Поиск
Настройки
Тема

Быков - Шестидесятники

Быков - Шестидесятники
Это обзор книги «Быков - Шестидесятники» Перейти к книге

Книга Дмитрия Быкова занимает в серии «Жизнь замечательных людей» особое место уже потому, что жанр ее заявлен автором с полной откровенностью: это, по его собственным словам, «не монография о шестидесятниках, а сборник литературно-критических очерков, написанных о них в разные годы», и как всякий критический очерк они «субъективны и не претендуют на осмысление феномена в целом». Тем самым читатель с первой страницы предупрежден, что перед ним не биографии в привычном для серии смысле, а авторские портреты, где биография важна лишь постольку, поскольку помогает понять место писателя в поколении и его литературную эволюцию. Автор признается также, что некоторым шестидесятникам места в книге не нашлось по причинам субъективным: о Булате Окуджаве он уже написал отдельную биографию, а некоторые фигуры попросту не вызывают у него интереса. Исторический контекст книги — советская литература от первой «оттепели» 1953–1958 годов до распада СССР и постсоветских десятилетий: время разоблачения культа личности, публикации «Одного дня Ивана Денисовича», вечеров в Политехническом, травли Пастернака, процесса Синявского и Даниэля, ввода войск в Чехословакию, самиздата, эмиграции и, наконец, перестройки, которая, по мысли автора, не столько вознаградила шестидесятников, сколько окончательно оставила их без читателя. Главная проблема, которую ставит Быков, — нравственная цена сосуществования художника с властью, вопрос о том, где проходит граница между мужеством «в дозволенных пределах» и компромиссом, и о том, что остается от поколения, когда рушится надежда, сплачивавшая его. Для христианского читателя эта книга интересна прежде всего тем, что позволяет увидеть духовный ландшафт позднесоветской эпохи — время, когда вера была изгнана из публичной жизни, а литература, особенно поэзия, взяла на себя функции проповеди, исповеди и пророчества. Метод автора — свободное эссе, сочетающее литературный анализ, воспоминания о личных встречах, острые обобщения и полемические выпады против современности; многие очерки строятся вокруг одного тезиса, который затем развивается на материале текстов.

Открывающий книгу очерк «Феномен шестидесятничества» представляет собой самостоятельное историко-культурное эссе. Быков начинает с истории термина, появившегося в декабрьском номере «Юности» за 1960 год в статье Станислава Рассадина, и, опираясь на наблюдения Мариэтты Чудаковой, определяет признаки поколения: люди, родившиеся примерно между 1918 и 1935 годами, «комиссарские дети», для которых коммунистические иллюзии долго оставались актуальными и потом «отдираются с кровью», люди высокой социальной активности, оптимистичные, контактные, городские. Автор настаивает на хронологической определенности явления: «Шестидесятничество закончилось в 1968 году, когда вместе с Пражской весной была разгромлена надежда на перемены в СССР». После этого каждый искал опору в одиночку, и здесь Быков делает наблюдение, существенное для нашей темы: Вознесенский вспомнил, что он из старого священнического рода, и стал расчищать в своих стихах литургическую интонацию и христианскую традицию, Евтушенко сосредоточился на борьбе за мир, Высоцкий, подобно Пастернаку, спасался «Гамлетом», кто-то ушел в детскую литературу, кто-то эмигрировал, а кто-то, как Шпаликов, «эмигрировал в смерть». Далее автор разбирает две «оттепели» — первую, героическую, начавшуюся с прекращения «дела врачей» и закончившуюся травлей Пастернака, и вторую, связанную с XXII съездом и выносом Сталина из Мавзолея, — и приводит стихи Пастернака и Наума Коржавина как два полюса разочарования 1957 года. Значительная часть эссе посвящена Солженицыну, которого Быков называет почти буквальной инкарнацией Достоевского и в котором видит пример по-настоящему мотивированного человека, сумевшего превратить давление русской истории в трамплин. Уже здесь проявляется характерная черта книги: размышление о прошлом постоянно переходит в спор с настоящим.

