Биография Чарлза Дарвина, написанная Максимом Чертановым, принадлежит к числу тех книг серии «Жизнь замечательных людей», которые неизбежно затрагивают богословские вопросы, даже если автор не ставит перед собой богословской задачи. Дарвин — не просто великий натуралист XIX века; его имя на полтора столетия стало знаменем в споре о происхождении мира и человека, о соотношении науки и веры, о том, есть ли в природе замысел. Чертанов прекрасно это понимает и с первых страниц занимает определенную позицию: его книга — защита Дарвина от всех, кто, по его убеждению, искажает его мысли, приписывает ему чужие грехи и сочиняет дилетантские «опровержения». Эту позицию еще резче формулирует автор предисловия, биолог Александр Марков. По его словам, до 1859 года сложность и приспособленность живых организмов считались неопровержимым свидетельством божественного сотворения, а книга Дарвина стала для «естественной теологии» началом конца: «Дарвин опрокинул мироздание, каким мы его себе представляли, заменив красивую сказку не менее красивой, но — увы! — более трудной для понимания научной концепцией». Исторический контекст книги — викторианская Англия с ее англиканской церковью, унитарианскими семьями, университетами, где будущие натуралисты готовились к рукоположению, с ее естественной теологией Пейли, видевшей в каждом организме доказательство мудрости Творца, и с ее бурными общественными переменами. Главная проблема, которую ставит автор, — показать подлинного Дарвина, освободив его от мифов, созданных как противниками, так и поклонниками. Метод автора — плотная хроника, основанная на переписке, записных книжках, автобиографии Дарвина, воспоминаниях его детей и обширной научной литературе, сочетающаяся с популярным изложением научного содержания его трудов и с отступлениями в современность, нередко ироническими и полемическими.
Уже первая глава, «Похититель собак», задает своеобразный тон книги. Она открывается шуточным тестом из пяти утверждений из разных областей знания, в каждом из которых допущена ошибка, и обращением к читателю: тому, кто не пытался их исправить, читать книгу не стоит, а остальным следует помнить, что для суждений в специальной области недостаточно посмотреть ток-шоу с участием актера, домохозяйки, священника и депутата. Далее следует рассказ о детстве Чарлза в Шрусбери, о рано умершей матери, о властном и проницательном отце-враче, о сестрах, заменивших мать, о школьных годах, страсти к коллекционированию и охоте, об учебе на медицинском факультете в Эдинбурге, которую он бросил, не вынеся вида операций, и о Кембридже, куда отец отправил его, чтобы сделать сельским священником. Здесь Чарлз сближается с ботаником Генсло, с геологом Седжвиком, увлекается жуками и читает книги Гершеля и Гумбольдта, пробудившие в нем жажду путешествий. Глава завершается неожиданным приглашением на «Бигль» в качестве натуралиста-компаньона капитана Фицроя, сопротивлением отца и отплытием 27 декабря 1831 года. Вторая глава, «Дети капитана Гранта», посвящена пятилетнему кругосветному плаванию: морской болезни, островам Зеленого Мыса, тропическому лесу Бразилии, пампасам Аргентины, Огненной Земле, землетрясению в Чили, Галапагосам, Таити, Новой Зеландии, Австралии. Особенно интересна для христианского читателя история трех огнеземельцев, которых Фицрой привез в Англию, чтобы они принесли соотечественникам христианство и культуру, и вез обратно на родину вместе с миссионером Мэтьюзом, командированным обращать огнеземельцев в христианство. Чертанов показывает, как во время плавания Дарвин, увлеченный геологией Лайеля, приходит к мысли о медленном и постепенном изменении земной поверхности, и подчеркивает, что домой вернулся уже не тот юноша, который покидал Англию.
