Поиск
Настройки
Тема

Булычева - Бородин

Булычева - Бородин
Это обзор книги «Булычева - Бородин» Перейти к книге

Биография Александра Порфирьевича Бородина, написанная Анной Булычевой, появилась в серии «Жизнь замечательных людей» в ситуации, которую сама автор описывает как парадоксальную. С одной стороны, Бородин принадлежит к числу самых документированных русских композиторов XIX века: две биографии, составленные Владимиром Стасовым вскоре после его смерти, обширные воспоминания друзей, четыре тома писем, изданных Сергеем Дианиным, наконец, подробная книга самого Дианина. С другой стороны, хрестоматийный образ Бородина за полтора столетия сложился в устойчивый миф: добродушный, рассеянный профессор химии, который в свободные часы, по выражению Чарлза Буковски, писал музыку, чтобы расслабиться, композитор-дилетант, восемнадцать лет сочинявший «Князя Игоря» и так и не сумевший его закончить, человек, чья домашняя жизнь стала хрестоматийным примером того, как не должен жить ни ученый, ни композитор. Булычева, многие годы занимающаяся восстановлением авторского текста «Князя Игоря» и Второй симфонии, ставит перед собой задачу разрушить этот миф, не заменяя его новым. Ее главный тезис сформулирован уже в предисловии: подлинный Бородин не похож на того композитора, которого мы знаем, и в его рукописях нет «никакой «сказочной» декоративности, никакой «эпической» рыхлости — всё строго, энергично, обжигающе реально». Исторический контекст книги охватывает почти всю вторую половину XIX века в России: николаевскую эпоху с ее крепостным правом и сословными перегородками, Великие реформы, рождение русской экспериментальной науки в лабораториях Зинина, Бутлерова и Менделеева, становление национальной композиторской школы, борьбу за высшее женское образование, народническую и нигилистическую атмосферу 1860-х годов. Метод автора определяется ее профессией текстолога: это скрупулезная работа с первоисточниками, сопоставление писем, мемуаров, архивных дел, нотных рукописей и газетных публикаций, при котором каждое утверждение проверяется документом. Булычева прямо заявляет, что ни одна деталь в книге не выдумана и что самые невероятные подробности и реплики взяты из документов, ибо, по ее словам, «фантазия не в силах тягаться с реальностью». Для христианского читателя эта книга интересна не только как образцовая научная биография, но и как материал для размышления о призвании, о дарах, о труде и служении ближнему, о том, как человек распоряжается тем, что ему вверено.

Предисловие задает тон всей книге и начинается с драматической истории бородинского архива, которая сама по себе могла бы стать сюжетом для романа. В 1921 году председатель дворового комитета бедноты с женой и знакомым матросом Балтфлота «экспроприировали» имущество в квартире Дианиных, и в недрах районного жилотдела сгинули портреты композитора и его отца, посмертная маска, костюм, в котором он умер, большая часть нот и книг. Затем рукопись Дианина вернули из Института театра и музыки без уникальных фотографий, родственники временной квартирантки сожгли письменный стол с документами, семейные иконы Бородина пропали в Нижнем Новгороде во время войны, а сундук с уцелевшей частью архива упал с запряженной быком повозки, которой правил слепой возница. Этот рассказ не только объясняет, почему часть белых пятен в биографии останется навсегда, но и символически вводит тему всей книги: хрупкость наследия и ответственность тех, кто его хранит. Здесь же автор вступает в полемику с упреками в дилетантизме и незавершенности, приводя в пример Вагнера, Танеева и Лядова и меткое замечание Даргомыжского о том, что «бутылка спирта бывает полезнее бочки разведенного водою вина».

