Если «Аврора» показывает Якоба Бёме в начале пути, дерзким созерцателем, который пытается увидеть корень бытия, то «Christosophia, или Путь ко Христу» знакомит нас с другим Бёме, пожилым, многое пережившим, пишущим уже не трактат о природе Божества, а наставления о покаянии, молитве и новом рождении. Гёрлицкий сапожник, о судьбе которого клуб уже говорил, последние два года жизни провёл в тени Тридцатилетней войны, в нужде и под угрозой новых преследований. Небольшая книжка покаянных трактатов, которую друзья напечатали в 1624 году под заглавием «Путь ко Христу», стала единственным его сочинением, вышедшим в свет при жизни, и навлекла на автора новый гнев гёрлицкого пастора Рихтера, а в ноябре того же года Бёме умер. Позднейшие издатели расширили сборник до девяти книг, написанных между 1622 и 1624 годами, и в этом составе его знали пиетисты, голландские и английские последователи, а затем и русские мистики. Главный вопрос, который ставит перед собой поздний Бёме, касается уже не теодицеи, а подлинности христианской жизни. Как человек, крещённый, наученный катехизису, регулярно бывающий в церкви и у причастия, может оставаться внутренне чужим Христу? И что должно произойти в нём, чтобы он из христианина лишь на словах стал чадом Божиим? Метод автора меньше всего похож на богословскую аргументацию. Бёме предлагает читателю процесс, как он сам его называет, то есть пройденный им самим путь, облечённый в форму размышлений, молитв, диалогов, увещаний и свидетельств. Он то и дело предупреждает, что слова его молитв не стоит произносить без твердого намерения обратиться, иначе они станут человеку в суд. Поэтому и читать «Христософию» нужно иначе, чем «Аврору»: это прежде всего книга для молитвенной практики, под которую подведён, иногда незаметно, весь теософский фундамент его системы.
Русская судьба сборника заслуживает отдельного внимания, и издание 1994 года её хорошо документирует. Текст воспроизводит перевод 1815 года, выпущенный Александром Фёдоровичем Лабзиным, вице-президентом Академии художеств и главой масонской ложи «Умирающий сфинкс», под его обычной подписью «Ученик Мудрости». Предисловие «От издателей», подписанное Ю. А. Рябцевым, коротко и толково излагает историю русского интереса к Бёме: от Квирина Кульмана, сожжённого в Москве по доносу лютеранского пастора, через новиковский кружок, С. И. Гамалею, вероятного переводчика почти всего корпуса, и И. Г. Шварца до Лабзина, которому в 1818 году подчинили издания духовной цензуре, а затем постигли опала и ссылка. Не забыты и Соловьёв, Булгаков, Франк, а с особым пиететом Бердяев. Орфография и пунктуация приближены к современным нормам, текст выборочно сверен с амстердамским изданием 1682 года, откуда взяты и гравюры, а в приложении помещена энциклопедическая статья И. И. Лапшина. Ценность издания в том, что оно сохраняет язык Лабзина, торжественный, церковнославянизированный, в котором Бёме звучит почти как святоотеческий аскет, а также примечания переводчика о жемчужине, о терминах Limbus, fiat, turba, mysterium. Однако стоит понимать, что это издание не научное. Предисловие касается только библиографии и не даёт никакой богословской оценки, комментарий к тёмным местам отсутствует, а примечания Лабзина подчас сами вносят в текст алхимические ассоциации, например когда жемчужный венец прямо отождествляется с тем, что маги называют философским камнем. Аннотация адресует книгу всем, кто интересуется историей философии, между тем как перед нами по преимуществу молитвенник.