Третья глава, «Азбука», рассказывает о первых годах после возвращения: разборе коллекций, знакомстве с Лайелем и Оуэном, работе над описанием путешествия, о тайных записных книжках, в которых в 1837–1838 годах рождается теория трансмутации видов, о знакомстве с работой Мальтуса и о решении жениться, принятом после знаменитого списка доводов «за» и «против». Глава заканчивается венчанием с Эммой Веджвуд в англиканской церкви в январе 1839 года. Четвертая глава, «Не всякой кошке полезно молоко», описывает первые годы брака, распорядок дня, выбор унитарианской церкви, которую посещали молодые Веджвуды, и одну из самых трогательных страниц книги — письмо Эммы мужу, решившейся сказать ему письменно то, что не могла сказать вслух: «Должна тебе сказать, что для тебя опасен отказ от Откровения». Чертанов с уважением пишет о вере Эммы и о том, как супруги, расходясь в главном, сохранили взаимную любовь и деликатность на всю жизнь. Здесь же начинается история таинственной болезни Дарвина, которая будет мучить его до конца жизни, и рассказ о первых набросках теории, которые Дарвин долгие годы никому не показывал. Пятая глава, «Село Дауни и его обитатели», переносит действие в Даун-хауз, деревенский дом, где Дарвин прожил сорок лет, описывает его семью, детей, слуг, соседей и отношения с местным викарием Иннесом, с которым, несмотря на расхождения во взглядах, у Дарвина сложилась долгая дружба.
Шестая глава, «Потерянный рай», — духовный центр книги. Она рассказывает о двух утратах, которые, по мысли автора, определили отношение Дарвина к вере: о смерти отца в 1848 году, на похороны которого больной сын не смог приехать, и о смерти десятилетней дочери Энни в 1851 году. Чертанов замечает, что примерно с момента смерти отца Дарвин перестал ходить в церковь, и приводит большой фрагмент из его автобиографии, где тот вспоминает: «Во время плавания на “Бигле” я был вполне ортодоксален», офицеры смеялись над ним, когда он ссылался на Библию как на непреложный авторитет. Затем, пишет Дарвин, он постепенно пришел к сознанию того, что Ветхий Завет заслуживает доверия не больше, чем верования дикаря, но долго не хотел отказываться от веры и даже мечтал о находке рукописей, которые подтвердили бы все сказанное в Евангелиях. Решающим для него оказался вопрос о вечной участи неверующих, в число которых пришлось бы включить его отца, брата и почти всех друзей: «Отвратительное учение!» Эта страница — ключ к пониманию религиозной драмы Дарвина, и автор приводит ее без комментариев, позволяя читателю самому сделать выводы. Здесь же Чертанов рассказывает о работе над усоногими раками, которой Дарвин посвятил восемь лет, и о Сэмюэле Уилберфорсе, будущем епископе Оксфордском, впервые появляющемся на страницах книги как опасный противник.
Седьмая глава, «Секретные материалы», посвящена открытию принципа дивергенции — расхождения признаков, благодаря которому из одного вида возникают несколько, — и показывает, как идеи Адама Смита о разделении труда помогли Дарвину понять разнообразие живых форм. Восьмая глава, «Кит — бегемоту брат», рассказывает о драматическом событии 18 июня 1858 года, когда пришло письмо Уоллеса со статьей, содержавшей, по существу, ту же теорию, о совместном докладе в Линнеевском обществе, о спешной работе над «Происхождением видов», вышедшим в ноябре 1859 года, и о первых откликах на книгу. Особенно ценно для нашей темы то, что автор приводит письмо Чарлза Кингсли, англиканского священника и писателя, который увидел в теории Дарвина не угрозу, а углубление веры: ему казалось «гораздо благородней та концепция Бога, которая предполагает, что Он создал первую форму, способную развиваться, чем та, что требует от Него постоянного вмешательства». Подробно разобран и знаменитый оксфордский диспут 1860 года между Уилберфорсом и Хаксли, причем Чертанов честно показывает, как мало достоверных свидетельств о нем сохранилось и как легенда выросла из нескольких писем.