Первая часть книги, «От рождения до брака», открывается главой «Крепостной мальчик», которая в значительной мере построена на генеалогических разысканиях. Будущий химик и композитор родился в Петербурге 31 октября 1833 года у князя Луки Степановича Гедианова и мещанки Авдотьи Константиновны Антоновой, но был записан сыном дворового человека князя Порфирия Бородина. Булычева подробно разбирает противоречивые версии происхождения Гедиановых — имеретинскую, картлинскую, мегрельскую и официальную, возводящую род к татарину Гедее, принявшему крещение при Иване Грозном, и описывает неутвержденный герб с полумесяцем и рукой, держащей крест, как герб мусульманского рода, перешедшего в православие. Глава завершается рассказом о том, как князь незадолго до смерти дал мальчику вольную, следуя обычаю мириться перед кончиной с Богом и совестью, и выводом, который станет одним из лейтмотивов книги: Бородин никогда не досадовал на свое происхождение, не жил в конфликте с миром, и его личность «неизменно пребывала в гармонии — с первых дней он рос в любви». Вторая глава, «В доме «тетушки»», рисует быт дома на Глазовской улице, где мать, запретившая называть себя «мамой», воспитывала сына вместе с младшими братьями, рожденными от других отцов. Здесь рождаются первые музыкальные опыты: юный Бородин играет на флейте и виолончели, сочиняет фортепианные пьесы, и в шестнадцать лет удостаивается пророческого отзыва в «Северной пчеле», где его называют юным национальным дарованием, начинающим поприще не польками и мазурками, а трудом положительным. Третья глава, «Студенческие годы», описывает поступление в Медико-хирургическую академию, знакомство с Зининым и первые конфликты двух призваний. Булычева приводит слова профессора, сказанные при свидетелях: «Г. Бородин, поменьше занимайтесь романсами; на вас я возлагаю все свои надежды, чтоб приготовить заместителя своего, а вы думаете о музыке и двух зайцах».

Четвертая глава, «Молодой врач и молодой химик», рассказывает о выпуске из академии «с особенным отличием», о госпитальной практике, о защите диссертации по токсикологии и о складывающемся характере перфекциониста. Булычева проводит любопытную параллель между Бородиным и Лопуховым из романа Чернышевского «Что делать?», показывая, как атмосфера эпохи отразилась на типе молодого естествоиспытателя. Пятая глава, «Он из Германии туманной привез учености плоды…», и шестая, «Переход через Альпы», посвящены заграничной командировке 1859–1862 годов: путешествию в почтовой карете до Кенигсберга, работе в Гейдельберге, где сложился кружок молодых русских ученых во главе с Менделеевым и Сеченовым, поездкам в Париж, знакомству с Бертло. Особенно ярко описан последний год командировки, проведенный в Пизе. Булычева сопоставляет три версии этого поворота — официальный отчет, письмо Менделееву и воспоминания «одной барыни», Екатерины Сергеевны Протопоповой, которую Бородин сопровождал на юг ради ее здоровья, — и показывает, как научная необходимость, рыцарское участие и зарождающаяся любовь переплелись в одном решении. Именно в Пизе Бородину удалось впервые в истории химии получить фторорганическое соединение. Седьмая глава, «До встречи с гением», знакомит читателя с семьей Протопоповых, с ее пессимистической интонацией и любимыми словами «сирота» и «сиротство», и подводит к двум поворотным событиям 1862–1863 годов: знакомству с Балакиревым, безапелляционно объявившим химику, что его настоящее дело — музыка, и венчанию в домовой церкви Удельного земледельческого училища 17 апреля 1863 года.