Первая книга, «О истинном покаянии», написанная в 1622 году, задаёт тон всему сборнику. Человек, желающий покаяться, должен прежде всякой молитвы рассмотреть себя: как отвратился от Бога его ум, как он предался временной похоти, как забыл завет крещения, подобно блудному сыну, промотавшему отеческое наследие. Бёме говорит о трёх цепях, которыми скована душа: о гневе Божием, о дьявольском искушении и о тленной плоти и крови. Затем он предлагает размышлять о смерти, о суде, о вечной муке и о суетности мира, похожего на детскую погремушку. Но тут же, в лучших традициях лютеранской проповеди, он поворачивает кающегося к обетованию: Бог не хочет смерти грешника, и во Христе Он больше желает принять человека, чем тот желает прийти. Следует краткий образец исповеди, который каждый волен расширить, как наставит его Святой Дух, затем наставления о брани с плотью, откладывающей покаяние на потом, молитвы на случай искушения и гонения, утренняя и вечерняя молитвы. Здесь впервые появляется центральный образ сборника, благородная дева София, невеста души, которая легко дарит ей лобзание любви, но не спешит соединиться с нею окончательно и испытывает её верность, отнимая свои лучи. Диалог души и Софии исполнен образов Песни Песней и рыцарской поэзии: венец победы, жемчужина, брак Агнца. Но рядом с этой эротической мистикой стоят страницы, которые евангельский читатель прочтёт с благодарностью, ибо в молитве на случай борьбы с гневом Божиим кающийся опирается на заместительную жертву Христа почти словами Исаии: «Боже праведный! Ты обрек его на место мое, невинного на место преступника, за которого Он пострадал: могу ли же я отчаиваться в милосердии Твоем?» Там же звучит прямое исповедание того, что кровь Иисуса Христа очищает нас от всякого греха, и просьба о том, чтобы Господь Сам произвёл в кающемся веру, без которой он ничего не может.
Вторая книга, датированная февралём 1623 года, есть краткое продолжение той же темы, своего рода ключ к божественному созерцанию. Её главная мысль, особенно близкая арминианскому читателю, касается предваряющей благодати. Сокровенное желание обратиться, которое человек находит в себе, есть не его собственное достижение, а влечение Отца ко Христу, и это влечение обращено ко всем людям, даже к самому нечестивому, пока он не ожесточился окончательно. Поэтому никто не вправе сомневаться в благодати Божией, пока в нём живо желание обратиться. Бёме предлагает сличить свою жизнь с десятью заповедями и евангельской любовью и обнаружить в сердце идолов: гордость, корыстолюбие, зависть и гнев. Затем кающийся должен отчаяться во всех своих добрых делах, но не в Божием милосердии, а только в собственной силе. Особенно ценно наставление держаться обетования даже тогда, когда сердце остаётся сухим, и Божие слово, по Бёме, вернее всякого внутреннего утешения. Тот же текст, однако, вводит характерную для поздней мысли автора деталь: обручение с Софией объясняется в скобках как соединение души с божественным человечеством Христа, то есть с некоей небесной субстанцией, которая должна зародиться в человеке, подобно семени в материнской утробе.
Третья книга, «О святой молитве», написана в 1624 году для домашних молитвенных собраний друзей и осталась незаконченной. Ей предпослано пространное рассуждение о том, что такое молитва. Механическое чтение слов Бёме считает внешним делом, которое производится будто бы одной лишь силой созвездий и стихий, и прежде молитвы требует испытать собственные мотивы: не ищем ли мы выгоды во вред ближнему, не просим ли у Бога позволения на собственную хитрость, будем ли делиться полученным, как дерево делится соком со всеми ветвями? Молитва для него есть исход из самого себя и предание себя Богу в собственность, а ответом на неё становится встреча Отца с блудным сыном, перстень залога, дух усыновления, взывающий «Авва, Отче». Затем следует цикл молитв на дни недели, утренних, полуденных и вечерних, при пробуждении, одевании, начале труда и отходе ко сну. В них много трезвой протестантской этики призвания: человек есть приставник Божий при своём имуществе, пришлец и странник, он должен трудиться без лжи, помогать немощным и не превозноситься над бедными. Во вторник молитвы превращаются в зеркало заповедей, и здесь Бёме с удивительной для мистика ясностью говорит о том, что Иисус пребыл послушным Богу вместо нас и исполнил строгий закон с совершенной любовью. Субботняя заповедь толкуется как внутренний покой воли в Боге, который Сам есть истинная суббота, а заповедь о почитании родителей неожиданно ведёт к мысли о Слове как о вечной матери, от которой человек должен родиться заново, оставив чужую мать, то есть мир. На этом месте книга обрывается. Переводчик отмечает, что в том же году автор скончался со словами о том, что отходит в рай.