Первая часть, «Сентиментальный марш», открывается очерком о Галиче. Быков честно признается, что в отрочестве плохо знал его, а в молодости не любил, потому что образ поэта заслоняла фрондирующая кухня, присвоившая его себе. Только с годами автор понял трагедию человека, по природе своей принадлежащего к большинству и адресующегося к нему, но оказавшегося голосом узкой и чуждой ему прослойки. Кульминация очерка — разбор стихотворения «Я и так приду», в котором Быков видит образец свободного, не навязанного извне отношения к родине, и вывод, что «здесь Галич выше всех в своем поколении — и свободнее всех». Очерк об Эдуарде Асадове начинается с подробного рассказа о подвиге лейтенанта-артиллериста в боях за Крым и Севастополь, стоившем ему зрения, и становится неожиданным для «сноба и гурмана», как называет себя автор, гимном массовой поэзии. Быков признает, что стихи Асадова изобилуют штампами и восклицательными знаками, но заключает, что эта культура, «самый массовый, самый секулярный ее вариант», все-таки несет в себе добро, красоту и сострадание, и низко кланяется «самому известному поэту самой большой страны». Очерк о Высоцком, один из самых больших в книге, ставит вопрос о том, за что страна продолжает так страстно его любить, и отвечает на него через анализ неровности и одновременно безупречного качества его песен, через тему «превращения» обычного человека в гения. Здесь же Быков отмечает характерную деталь: вариативность строк «И мне не жаль распятого Христа» и «Вот только жаль распятого Христа», которые, по его мнению, плохи не тем, что противоположны по смыслу, а тем, что взаимозаменяемы. Это наблюдение говорит о духовной ситуации эпохи больше, чем многие рассуждения: имя Христа в песне становится элементом интонации, а не исповедания.

Очерк о Борисе Слуцком — одна из самых проникновенных страниц книги. Быков показывает поэта-бойца, замолчавшего за девять лет до смерти, человека, не принимавшего мир, неспособного утешаться пейзажами, и объясняет его враждебность к Пастернаку не только трагическим выступлением на собрании 31 октября 1958 года, но и глубинным различием темпераментов: пафос Пастернака — молитвенный, благодарственный, а мир Слуцкого дисгармоничен. Завершает очерк неожиданно евангельская интонация: когда мир слетит с катушек, именно на нелюбимчиках вроде Слуцкого всё и удержится, и «тогда сам Бог скажет им «спасибо»». Очерк о Давиде Самойлове строится на тезисе о том, что Самойлов — великий прозаик, по общественным и личным причинам воздержавшийся от прозы и написавший ее стихами, и что главный роман о войне и послевоенном времени так и остался ненаписанным. Здесь же Быков замечает, что ближе всех советских авторов к созданию такого романа подошел Пастернак «с его свободно и радикально понятым христианством». Заканчивается очерк рассказом о смерти поэта за кулисами вечера к столетию Пастернака и его последними словами: «Ребята, всё хорошо». Очерк о Евтушенко, самый объемный в книге, сочетает анализ поэзии с воспоминаниями о многолетних беседах; Быков сравнивает Евтушенко с Горьким по щедрости, расчетливости и ревности к равным, защищает его от несправедливых обвинений и подробно разбирает его противостояние с Бродским. Очерк о Вознесенском начинается с утверждения, что этому поэту повезло меньше всех, потому что прослойка, для которой он писал, исчезла вместе с советской Атлантидой. Для нашей темы особенно важны страницы, где Быков говорит о религиозной лирике Вознесенского: по его мнению, бессознательно религиозна его лирика была всегда, а в поздний период в ней явно проступают христианские мотивы, и это понятно, потому что «христианство остается именно тогда, когда больше не остается ничего, это религия последних времен и последних слов». Автор связывает с этим и «очень русскую и очень христианскую, уже вполне пастернаковскую радость обновления», умение терять.