Вторая часть, «Гармония сфер», охватывает 1860-е годы. Восьмая глава, «Основательное обустройство», рассказывает о первых годах семейной жизни, о квартире при лаборатории, двери которой выходили в общий коридор с кабинетами зоологии и сравнительной анатомии, и о создании Первой симфонии под строгим руководством Балакирева, которому она и была посвящена. Девятая глава, «Роман в письмах: начало», открывает одну из главных линий книги — переписку супругов, живших значительную часть года врозь из-за болезни Екатерины Сергеевны, не переносившей петербургского климата. Булычева подчеркивает, что именно благодаря этой переписке о повседневной жизни Бородина известно почти все, но предостерегает от того, чтобы читать ее буквально, поскольку в письмах всегда отражаются две личности, автора и адресата. Десятая глава, «Композитор, ищущий неизвестности», раскрывает одну из сенсаций книги: тайное участие Бородина в создании оперетты-пародии «Богатыри» на либретто Виктора Крылова, освистанной публикой и выдержавшей единственный спектакль. Друзья по кружку так и не узнали об этой «двойной жизни», и автор с иронией замечает, что Бородин, наверное, смеялся про себя, когда Стасов с пафосом называл его Вторую симфонию «Богатырской». Одиннадцатая глава, «Мой талантливый новенький Глинка», анализирует культ Глинки в поколении Бородина и борьбу за звание его наследника, а также рассказывает о сложных отношениях композитора с Анной Калининой, молодой женщиной, в которую он, по словам автора, в 34 года впервые влюбился. Двенадцатая глава, «Роман в письмах: виноватое продолжение», продолжает эту деликатную тему, показывая, как Екатерина Сергеевна «торжественно разрешила» Анке любить ее мужа «братски» и как все трое старательно делали вид, что ничего не происходит. Тринадцатая глава, «Волков бояться — в лес не ходить», описывает обострение борьбы «русской» и «немецкой» партий в академии, химические исследования валерианового альдегида, основание Русского химического общества и, наконец, подарок Стасова на Пасху 1869 года — сценарий оперы «Князь Игорь». Ответ Бородина стал знаменитым: «Мне этот сюжет ужасно по душе. Будет ли только по силам? Не знаю. Волков бояться — в лес не ходить. Попробую». Четырнадцатая глава, «Желудь, из которого выросли два шедевра», рассказывает о лете 1869 года в курском имении князя Кудашева, где Бородин погрузился в «Слово о полку Игореве» и летописи, и о том, как из одного музыкального зерна выросли и опера, и Вторая симфония.

Третья часть книги вынесла в заглавие слова самого Бородина: «У всякого композитора существует только одна основная музыкальная тема». Пятнадцатая глава, «Стезею лирика и симфониста», посвящена романсам — «Спящей княжне», «Фальшивой ноте», «Отравой полны мои песни», балладе «Море» — и спорам вокруг них в кружке, а также истории воспитанниц, которых бездетные Бородины брали в свой дом. Автор с теплотой описывает, как профессор пришел забрать девочку Лизу на выходные, увидел у нее на плече красный бант за целую неделю пятерок и признался, что у него «ёкнуло родительское сердце». Шестнадцатая глава, «Млада», рассказывает о неосуществленной оперно-балетной феерии из истории полабских славян, заказанной директором Императорских театров четырем членам кружка, и о том, как музыка, написанная для этого проекта, перешла затем в «Князя Игоря». Семнадцатая глава, «Пятнадцать лет на алтарь женского образования», — одна из самых значительных в книге. Булычева подробно восстанавливает историю Женского курса ученых акушерок, открытого в 1872 году, где Бородин преподавал химию, и его многолетней защиты женских врачебных курсов от бюрократии и консервативных противников, а также его участия в попечительском совете частной женской гимназии. Эта глава показывает Бородина не как кабинетного ученого, а как общественного деятеля, глубоко убежденного в праве женщин на знание и профессиональное служение. Восемнадцатая глава, «Возвращение к «Князю Игорю»», показывает, как в 1873–1875 годах были созданы три ключевые сцены оперы, непосредственно восходящие к «Слову», а также хор половецких девушек, ария Кончака и Половецкие пляски. Девятнадцатая глава, «Сорок минус один», повествует о болезни и о лете в Старой Рузе, а двадцатая, «Тайна пропавших рукописей», возвращает читателя к текстологическим проблемам: как наложение крупных работ друг на друга, бесконечные служебные обязанности и рассеянность приводили к тому, что рукописи терялись, а замыслы оставались незавершенными.

Четвертая часть, «Вариации на тему», открывается главой «В гостях у Листа», описывающей поездку 1877 года в Веймар и встречи с Листом, который высоко оценил музыку Бородина и поддержал его как композитора. Двадцать вторая глава, «В поисках родового гнезда», рассказывает о селе Давыдове Владимирской губернии, родине ученика Бородина Александра Дианина, ставшем для бездомного по существу профессора местом летнего отдыха, а впоследствии — местом хранения его архива и музеем. Двадцать третья глава, «Зимние хлопоты», содержит, пожалуй, лучшее в книге описание личности Бородина, данное его учеником Трифоновым: спокойный, ровный, благородный и простой человек, который «в каждой личности, во всяком факте он старался находить хорошие или оправдательные стороны». Двадцать четвертая глава, «Год симфонических триумфов», описывает 1880 год, когда симфоническая картина «В Средней Азии» и симфонии Бородина с успехом прозвучали в России и за границей, а также рассказывает о любительских хорах и оркестре академии, которыми руководил профессор.