Четвёртая книга, «О истинном самопредании», наиболее отчётливо раскрывает аскетический нерв сборника. Её исходный пункт составляет падение Люцифера и Адама, которые, получив свет натуры, обратили его в самость и захотели проникнуть в самый центр бытия, чтобы стать ещё выше и мудрее. Этот урок Бёме прилагает к просвещённым чадам Божиим, и здесь он произносит, может быть, самое трезвое суждение во всей книге: разум, засмотревшийся на полученный свет, начинает думать, что всё им творимое творит в нём воля Божия, что он пророк, тогда как на деле он пьян собственной самостью, и в такой украшенный дом возвращается нечистый дух с семью злейшими. Отсюда, по мысли автора, и родился Вавилон в христианской церкви, где учат и управляют заключениями разума. Путь праведника состоит в том, чтобы, увидев себя в Божественном свете, не любоваться собою, а скрыться, как недостойное дитя, и желать только благодати, как младенец желает только материнской груди. Бёме не отвергает естественных наук, но требует, чтобы разум не был их началом и чтобы честь за всякое знание воздавалась Богу. Вторая глава трактата заметно глубже уходит в теософию. Именно здесь сказано: «Бог есть все: тьма и свет, любовь и гнев, огонь и светлость,— но Богом называется только по свету любви Своей». Здесь же предопределение переосмыслено как пребывание воли на том месте, куда Бог её поставил: пока воля живёт в самости, она вне предопределения, а обращаясь, тотчас оказывается в нём. Глава заканчивается горькой сатирой на эпоху, когда все хвалятся верой, но вера эта есть лишь знание истории, и автор спрашивает, где же младенец Иисус у тех, кто нашёл только Его колыбель.
Пятая книга, «О сверхчувственной жизни», построена как разговор Учителя с Учеником и по праву считается самым известным из поздних сочинений Бёме. Ученик спрашивает, как услышать Бога, и получает ответ: туда, где нет никакой твари, нужно вознестись не в пространстве, а внутри себя, умолкнув хотя бы на час всеми собственными хотениями. Средства к этому названы ясно: предать волю Богу, возненавидеть собственную волю и с терпением принять крест Христов. Диалог полон парадоксов в духе немецкой мистики: любовь живёт в человеке там, где не живёт сам человек; любовь обитает в ничто и, находя тихий уголок, воспламеняет его; путь к любви ведёт против течения мира, хотя Учитель тут же оговаривается, что речь идёт не о том, чтобы делать кому-либо противное, а о пути правды. Вторая половина диалога обращена к последним вещам. Небо и ад, по Бёме, суть не места, а состояния, открывающиеся в душе; после смерти душа никуда не уходит, ибо уже носит в себе то или другое. При конце мира грубое вещество преходит, а тела воскресают в кристалловидном духовном виде, в котором нет ни мужа, ни жены, но все подобны ангелам и становятся мужедевами. Слава святых будет различна, как различны солнце, луна и звёзды, и меньшую получат те, кто полагался только на удовлетворение Христово, а жил для чрева. Подробно разобрана притча о Страшном суде из двадцать пятой главы Евангелия от Матфея: Христос живёт в Своих верных, и потому угнетатель бедняка поднимает руку на Самого Христа. Сильно звучит и обличение тех, кто ради Царства Христова спорит, гонит и подстрекает сильных мира к кровопролитию, ведь книга писалась в разгар религиозной войны.