Очерк о Белле Ахмадулиной посвящен нерасторжимости человека и поэта, которая, по мысли Быкова, делает бессмысленной оценку ее стихов по критериям «чистой литературы». Очерк о Новелле Матвеевой — один из самых восторженных и личных: песни Матвеевой в авторском исполнении автор называет «самым чистым веществом искусства», какое ему случалось видеть, и с удивительной откровенностью признается, что его первая статья о ней была резко ругательной. Очерк о Геннадии Шпаликове показывает, как сценарист и поэт «придумал» шестидесятые годы — такими, какими мы их теперь видим в кино, и завершается цитатой из его стихотворения о пароходе, которое Быков считает едва ли не самым совершенным стихотворением эпохи. Очерк о Бродском — самый полемичный в первой части: Быков рассматривает его поэзию в контексте споров 2015 года о «русском мире» и говорит о чертах ресентимента в его лирике начиная с шестидесятых годов, признавая при этом, что Бродский — безусловно выдающийся поэт, но предупреждая, что его место в истории литературы будет теперь зависеть от исторической оценки явления, с которым его связали. Первая часть завершается большим очерком о Нонне Слепаковой, ленинградской поэтессе, у которой автор десять лет учился ремеслу; это скорее воспоминание ученика об учителе, полное благодарности, юмора и горечи, и заканчивается оно ее суровой шуткой: «В лучшем случае из тебя получится такая же дрянь, как я».

Вторая часть, «Обреченные победители», посвящена прозаикам. Очерк о Владимире Максимове рассказывает о главном редакторе парижского «Континента», журнала, на платформе которого объединялись даже Солженицын и Бродский, и о его прозе, которая, по мысли Быкова, своим отрицательным примером доказала, что писать о России надо не семейные хроники, а сатирическую фантастику. Очерк о Викторе Некрасове ставит задачу снять с писателя маску обаятельного выпивохи и показать подлинного Некрасова — глубокого, сложного и умного. Очерк о Синявском, открывающийся грубой фразой, будто бы сказанной писателем перед смертью, рисует Абрама Терца как вечного преступника, «виноватого во всем и за всех», и заканчивается приветствием: «Так что доброе утро, Андрей Донатович». Очерк о Нагибине признает, что его проза семидесятых покажется нынешнему читателю «моветонной» и пафосной, и объясняет, почему она все же ценна: Нагибин был ненасытным преследователем истины, и его поздние вещи и «Дневник», где он с беспощадной откровенностью писал о себе и своих близких, ценнее многого из написанного им прежде: говорить о себе с настоящей ненавистью, по формуле автора, лучше, чем писать о других с фальшивой любовью. Очерк о Трифонове — один из самых глубоких в книге: Быков называет его самым непрочитанным и потому притягательным автором русской прозы семидесятых, удивляется несоответствию между мелкостью материала и величием прозы, и заканчивает горьким наблюдением, что сегодня нет нового реализма той же степени точности, потому что идеал скомпрометирован. Очерк о Юлиане Семенове пытается определить промежуточный статус автора «Семнадцати мгновений весны» между массовой культурой и интеллектуальной прозой. Очерк о Стругацких выдвигает парадоксальный тезис: главные советские и постсоветские военные писатели — именно Стругацкие, которые, почти не изображая войну напрямую, занимались беспрерывным ее осмыслением и изживанием; заканчивается он образом крылатой Победы на картине Завена Аршакуни, висевшей в тот день в Манеже над Борисом Стругацким.

Очерк о Фазиле Искандере рассказывает, как он деликатно, незаметно для других и для себя вышел в великие писатели, преодолев подозрительность читателя к «литературе народов СССР», и завершается его поздними стихами о «неудачном лете», которое лучше удачной зимы. Очерк о Шукшине прослеживает путь писателя, противоположный пути Высоцкого: Высоцкий начал с блатных песен и кончил голосом народа, а Шукшин начал как голос большинства и кончил «подлинно уголовной загнанностью, крайними формами одиночества и бунта». Очерк об Аксенове, второй по объему во второй части, сосредоточен на нескольких любимых автором вещах, прежде всего на повести «Стальная птица», в которой Быков видит метафору Советского Союза, мерзкого и бесчеловечного, но все-таки умеющего летать. Очерк о Венедикте Ерофееве разбирает пять языковых слоев поэмы «Москва — Петушки» и объясняет ее универсальность тем, что автор, в силу изгойской биографии, не имел ничего общего ни с советскими, ни с антисоветскими системами отсчета и продолжил прямо гоголевскую традицию. Наконец, завершающий книгу очерк о Валентине Распутине начинается с воспоминания о семинаре Николая Богомолова, назвавшего Распутина очень большим писателем, определяемым исключительной изобразительной силой, и заканчивается тяжелым размышлением о пути художника от «Живи и помни» к поздней публицистике, который, по мнению автора, может научить, «чем кончаются идеология и практика русского национализма».