Пятая часть, озаглавленная с вопросительным знаком «По течению?», посвящена последним годам жизни. Двадцать пятая глава, «Год катастроф и свершений», охватывает 1881 год, отмеченный смертью Мусоргского и цареубийством. Двадцать шестая глава, «Мирные труды на благо общества», рассказывает о практических работах Бородина по заказу врачей — исследовании перекиси водорода и озонированных масел для дезинфекции, анализе чая, — и ставит вопрос о творческом кризисе, иронически цитируя Скабичевского о неизбежном упадке таланта у русского писателя после сорока лет. Двадцать седьмая глава, «Об условиях труда», — честный и горький анализ домашнего быта композитора, о котором Балакирев рассказывал, что дом всегда полон курсистками, жена больна и спит, а хозяин живет у себя «точно в нахлебниках». Двадцать восьмая глава, «Явление мецената», повествует о появлении в жизни Бородина Митрофана Беляева, который анонимно вручал Глинкинские премии и купил права на неоконченного «Князя Игоря» за три тысячи рублей, дав композитору стимул завершить оперу. Двадцать девятая глава, «Бельгийские каникулы», описывает поездки в Бельгию 1885–1886 годов, где музыка Бородина получила широкое признание, и дружбу с семьей графини де Мерси-Аржанто и с юной бельгийской пианисткой и композитором Жюльеттой, своей «крестницей». Тридцатая глава, «Пенсии не хватит на всех и вся, а музыкой хлеба не добудешь…», рассказывает о последнем годе жизни: окончательном отъезде Екатерины Сергеевны в Москву, сердечных приступах, неожиданной кончине. Булычева завершает главу горькой иронией: шестнадцатью годами ранее Бородин вместе с врачом Крыловым первым установил связь холестерина с развитием атеросклероза — болезни, которая и стала причиной его смерти, — но тогда эта работа никому не показалась актуальной, в том числе и ему самому. Эпилог описывает похороны рядом с Мусоргским, венки от химиков и музыкантов, от женщин-врачей и студентов, и посмертную судьбу «Князя Игоря», завершенного Римским-Корсаковым и Глазуновым. На отпевании профессор Доброславин сказал, что покойный ни одну из задач жизни не оставил неудовлетворенною, и закончил речь словами Евангелия: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя». Книга завершается образом, который автор, по всей видимости, сознательно заимствует из евангельской притчи: Бородин прожил жизнь, избегая принимать решения, «и он не умел сказать: нет», но вопреки этому или благодаря этому «не зарыл в землю ни один из дарованных ему талантов».

Аудитория этой книги шире, чем может показаться. Прежде всего, она незаменима для музыкантов, историков музыки и преподавателей музыкальных учебных заведений, поскольку содержит огромный пласт новых сведений о творческой истории сочинений Бородина и о текстологических проблемах их изданий. Не менее ценна она для историков науки и медицины, которые найдут здесь подробный рассказ о становлении русской химической школы, о лаборатории Медико-хирургической академии и о рождении высшего женского медицинского образования. Для христианских педагогов, руководителей церковных хоров и регентов книга интересна как пример того, как профессиональный ученый находил время для любительского хорового и оркестрового музицирования и строил его на классическом репертуаре. Студентам богословских учебных заведений и пасторам она будет полезна при размышлениях на темы призвания и дара, соотношения веры и науки, труда и отдыха, служения ближнему: жизнь Бородина дает обильный материал для проповеди о притче о талантах, о пределах человеческих сил и о том, что значит быть верным в малом и в большом. Наконец, широкий круг читателей, любящих русскую музыку, найдет в книге живой, остроумный и человечный рассказ о композиторе, чья музыка звучит по всему миру.