Шестая книга, «О возрождении», написанная для простых чад Христовых, ближе всего подходит к теме, которую клуб, вероятно, обсуждает с наибольшим интересом. Бёме начинает с бесед Христа с Никодимом и задаётся вопросом, какой человек в нас есть храм Святого Духа, если смертная плоть продолжает грешить. Ответ он даёт сразу полемический: христианство состоит не в одной истории, то есть не в знании о том, что Христос за нас умер и заплатил наши долги, ибо «извне присвояемая правда ни к чему не служит, а потребна врожденная в нас детская правда». Чтобы объяснить, как возможно возрождение в смертном теле, автор разворачивает учение о трёх мирах (тёмном огненном, светлом и внешнем стихийном) и рассказ о сотворении человека из небесного и земного вещества. Адам до падения вкушал райские плоды магическим образом, без зубов и внутренностей, и мог бы так же рождать себе подобных. Сон Адама означает его смерть для ангельского мира, Ева создана из так называемой Венериной матки, а органы пола и стыд наготы стали знаками звериного состояния. Искупление описано как ввод живой небесной существенности Слова в семя Марии, которая сама была истинной дщерью Евы, и Христос, приняв на Себя наши грехи, смерть и ад гнева Божия, превратил этот ад в небо. Вера определена как глад и жажда, которыми душа принимает в себя небесную телесность Христа, и так восстаёт новое духовное тело, член Христов. Следующие главы обращены против самоуспокоенности: знание о том, что Христос пролил за меня кровь, не делает христианином, как служанка не становится наследницей оттого, что знает о госпоже. Каменные церкви, разрешение грехов и причащение Бёме не отвергает, но настаивает, что без внутреннего человека они остаются пустой скорлупой. Истинный христианин, по его словам, не принадлежит ни к какой секте, хотя может бывать на богослужениях любой из них. Венчает книгу формула, которую евангельскому читателю стоит запомнить: «Слово писанное есть только орудие, чрез которое дух ведет». Там же Вавилоном прямо названы споры об оправдании бедного грешника перед Богом.
Седьмая книга, «Theoscopia, или Драгоценные врата к Божественному созерцанию», возвращает нас к знакомой по «Авроре» спекулятивной манере. Разум выдвигает старое возражение: благочестивый страдает так же, как нечестивый, значит, всё происходит случайно и Бога нет. Ответ Бёме построен на идее противоположности. Никакая вещь не может открыться самой себе без противного, единая воля, не имеющая ничего противоположного, ничего и не желает, и потому сокровенный Бог изводит Себя из единства в различие, чтобы стать познаваемым. Человеческая жизнь есть форма Божественной воли, сбившаяся после грехопадения со своей изначальной температуры, то есть равновесия, и вернуть её может только погружение в воплощённую благодать, которая, по слову апостола, распространилась на всех людей. Стоит же воле хотя бы на час умолкнуть, и в ней заговорит Бог, ибо то, что совлекается собственной воли, становится одно с ничто, а эта бездна и есть Сам Бог. Третья глава трактата представляет собой целую натурфилософию: Слово как истечение вечной единицы, сепаратор, различающий силы, три духа в растениях и металлах (сера, соль и меркурий, квинтэссенция и тинктура), запах цветов как ощутимость тинктуры, советы врачам не лечить больного одними крепкими спиртами. Трактат обрывается на прологе к Евангелию от Иоанна, и переводчик присоединяет к нему короткий фрагмент о «Великом Таинстве».