Девятая глава, «Добродетель и бифштекс», рассказывает об исследованиях орхидей и насекомоядной росянки, растения, которое, по ироническому замечанию автора, если его создал Бог, было созданием странным, и о тяжелых годах болезни. Десятая глава, «Вначале была демократия», — самая трудная для читателя: автор сам предупреждает, что в ней «никто не умер и не женился». Здесь излагается книга «Изменения животных и растений в домашнем состоянии» с ее гипотезой пангенезиса, высмеянной XX веком, и рассказывается о том, как некоторые положения этой «нетрадиционной генетики» начинают подтверждаться современной наукой. Одиннадцатая глава, «Одинокий белый король», описывает конец 1860-х годов, переводчика Дарвина Владимира Ковалевского и работу над «Происхождением человека», вышедшим в феврале 1871 года. Двенадцатая глава, «Происхождение любви», подробно пересказывает эту книгу: аргументы о родстве человека с животными, о происхождении нравственного чувства, о половом отборе, а также знаменитый финал, где Дарвин пишет, что человек может испытывать некоторую гордость при мысли, что поднялся на высшую ступень органической лестницы, и надеяться на еще более высокую участь в отдаленном будущем. Тринадцатая глава, «В поисках утраченного Дарвина», посвящена научной критике дарвинизма в конце XIX — начале XX века, от Нэгели и Виганда до сторонников «направленной» эволюции, и тому, как синтетическая теория эволюции вернула Дарвину его место в биологии.
Четырнадцатая глава, «Что немцу здорово, то русскому смерть», открывающаяся эпиграфами из Блаватской и Лимонова, рассказывает о восприятии Дарвина в России: от первых переводов под причудливо искаженными именами и откликов Писарева до споров славянофилов, книги Данилевского, богословской критики и, наконец, трагической судьбы генетики в сталинском СССР. Пятнадцатая глава, «Хвост — всему голова», охватывает 1870-е годы: полемику о происхождении нравственности, в которой писательница Фрэнсис Кобб упрекала Дарвина в разрушении морали, а Эмма ответила ей, что разделяет тревогу о «направлении современной мысли» из-за отрицания Бога, но не считает, что взгляды мужа исключают мораль; книги о выражении эмоций, о насекомоядных и лазящих растениях. Шестнадцатая глава, «Вечное сияние чистого разума», рассказывает о последних трудах Дарвина — о перекрестном опылении, о движении растений, о дождевых червях — и о его отношении к религии в последние годы. Здесь приводятся его слова о том, что он «никогда не был атеистом и чем старше, тем более (но не всегда) склонен называть себя агностиком», и отказ Эвелингу, зятю Маркса, который хотел посвятить ему атеистическую книгу. Автор подробно излагает противоречивые религиозные размышления из автобиографии: Дарвин не видел преднамеренного плана в изменчивости и отборе, но ему было трудно представить необъятную и чудесную Вселенную результатом слепого случая, и в такие минуты он чувствовал себя вынужденным признать Первопричину, обладающую разумом, то есть заслуживал названия теиста. Здесь же Чертанов разбирает легенду о предсмертном «обращении» Дарвина, распространенную проповедницей Элизабет Хоуп, и показывает ее несостоятельность. Глава завершается описанием смерти Дарвина в апреле 1882 года и пышных похорон в Вестминстерском аббатстве, на которых настояли коллеги вопреки его желанию лежать на деревенском кладбище в Дауни. Последние страницы посвящены Эмме, пережившей мужа на четырнадцать лет, и ее мудрому замечанию о любви: «грех — это эгоизм, а не сила страсти». Книгу завершает шутливый фантастический эпилог.