Если попытаться выделить из этого множества портретов сквозную мысль книги, то ею окажется вопрос о мужестве и страхе. Уже в первом эссе Быков формулирует его жестко: выбор в несвободном обществе очень прост — храбрость в дозволенных рамках или трусость в них же, и шестидесятники, по его словам, страх преодолевать умели, потому что на них смотрел народ. Этот тезис проходит через всю книгу. Слуцкого сломал страх за «оттепель», заставивший его выступить против Пастернака, и всю оставшуюся жизнь он расплачивался за этот шаг; Галич, напротив, перешел черту, за которой песни уже нельзя было петь безнаказанно, и заплатил изгнанием; Некрасов, добивавшийся памятника в Бабьем Яру, был выдавлен в эмиграцию; Синявский отсидел за то, что напечатал свои повести за границей под псевдонимом. Для христианского читателя эта тема особенно важна, потому что Писание говорит о страхе человеческом как о сети, а о мужестве исповедания — как о плоде веры. Быков объясняет мужество своих героев тщеславием, сознанием того, что на них смотрят, жаждой самоуважения; все это, несомненно, присутствовало, но книга сама дает примеры, где мужество проистекало из иного источника — из сострадания к ближнему, как у слепого фронтовика Асадова, или из верности правде, как у Трифонова, писавшего о мелочах быта так, что эта проза становилась, по выражению автора, истинно великой.

Вторая сквозная тема — литература как заместитель религии. Быков не формулирует ее прямо, но она видна в каждом очерке. Поэты выступали на стадионах перед тысячами слушателей, их стихи переписывали от руки, их песни звучали на кухнях как исповедь, а запрещенные книги передавались из рук в руки как священные тексты. Автор с нескрываемым восхищением описывает это время, когда, по его словам, «вся страна смотрела» на поэта, и с горечью констатирует, что в постсоветской России поэт оказался никому не нужен. Для пастыря эта картина поучительна вдвойне. С одной стороны, она свидетельствует о неистребимой духовной жажде людей, лишенных Евангелия: когда церковная проповедь была загнана за ограду храма, народ искал слова о правде, совести и милосердии у поэтов и бардов. С другой стороны, она предупреждает о том, что никакая литература, даже самая честная, не может утолить эту жажду до конца, и что разочарование шестидесятников, их ранние смерти, пьянство, уход в одиночество отчасти объясняются именно тем, что они взяли на себя служение, которое им было не по силам. Заключительные слова очерка о Трифонове — «поэтому никому ничего не надо» — звучат как диагноз эпохи, утратившей идеал. Быков ищет лекарство от этого состояния в новом реализме и новом идеализме, но не задается вопросом, на чем такой идеал может быть основан, если не на вере.

Наконец, стоит отметить, как автор пишет о смерти своих героев. Смерть в этой книге — частая гостья: Шпаликов покончил с собой, Высоцкий сгорел к сорока двум годам, Слуцкий замолчал за девять лет до смерти, Самойлов умер за кулисами вечера памяти Пастернака, Нагибин — во сне, на другой день после того, как сдал в издательство свой «Дневник». Быков описывает эти уходы с тактом и благодарностью, и в его интонации порой звучит надежда, близкая к христианской: «Думается, у него там всё хорошо», — пишет он о Самойлове. Для читателя, верующего в воскресение, такие страницы становятся поводом к молитвенной памяти о тех, чьи стихи и книги сопровождали жизнь нескольких поколений.