Восьмая книга, «Разговор души просвещенной с непросвещенною», написана в 1624 году и представляет собой аллегорическую повесть, своего рода протестантский «Путь паломника» в миниатюре. Душа выходит из рая посмотреть на творение, дьявол показывает ей Меркурия в Вулкане, огненное колесо в виде свернувшегося змея, и, вкусив запретного, она оказывается во власти четырёх страстей: гордости, скупости, зависти и гнева. Христос встречает её, пробуждает в ней ужас перед собственным безобразием и зовёт к покаянию, но молитвы её рассеиваются, мысли улетают к земному, и дьявол нашёптывает самое опасное искушение эпохи: раз Христос удовлетворил за всех, надо просто утешиться этим, а покаянием заняться в старости. Просвещённая душа советует ей, по сути, перестать добиваться спасения собственной силой и только оставить свою волю, и тогда Бог встретит её любовью, открытой во Христе. Повесть подробно описывает духовную ночь: душа решает ничего не просить, а лишь предать себя суду Божию, плачет над страданиями Спасителя, стоит как бы у врат ада и именно тут встречает дружественный лик любви Божией. Но и после этого света наступает новое испытание: мир смеётся, свет отходит, остаётся лишь тлеющий трут, и сомнение спрашивает, не было ли всё это воображением. Просвещённая душа объясняет, что так Христос совершает в ней своё земное странствие, и сравнивает её с молодым деревом, которое растёт, перенося бури.
Девятая книга, «О четырех комплексиях», есть утешительное послание к скорбящему сердцу, написанное по чьей-то просьбе весной 1624 года. Для современного читателя это самый неожиданный и, пожалуй, самый человечный текст сборника. Пользуясь учением античной медицины о четырёх темпераментах, Бёме разбирает, как холерическая, сангвиническая, флегматическая и меланхолическая храмины души окрашивают духовную жизнь. Холерик принимает огненный блеск своей натуры за свет Божий, сангвиник тонет в любопытстве и многознании, флегматик прикрывается лицемерным блеском воды, а меланхолик постоянно страшится гнева Божия. Основная часть послания обращена к последнему, и здесь автор выступает подлинным душепопечителем. Не всякая скорбь от дьявола, многое есть следствие темперамента или влияния звёзд, а не знак богооставленности. Пока в человеке теплится хоть искра желания благодати, двери милосердия для него открыты, ибо само это желание есть влечение Отца. Против дьявольских нападений предложен целый рецепт, полный здорового народного юмора: не вступать в спор, посмеяться над падшим ангелом, превратившимся в разносчика грехов, и твёрдо держаться одного стиха Писания, не пускаясь в поиски многих текстов. Кульминация этого рецепта звучит как настоящее радостное обменивание Лютера: «Грех — твой; страдание же и смерть Господа Иисуса Христа — мои». Здесь же Бёме вспоминает собственную борьбу, когда он думал, что Бог далёк, пока не понял, что Он Сам влёк его в его желании. Он же даёт определение веры, которое можно было бы поместить в любой евангельский катехизис: «Это не вера, когда я глазами вижу; а вера то, когда я полагаюсь на слово и сокровенный в оном дух, так что скорее соглашусь жизни лишиться, нежели усомниться в его обетованиях». Меланхолику он советует не оставаться в одиночестве, остерегаться пьянства, гнева и скупости, не читать книг об особенном избрании душ и довольствоваться одним Священным Писанием, хотя рядом стоит и совет одарённым умам углубляться в центр натуры. Последние строки сборника представляют собой призыв апостола Петра трезвиться и бодрствовать.
Кому же адресован этот труд? Прежде всего пастырям и душепопечителям, которые сумеют извлечь из него немалую пользу при условии зрелого богословского суждения. Девятая книга представляет собой один из ранних протестантских опытов пастырской психологии, где различаются духовное искушение, природная предрасположенность и болезненная тоска, а советы меланхолику удивительно трезвы и человечны. Молитвы первой и третьей книг могут служить образцом покаянной и благодарственной речи, ведь их когда-то тайно переписывали русские читатели. Студентам богословия и исследователям истории церкви книга даёт ключ к пониманию того, как лютеранская ортодоксия XVII века породила спиритуалистическую реакцию, из которой выросли пиетизм, перекликающиеся с ним течения вроде квакерства с его внутренним светом, а в России масонский мистицизм александровской эпохи. Для тех, кто изучает русскую религиозную мысль, это издание вдвойне интересно: перевод Лабзина есть памятник той самой среды, из которой вышли «Сионский вестник» и культура внутренней церкви, вызывавшая настороженность православной иерархии. Мирянину, ищущему благочестивого чтения, книгу можно дать только с оговорками. Лучшие её страницы подлинно назидательны, но в неё вплетено столько теософских понятий, что неподготовленный читатель рискует принять Софию, тинктуру и магическое райское тело за часть христианской веры. Новичку она решительно не подходит.