Сильные стороны труда Булычевой очевидны с первых страниц. Прежде всего, это беспрецедентная документальная основа. Автор ввела в научный оборот сотни неизданных писем, архивных дел, воспоминаний и нотных рукописей, многие из которых, по ее словам, буквально «лежали на поверхности», но не попадали в поле зрения исследователей. Благодаря этому книга исправляет множество ошибок, кочевавших из одной биографии в другую, и рисует гораздо более сложный и правдивый портрет героя. Второе достоинство — профессиональная компетентность в обеих областях деятельности Бородина. Булычева одинаково уверенно пишет о фторорганических соединениях и производных валерианового альдегида, о гармонии Второй симфонии и редакциях «Князя Игоря», что редкость для биографов, обычно предпочитающих одну из сторон его жизни. Третье достоинство — литературное мастерство. Книга написана живо, с тонким юмором, с вниманием к выразительной детали, и бородинская ирония, столь заметная в его письмах, словно передалась автору. Четвертое достоинство — честность и деликатность в обращении с трудными темами: с незаконным происхождением, с семейными трудностями, с увлечением Анной Калининой, с хаосом домашнего быта. Автор не скрывает ничего, но и не смакует, позволяя документам говорить самим за себя. Наконец, особой оценки заслуживает реабилитация Бородина как профессионала. Булычева убедительно показывает, что упреки в дилетантизме несправедливы, что «Князь Игорь» был не столько неудачей, сколько жертвой условий жизни и особенностей характера автора, и что подлинный бородинский текст значительно строже и мощнее привычных редакций.

Вместе с тем книга вызывает и ряд критических замечаний. Первое касается структуры и плотности материала. Обилие документальных подробностей, имен второстепенных персонажей, родственников, воспитанниц, приживалок, коллег и их жен местами превращает повествование в каталог, через который непросто пробиться неподготовленному читателю. Некоторые главы, особенно в последних частях, перегружены бытовыми деталями, в то время как анализ музыки остается кратким и предполагает знакомство с ней. Второе замечание связано с декларацией автора о том, что в книге ничего не выдумано. На практике Булычева нередко прибегает к предположениям, что вполне законно для биографа, но не всегда четко отделено от установленных фактов. Фразы вроде «Кто знает, может, и проезжала через Гейдельберг загадочная девица» или «Если, конечно, при рассказе «тетушке» крепость сна праведника не была преувеличена» придают тексту живость, но размывают границу между документом и интерпретацией, которую сама автор так настойчиво провозглашает.

Третье и, вероятно, главное замечание касается духовного измерения жизни Бородина, которое в книге почти отсутствует. Автор упоминает крещение, венчание, семейные иконы, образок святителя Николая, хранившийся в роду Гедиановых с XVI века, исполнение «Ныне силы небесные» Бортнянского на органе в Пизе, отпевание в церкви академии и евангельские слова над гробом, но ни разу не задается вопросом о том, какое место занимала вера в жизни самого Бородина. Был ли он верующим человеком, как его отец, перед смертью «мирившийся с Богом и совестью», или разделял позитивистское мировоззрение многих естествоиспытателей своего поколения? Как воспринимал он церковную музыку и почему, по свидетельству книги, его интересовала мифология западных славян? Эти вопросы остаются без ответа, и для читателя, ищущего в биографии не только факты, но и смысл, это ощутимая лакуна. Вероятно, сами источники мало говорят на эту тему, и автор, верная своему принципу не выдумывать, предпочла промолчать. Однако даже отсутствие религиозного измерения в жизни человека, крещенного и венчанного в православии и похороненного по церковному обряду, заслуживало бы осмысления.

Четвертое замечание носит этический характер. Булычева с большим тактом описывает сложные семейные отношения Бородиных, многолетнее чувство композитора к замужней Анне Калининой, раздельную жизнь супругов, хаос в доме, где профессор, по словам Балакирева, жил словно в нахлебниках. Однако тактичность здесь порой переходит в нейтральность, граничащую с одобрением. Ирония автора по поводу теорий 1860-х годов о браке и свободной любви («Что только не сваливают на общественный строй!») показывает ее трезвость, но в целом книга избегает нравственной оценки поступков героя, представляя его неспособность сказать «нет» скорее как обаятельную черту характера, нежели как слабость, за которую расплачивались и его творчество, и его близкие. С христианской точки зрения доброта, не умеющая отказать, не тождественна любви, а безотказность, разменивающая великий дар на бесконечные мелочи, ставит вопрос о послушании призванию. Сама автор выносит в заглавие последней части вопрос «По течению?», но оставляет его без ответа. Между тем этот вопрос имеет глубокое богословское измерение: жизнь Бородина показывает, что дар, не огражденный дисциплиной и умением отказаться от второстепенного, может так и остаться незавершенным. Притча о талантах, на которую намекает финал книги, говорит не только о том, чтобы не зарыть таланты в землю, но и о том, чтобы употребить их с прибылью. Можно спорить о том, в какой мере Бородину это удалось, но сама постановка вопроса сделала бы книгу глубже.