Отдельного внимания заслуживает то, как книга рисует нравственный облик Дарвина. Автор показывает человека, который избегал публичных споров, но, как сказано в аннотации, считал важным и то, что Турция обидела Болгарию, и то, что сосед обидел лошадь; который был щедр к нуждающимся коллегам, хлопотал о пенсии для Уоллеса, впавшего в бедность, вел дела деревенского благотворительного клуба по просьбе викария, бережно хранил дружбу с теми, с кем расходился во взглядах. Чертанов подробно рассказывает о его отношении к рабству, которое Дарвин, внук аболициониста Джозайи Веджвуда, ненавидел всей душой, о его сострадании к животным, о нежности к детям и о той атмосфере любви, в которой выросли его сыновья и дочери. Христианский читатель не может не заметить, что многие из этих черт сформированы христианской культурой викторианской Англии, ее представлениями о долге, милосердии и честности, — культурой, от догматической основы которой Дарвин отошел, но нравственным плодам которой остался верен до конца. Этот парадокс сам по себе многое говорит о глубине влияния веры даже на тех, кто перестал ее исповедовать.
Глава о восприятии Дарвина в России особенно интересна для читателей нашего круга. Автор показывает, что споры о дарвинизме в России с самого начала были не столько научными, сколько мировоззренческими и политическими: левые видели в Дарвине союзника в борьбе с религией и самодержавием, правые — Победоносцев, Страхов, Данилевский, Лев Толстой — выразителя чуждого «западного склада ума», а богословы, как С. С. Глаголев, спешили объявить дарвинизм опровергнутым открытиями де Фриза и Менделя. Чертанов справедливо отмечает, что эта идеологизация нанесла вред и науке, и вере, а в советское время привела к трагедии генетики. Для христианского читателя эта история поучительна: попытки опровергнуть научную теорию богословскими средствами, как и попытки превратить науку в оружие против веры, оборачиваются поражением для обеих сторон. Церковь, как показывает и английский, и русский опыт, гораздо лучше служит истине, когда отличает научные вопросы от вопросов смысла и не связывает веру с тем или иным частным научным построением.
Книга адресована прежде всего широкому кругу образованных читателей, интересующихся историей науки, и в этом качестве она превосходна. Студентам-биологам и преподавателям биологии она даст живой и документированный портрет создателя эволюционной теории, исправляющий многие ходячие ошибки. Для христианских читателей — пасторов, преподавателей апологетики, студентов богословских школ — книга важна по другой причине: она позволяет узнать подлинного Дарвина, а не карикатуру, которую нередко рисуют и его противники, и его воинствующие поклонники. Пастор, которому приходится отвечать на вопросы прихожан о вере и эволюции, найдет здесь точные цитаты из автобиографии и писем, позволяющие понять, почему Дарвин утратил веру, — и увидит, что дело было не столько в биологии, сколько в смерти любимой дочери и в учении о вечном наказании, понятом им как несправедливость к его неверующим близким. Учителям христианских школ, преподающим естествознание, книга поможет честно рассказать ученикам о Дарвине, не прибегая к легендам вроде истории леди Хоуп. Наконец, книга интересна для всех, кто занимается историей отношений науки и веры в России, благодаря главе о русской рецепции дарвинизма.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего, это огромный объем добросовестно изученных источников: переписка, записные книжки, автобиография, воспоминания детей, работы историков науки. Автор не довольствуется пересказом известного, а постоянно сверяет версии и опровергает мифы — о плагиате у Уоллеса, о расизме, о «социал-дарвинизме», о знаменитом диспуте в Оксфорде, о предсмертном покаянии. Вторая сильная сторона — живость изложения. Чертанов пишет стремительно, с юмором, с вниманием к бытовой детали, и образ Дарвина получается удивительно человечным: застенчивый, болезненный, трудолюбивый, нежный отец и муж, учтивый противник, человек, который уже стариком писал коллеге, что тот знает так много, а он так мало, и просил у него «милостыни, как нищий». Третья сильная сторона — популярное, но точное изложение научных идей, высоко оцененное биологом, написавшим предисловие. Четвертая — честность в изображении религиозной драмы Дарвина. Автор не скрывает ни его юношеской ортодоксии, ни глубокой веры Эммы, ни дружбы с викарием Иннесом, ни того, что Дарвин никогда не называл себя атеистом и в некоторые минуты признавал себя теистом. Христианскому читателю особенно ценно, что книга разоблачает легенду о предсмертном обращении: ложь не может служить истине, и честность в этом вопросе — услуга и науке, и вере.