Говоря о достоинствах «Христософии», надо прежде всего отметить её глубокую христоцентричность. В отличие от «Авроры», где Христос порой теряется среди качеств и звёзд, здесь почти каждая страница обращена к Его вочеловечению, страданию, смерти и воскресению. Молитвы, проходящие всю земную жизнь Спасителя от зачатия до Пятидесятницы, мольбы погрузиться в Его раны и смерть, исповедание того, что вне Его страданий нет иного пути к Богу, звучат как голос подлинного благочестия. Вторая заслуга книги состоит в нравственной серьёзности её призыва. Бёме безжалостно обличает христианство, сведённое к знанию, привычке и обряду, человека, который двадцать лет ходит в церковь и остаётся прежним, проповедника, учащего без Духа. Это слово было нужно Германии 1620-х годов и не утратило силы для современных церквей, в том числе евангельских, где тоже есть опасность довольствоваться правильным исповеданием без обращённого сердца. В-третьих, близка нам его сотериологическая интуиция: Бог не ожесточает никого, хочет спасения всех, предваряет обращение Своим влечением, и двери милосердия открыты до последнего вздоха. В-четвёртых, трогает его экуменическое смирение, отвращение к богословским дракам, сравнение чад Божиих с птицами, поющими разными голосами одному Творцу. Наконец, следует признать практическую мудрость автора: ряд мест, где он ставит обетование Божие выше чувства, учит держаться слова в сухости и тьме и видит в желании Бога знак Его присутствия, мог бы принадлежать перу классиков пуританского душепопечения.
И всё же евангельская оценка требует назвать проблемы ясно. Первая из них, как и в «Авроре», касается источника знания, но здесь она выражена ещё отчётливее. Бёме постоянно опирается на Писание и даже советует меланхолику не читать ничего, кроме Библии, однако его принципиальная формула о писаном Слове как орудии Духа, а не норме, вместе с утверждением, что истинный христианин не принадлежит ни к какой секте, потому что у него одна наука, Христос в нём, превращает Писание в подтверждение внутреннего опыта. Предупреждение четвёртой книги против разума, который считает себя пророком, звучит как суд над самим автором: ведь он, по собственному признанию, не написал о Софии, о тинктуре и о магическом Адаме ничего такого, что можно было бы проверить словом Божиим. Апостольское наставление испытывать духов и пример берян, проверявших проповедь Павла по Писаниям, предполагают, что именно буква Писания является судьёй над всяким внутренним светом, а не наоборот.
Вторая и, вероятно, главная проблема лежит в сердце самой темы сборника, в понимании покаяния и возрождения. Бёме справедливо борется с дешёвой благодатью, но вместе с ней отбрасывает то, что для Реформации было основанием утешения, а именно оправдание нечестивого через вменение ему чужой праведности. Когда он пишет, что внешне присвояемая праведность ни к чему не служит, а нужна праведность врождённая, когда называет Вавилоном спор об оправдании грешника и называет обманом всякое упование на заслугу Христа без собственного умирания греху, он смешивает две вещи, которые Писание различает, сохраняя их неразрывную связь, то есть оправдание и освящение. Евангелие от Иоанна говорит о рождении свыше как о суверенном действии Духа, подобного ветру, который дышит, где хочет, а не как о вызревании в душе небесной телесности. Послание к Титу называет возрождение банею и обновлением Святым Духом, которые Бог совершил по Своей милости, не по делам праведности, которые бы мы сотворили, и излил на нас Духа обильно через Иисуса Христа, чтобы мы, оправдавшись Его благодатью, стали наследниками вечной жизни. В апостольском порядке оправдание благодатью и возрождение Духом вместе совершаются как дар, а у Бёме возрождение становится долгим и мучительным процессом умирания самости, после которого человек может надеяться на благодать. Знаменательно, что в минуты настоящей борьбы, в молитве против гнева Божия и в рецепте для меланхолика, сам Бёме возвращается к заместительному страданию Христа и к заслугам, которые принадлежат верующему не потому, что он их достиг, а потому, что Христос отдал их ему. Пастырская интуиция оказывается у него здоровее теософской системы, но система, увы, господствует в программных трактатах.