Наконец, стоит отметить, что книга почти не касается сложного вопроса о связи научного и художественного мышления у Бородина, хотя сама тема двух призваний пронизывает все повествование. Автор убедительно опровергает мнение о том, что химия и музыка мешали друг другу, но не объясняет, что их объединяло в сознании героя. Бородинское признание о том, что он терпеть не может дуализма ни в химии, ни в философии, ни в Австрийской империи, а в опере у него все по паре, «как нечистых животных в Ноевом ковчеге», приводится в эпилоге, но могло бы стать отправной точкой для размышления о целостности творения, которую ученый-естествоиспытатель и композитор открывал разными путями. Для читателя, интересующегося отношениями веры и науки, здесь остается широкое поле для собственных раздумий.

Вместе с тем именно в тех местах, где автор сознательно воздерживается от оценок, внимательный христианский читатель найдет немало материала для собственных размышлений, и в этом смысле книга оказывается богаче, чем ее явный замысел. Глава о «Богатырях» с ее заглавием «Композитор, ищущий неизвестности» открывает в Бородине черту, которую трудно не назвать смирением: человек, уже написавший Первую симфонию, охотно работает анонимно, не ищет славы, скрывает свою причастность к провалу, не испытывая потребности оправдаться перед друзьями. То же свойство видно в эпизоде с исследованием трихлорфенола, где роль профессора, по выражению автора, оказалась «облечена шинелью неизвестности», и в том, как Бородин уступал ученикам и коллегам темы своих работ. Евангельское предостережение о тех, кто творит добро, чтобы видели люди, звучит здесь как бы от противного: перед нами человек, которому, кажется, вовсе не было нужно, чтобы видели. Не менее показательна история Митрофана Беляева, анонимно вручавшего Глинкинские премии через Стасова и купившего права на неоконченного «Князя Игоря» по цене, которую сам автор книги называет справедливой. Это редкий в русской истории XIX века пример меценатства, не требующего ни благодарности, ни публичности, и пример того, как вовремя поданная помощь может дать человеку силы завершить начатое.

Глава о женском образовании также заслуживает особого внимания с богословской точки зрения. Бородин, преподававший пятнадцать лет на Женских врачебных курсах, видел в женщинах-врачах не идеологический символ эмансипации, а реальных людей, призванных служить больным, и прежде всего в тех областях империи, где мусульманские обычаи делали помощь врача-мужчины невозможной. Венки от женщин-врачей десяти выпусков на его похоронах и хоры курсисток, сменявших друг друга в траурном шествии, свидетельствуют о том, что это служение было понято и принято. Здесь книга косвенно касается важной для церковной истории темы: христианское милосердие и стремление к знанию в России второй половины XIX века нередко шли рука об руку, и сестры милосердия, женщины-врачи и учительницы становились проводниками той деятельной любви к ближнему, о которой говорит Евангелие. Наконец, драматическая история бородинского архива, рассказанная в предисловии, звучит как предупреждение для всех, кто хранит церковное, семейное и культурное наследие: память о человеке и плоды его трудов могут исчезнуть за одно поколение, если не найдется тех, кто, подобно Дианиным, сочтет своим долгом их сберечь.

Несмотря на эти замечания, книга Анны Булычевой представляет собой выдающееся достижение серии «Жизнь замечательных людей» и, вероятно, лучшую на сегодня биографию Бородина. Она возвращает читателю подлинного человека — сложного, противоречивого, бесконечно доброго, одаренного щедро, как немногие, и распорядившегося своими дарами так, что и химия, и медицина, и женское образование, и русская музыка остались ему обязаны. Для христианского читателя эта жизнь становится притчей о дарах и ответственности, о служении, которое не ищет своего, и о той любви, которая, по слову, сказанному над гробом композитора, полагает душу свою за друзей своих.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!