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга вызывает ряд принципиальных возражений. Первое касается смешения научной теории и мировоззренческих выводов. Предисловие Маркова и многие замечания самого автора исходят из того, что теория естественного отбора опровергла саму идею замысла в природе, а библейское учение о сотворении — не более чем «красивая сказка». Но это не научный, а философский вывод, который никак не следует из биологии. Механизм изменчивости и отбора, даже если он полностью доказан, говорит о том, как происходят изменения в живой природе, но не отвечает на вопрос, почему существует мир, способный к такому развитию, почему он подчинен законам, доступным человеческому разуму, и откуда в нем жизнь и сознание. Сам Дарвин, как показывает книга, понимал это лучше многих своих последователей: его признание, что ему трудно представить Вселенную результатом слепого случая и что в такие минуты он чувствует себя вынужденным признать разумную Первопричину, — свидетельство честного ума, не смешивающего уровни вопросов. Книга же, приводя эти слова, тут же их обесценивает ссылкой на другое место автобиографии, где желание верить объясняется наследием животных предков, — и не замечает, что этот аргумент, если его последовательно применить, подрывает доверие и к самому разуму, создающему научные теории.
Второе возражение связано с тоном. Иронические выпады против «священников в ток-шоу», против «людей определенного сорта», против богословских критиков Дарвина, не всегда справедливы и создают впечатление, что всякий, кто сомневается в философских выводах из дарвинизма, — невежда или мракобес. Между тем история, изложенная в самой книге, опровергает такое впечатление. Чарлз Кингсли, викарий Иннес, американский ботаник Аса Грей, каноник Вестминстерский Фаррер, лондонские проповедники, говорившие на похоронах Дарвина, что естественный отбор не чужд христианской традиции, — все они были верующими людьми, и многие из них принимали эволюцию. Эмма Дарвин, глубоко верующая женщина, была ближайшим помощником мужа и защищала его от обвинений в разрушении морали. Книга могла бы показать богаче и многообразнее спектр христианских ответов на дарвинизм — от тех, кто видел в нем угрозу, до тех, кто видел в нем углубление понимания Творца, — но предпочитает изображать «религию» преимущественно как противника науки.
Третье, и самое глубокое, замечание касается причин утраты веры Дарвином. Книга честно приводит ключевые тексты, но не делает из них очевидного вывода: Дарвин потерял веру не из-за усоногих раков и не из-за галапагосских вьюрков, а из-за проблемы страдания и проблемы суда. Смерть Энни и мучительная мысль о вечной участи неверующих отца и друзей — вот что, по его собственному признанию, привело его к отказу от христианства. Это вопросы не биологии, а богословия, и на них христианская мысль давала и дает глубокие ответы — о Боге, страдающем вместе с человеком на кресте, о суде как торжестве справедливости и милосердия, о надежде, которая сильнее смерти. Трагедия Дарвина, как она видна из книги, заключается в том, что в решающие минуты рядом с ним не оказалось человека, который мог бы дать ему эти ответы, или он не захотел их услышать. Евангельский читатель увидит в этой истории предостережение для Церкви: представление о вере как о механической системе наград и наказаний, о Боге, ежеминутно вмешивающемся в природу для решения проблем, которые Он сам создал, как иронически выразился Кингсли, отталкивает честных и ищущих людей.
Четвертое замечание касается того, как автор пишет о возникновении нравственности. Пересказывая «Происхождение человека», он вслед за Дарвином выводит совесть и нравственное чувство из социальных инстинктов животных и почти не касается вопроса о том, может ли такое объяснение обосновать обязательность нравственного закона. Фрэнсис Кобб, опасавшаяся, что отрицание категорического императива уничтожит мораль, представлена в книге в несколько комическом свете, хотя ее вопрос — далеко не наивен, и последующая история XX века, с его попытками построить этику на «законах природы», показала, насколько он серьезен. Книга справедливо отводит от Дарвина обвинения в «социал-дарвинизме», но было бы честно признать, что его идеи были использованы именно так, и задуматься о том, почему это стало возможным.