Третья группа вопросов касается учения о Боге и Христе. Определение веры как глада, который принимает в себя небесное вещество тела Христова, учение о том, что Слово ввело в Марию небесную существенность, и толкование слов о Сыне Человеческом, сшедшем с небес, как указания на небесное вещество, сближают Бёме с христологией небесной плоти, которую лютеране и реформаты отвергали у Швенкфельда и Менно Симонса. Неслучайно сам Бёме вынужден подчёркивать, что Мария была истинной дщерью Евы. Ещё тревожнее формулы о Боге, который есть всё, тьма и гнев не менее, чем свет и любовь, о необходимости противоположности для Божьего самопознания, о бездне ничто, которая и есть Сам Бог, о Троице как движении вечной единицы ради откровения. Как и в «Авроре», корень тьмы помещается внутрь Божества, хотя теперь это делается тоньше и в рамках молитвенного текста. Писание же учит, что Бог есть свет и нет в Нём никакой тьмы, что Он совершен и блажен Сам в Себе, а творение есть свободный дар любви, а не ступень Его самопознания.
Наконец, нельзя не упомянуть всё остальное, что евангельский читатель отложит в сторону. София как невеста души, получающая лобзание в самой своей эссенции, придаёт благочестию оттенок эротической мистики, чуждый апостольской сдержанности. Образ магического Адама без внутренностей и пола и учение о том, что органы деторождения являются печатью звериного состояния, плохо согласуются со словом Бытия о сотворении мужчины и женщины и о том, что всё созданное было хорошо весьма. Эсхатология без места, где небо и ад суть только состояния, с воскресением в кристалловидных телах мужедев, размывает библейскую надежду на телесное воскресение и новую землю. Злые влияния Марса и Сатурна, тинктура, сухая вода в центре жемчужины и советы врачам остаются наследием парацельсианской культуры, которое русские масоны охотно читали как эзотерику. Экклезиология Бёме, при всей справедливости его обличений, ослабляет значение видимой церкви, проповеди и таинств, а мысль о том, что Дух прощает грехи через уста священника, только если тот сам истинный христианин, приближается к донатизму. И когда просвещённая душа восьмой книги советует бедной душе ничего не делать, кроме оставления своей воли, протестантский призыв к вере грозит превратиться в квиетизм, где пассивность становится тонкой формой собственного подвига.
Итак, «Христософия» представляет собой книгу, в которой две души Якоба Бёме живут бок о бок. Одна из них принадлежит лютеранскому мирянину, который знает силу покаянной молитвы, ищет утешения в крови Христовой, высмеивает дьявола словами Писания, жалеет меланхоликов и ненавидит религиозную вражду. Другая принадлежит теософу, для которого спасение означает алхимическое преображение души, а Бог раскрывает Себя через противоположности. Для евангельского клуба она полезна именно этим соседством, ведь на её страницах видно, как подлинная жажда живой веры, если её не держит в узде апостольское учение об оправдании и авторитет Писания, легко соскальзывает в мистику внутреннего света. Читать эту книгу стоит медленно, лучше начиная с девятой и первой книг, а затем переходя к более спекулятивным трактатам, держа рядом третью главу Евангелия от Иоанна, третью главу Послания к Титу и четвёртую главу Послания к Римлянам. Тогда она научит не только тому, как пламенно можно молиться, но и тому, почему Реформация так твёрдо настаивала, что наше упование покоится не на том, что совершилось в нас, а на том, что Христос совершил за нас.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!