В этих словах, перекликающихся с исповеданием Иова, — ключ к пониманию того света, которым, по словам издателей, напоена его музыка: это свет не беспечности, а доверия, пронесенного через бедность, унижение и утраты.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!