Говоря об аудитории книги, следует прежде всего назвать читателей, интересующихся русской литературой второй половины XX века, — студентов-филологов, преподавателей литературы, учителей старших классов. Книга дает живой и яркий обзор целой эпохи, богата наблюдениями над текстами и цитатами, которые многим молодым читателям будут незнакомы. Для христианских преподавателей и пасторов, работающих с интеллигенцией и молодежью, она полезна как путеводитель по тем книгам и песням, на которых выросли поколения их прихожан и родителей прихожан: понимание того, чем жила советская интеллигенция в отсутствие церковной проповеди, помогает и в пастырском разговоре с ней. Историкам Церкви в советский период книга даст материал для размышлений о том, как в атеистическом государстве литература становилась пространством религиозного поиска, как в стихах Вознесенского проступала литургическая интонация, а в спорах о Пастернаке решались по существу богословские вопросы. Широкий круг любителей поэзии и авторской песни найдет здесь портреты любимых авторов, написанные с любовью и знанием дела. Вместе с тем книга вряд ли подойдет читателю, ищущему систематической истории литературы или нейтральных биографий: ее ценность — именно в ярко выраженной авторской позиции.

Среди сильных сторон книги прежде всего стоит отметить блестящий литературный дар автора. Быков — сам поэт, и его разборы стихов отличаются тонким слухом, умением увидеть главное в тексте и неожиданностью сопоставлений: Слуцкий и Пастернак, Высоцкий и Шукшин, Солженицын и Достоевский, Стругацкие как военные писатели. Вторая сильная сторона — личное знание многих героев книги. Очерки о Евтушенко, Матвеевой, Слепаковой, отчасти о Вознесенском написаны человеком, который годами беседовал с ними, и потому полны живых деталей, которых не найти в учебниках. Третья сильная сторона — честность автора по отношению к собственным вкусам: он признается, что не любил Галича, что первая его статья о Матвеевой была ругательной, что многое у Нагибина кажется ему безвкусным, — и именно эта честность придает его оценкам вес. Четвертая сильная сторона — способность увидеть нравственное измерение литературы. Быкова постоянно интересует вопрос о цене компромисса, о мужестве и страхе, о том, как человек сохраняет или теряет себя под давлением; многие его страницы о Слуцком, Трифонове, Некрасове и Галиче читаются как размышления о совести. Наконец, для христианского читателя ценно и то, что автор не обходит религиозное измерение творчества своих героев: он замечает христианскую традицию у Вознесенского, молитвенный пафос Пастернака, евангельскую тему в песнях Высоцкого, и его формула о христианстве как религии последних времен и последних слов точна и глубока.

Вместе с тем книга вызывает и серьезные возражения, в том числе с богословской точки зрения. Первое касается жанра. Включение сборника критических эссе в биографическую серию неизбежно разочарует читателя, ожидающего жизнеописаний: биографические сведения здесь минимальны, вынесены в справки в конце книги, а сами очерки неравноценны по объему и глубине — от двух тысяч слов о Шпаликове и Распутине до десяти тысяч о Евтушенко. Отбор героев откровенно субъективен, и отсутствие в книге таких ключевых для поколения фигур, как Окуджава или Солженицын как самостоятельный портрет, восполняется лишь отсылками.

Второе возражение связано с публицистичностью. Быков постоянно переходит от разговора о прошлом к полемике с настоящим, и многие его оценки определяются политической позицией автора, а не литературным материалом. Это особенно заметно в очерках о Бродском и Распутине, где поздние взгляды писателей рассматриваются через призму событий 2010-х годов, и в общих рассуждениях о России, ее истории и ее «вертикалях». Читатель может соглашаться или не соглашаться с этими суждениями, но следует понимать, что перед ним позиция публициста, а не выводы историка литературы; читатели других взглядов увидят в тех же фактах иное. Для книги, рассчитанной на широкую аудиторию серии «Жизнь замечательных людей», такая установка сужает ее назначение.

Третье возражение касается вкуса и меры. Автор охотно прибегает к хлестким формулам, грубоватому юмору, иногда к прямой нецензурной лексике, как в начале очерка о Синявском; он позволяет себе обобщения о русском народе и русской истории, которые звучат эффектно, но вряд ли выдерживают проверку. Некоторые его высказывания о Церкви — например, мимоходом брошенная фраза о том, что церковные иерархи у нас «на поверку оказываются мздоимцами и развратниками», и это будто бы не вызывает осуждения, — звучат как журналистское преувеличение, несправедливое к тем многим служителям, кто в советские годы хранил веру ценой свободы и жизни.