Наконец, стоит отметить и некоторые стилистические особенности, которые не всем читателям придутся по вкусу. Хроникальный стиль с обилием дат, имен и бытовых деталей местами утомляет; отступления в современность, сравнения с советской и постсоветской действительностью, шутки о «гомо советикус» вносят в книгу публицистическую ноту, которая быстро стареет; фантастический эпилог об ученых-хоботных может показаться неуместным в биографической серии.
Нельзя не сказать и о том, что для евангельского читателя история с легендой леди Хоуп имеет особое значение. Как рассказывает Чертанов, в 1915 году проповедница Элизабет Хоуп опубликовала в американском баптистском журнале описание своей встречи с Дарвином незадолго до его смерти: он будто бы держал в руке Библию, пел гимны и отрекся от своих взглядов. Эта история многие десятилетия повторялась в проповедях и брошюрах, в том числе в евангельской среде, хотя дочь Дарвина Генриетта в 1922 году публично заявила, что отец ни от чего не отрекался, а сын Фрэнсис — что леди Хоуп никогда не бывала в их доме. Автор ссылается на нескольких биографов, разоблачивших эту легенду, и приводит самый весомый, на наш взгляд, довод: Эмма, которая больше всех на свете желала бы обращения мужа, ни словом о нем не обмолвилась. Христианская апологетика, если она хочет быть достойной Того, Кто есть Истина, должна отказаться от подобных рассказов: благовестие не нуждается в вымышленных обращениях знаменитостей, а нечестность в малом подрывает доверие к свидетельству в главном. В этом отношении книга, написанная с явно светских позиций, оказывает услугу и христианским читателям. Тот факт, что легенда впервые появилась именно в баптистском издании, делает этот урок особенно актуальным для читателей нашей традиции: проверка свидетельств — не проявление маловерия, а исполнение заповеди не лжесвидетельствовать. Лучшим ответом на вопрос о вере Дарвина остается не вымышленное покаяние, а честное признание его собственных слов, сомнений и колебаний, и молчаливое свидетельство его жены, которая всю жизнь любила его, молилась о нем и не переставала надеяться.
Стоит отметить и еще одну тему, которая проходит через книгу почти незаметно, но для христианского читателя существенна, — тему страдания. Дарвин большую часть взрослой жизни был тяжело болен: приступы рвоты, головокружения, сердцебиения, бессонница преследовали его десятилетиями, и Чертанов подробно описывает бесконечные попытки лечения, от водолечения до льда на позвоночник. При этом он работал с поразительным упорством, написал огромное количество книг и до последних дней сохранял ясность ума, доброжелательность и чувство юмора. Предсмертная просьба о прощении за «доставленные неудобства» и слова о том, что приятно болеть, когда так нянчатся, говорят о кротости, которой мог бы позавидовать иной верующий. Книга не пытается осмыслить эту сторону жизни Дарвина духовно, но христианский читатель, вспоминая слова апостола о силе, совершающейся в немощи, найдет здесь повод для размышления о том, как Бог действует в жизни человека, даже не признающего Его.
Несмотря на эти замечания, книга Максима Чертанова — одна из лучших биографий Дарвина на русском языке. Она ценна прежде всего тем, что возвращает читателю живого человека — застенчивого, честного, бесконечно трудолюбивого, нежно любившего жену и детей и мучительно размышлявшего о самых главных вопросах бытия. Христианский читатель найдет в ней не только материал для апологетики, но и повод к смиренному размышлению: о том, что истина не боится фактов, что вера не нуждается в легендах, и что человек, сказавший о себе, что никогда не был атеистом, до конца жизни стоял на пороге того мира, в который так горячо и так безуспешно звала его любящая жена.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!