Четвертое и, пожалуй, главное возражение — богословское. Быков видит в литературе высшую форму духовной жизни, и потому его оценки людей определяются прежде всего их талантом и мужеством, а не их отношением к истине в христианском смысле. Он справедливо замечает, что христианство остается тогда, когда не остается ничего, но сам рассматривает веру своих героев скорее как эстетическую и психологическую величину: литургическая интонация у Вознесенского, молитвенный пафос у Пастернака, «радикально понятое» христианство «Доктора Живаго». Вопрос о том, обрели ли его герои Бога, к Которому взывали в стихах, о покаянии, о прощении, о смерти и вечной жизни, остается за пределами книги, хотя материал для него есть: смерть Самойлова со словами «Ребята, всё хорошо», мысль о том, что Бог скажет «спасибо» нелюбимчикам вроде Слуцкого, трагедия Шпаликова. Особенно показательно наблюдение о взаимозаменяемости строк Высоцкого «И мне не жаль распятого Христа» и «Вот только жаль распятого Христа»: автор фиксирует проблему, но не развивает ее, хотя именно здесь видна главная духовная беда эпохи — имя Христа, ставшее метафорой, жестом, интонацией, но не исповеданием. С евангельской точки зрения трагедия шестидесятников заключалась не только в крушении политических надежд 1968 года, но и в том, что надежда эта была возложена на «социализм с человеческим лицом», на оттепель, на искусство — на то, что не может спасти человека. Книга Быкова дает богатый материал для такого размышления, но сама к нему не приходит.

Пятое замечание касается отношения автора к нравственным сторонам жизни его героев. Быков пишет, что большинство человеческих добродетелей, возможно, подпитывается пороками: смелость — тщеславием, жизнерадостность — гедонизмом, а талант — эгоцентризмом, и потому с большой снисходительностью относится к пьянству, многочисленным бракам и тщеславию своих героев. Эта позиция понятна для критика, но христианскому читателю трудно с ней согласиться: добродетель, по учению Писания, рождается не из порока, а из благодати, и то, что в жизни многих шестидесятников было подлинно великим, — мужество, сострадание, верность правде, — едва ли можно объяснить тщеславием или гедонизмом. Более того, сама книга показывает, как дорого обходилась эта снисходительность к себе: разрушенные семьи, алкоголизм, ранние смерти, одиночество в старости проходят через многие очерки, и автор, сочувствуя своим героям, не всегда решается назвать причины их бед. Христианская перспектива не требует от критика морализаторства, но требует трезвости: можно любить поэта и восхищаться его даром, не оправдывая его грехов и не превращая их в условие творчества. Именно такой трезвости, соединенной с любовью, книге порой недостает, хотя в лучших ее страницах — о Слуцком, о Самойлове, об Асадове — она присутствует в полной мере.

Шестое замечание связано с тем, как Быков пишет об учителях и друзьях. Очерк о Нонне Слепаковой, занимающий почти восемь тысяч слов, — трогательное свидетельство ученической благодарности, но в книге, адресованной широкому читателю, он выглядит скорее частью авторской автобиографии, чем портретом одной из ключевых фигур поколения. Это не умаляет его литературных достоинств, но подчеркивает, что в центре книги неизменно остается сам автор — его вкусы, его воспоминания, его споры.

Все эти замечания, однако, не отменяют главного: перед нами книга, написанная с подлинной любовью к литературе и к людям, которые ее создавали, книга, в которой за каждым разбором стоит живой опыт чтения и общения. Несмотря на эти возражения, книга Дмитрия Быкова — яркое и талантливое введение в литературу целой эпохи, написанное человеком, который любит своих героев и умеет заразить этой любовью читателя. Для христианского читателя она полезна как свидетельство о поколении, искавшем правду и свободу в мире без Бога и нередко находившем на этом пути тот самый Источник, от Которого его отлучили. Ее стоит читать критически, отделяя тонкий литературный анализ от публицистических суждений, но читать стоит: она напоминает, что литература в несвободной стране может стать пространством совести, а слово поэта — пусть неосознанно — указывать на Слово, Которое было в начале.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!