Книга Корнея Чуковского «Современники» занимает в серии «Жизнь замечательных людей» особое место. В ней нет одного героя, биография которого прослеживалась бы от рождения до смерти. Вместо этого читатель получает целую галерею портретов, связанных одним свидетелем. Чуковский прожил долгую жизнь: в 1880-е годы он был одесским гимназистом, а умер в конце шестидесятых годов XX века, будучи патриархом советской литературы. Он застал Чехова и Толстого, работал рядом с Горьким и Блоком, дружил с Репиным, видел начало и конец Маяковского, был свидетелем травли Зощенко. Как никто другой, он мог написать коллективный портрет эпохи, в которой русская культура пережила и Серебряный век, и революцию, и первые советские десятилетия. Книга складывалась долго: очерки писались в разные годы, многие переделывались и выходили в разных составах. Издание 2008 года, пятое, исправленное и дополненное, вышло с предисловием Владимира Глоцера и включило тексты, которые прежде не могли быть напечатаны: о Федоре Сологубе, о Николае Гумилеве, расстрелянном в 1921 году, о Борисе Пастернаке, а также очерк «Две „королевы“» и этюд о Герберте Уэллсе. Электронный текст, по которому мы знакомились с книгой, воспроизводит более раннюю, советскую редакцию сборника. В нем нет названных глав, зато есть очерк о писателе и инженере Гарине-Михайловском. Это различие само по себе красноречиво: история книги — это история того, что в разные годы можно и чего нельзя было сказать о собственных современниках.
Главная тема, объединяющая все портреты, Чуковским почти нигде не названа прямо, но она легко угадывается. Это борьба личности за человеческое достоинство в мире, который постоянно стремится его отнять, — пошлостью, бедностью, лакейством, страхом, цензурой. Метод Чуковского — метод критика, ставшего мемуаристом. Он не довольствуется анекдотом, хотя анекдоты рассказывает блестяще. Каждую бытовую сцену он превращает в ключ к творчеству, каждое письмо — в свидетельство о характере. Его излюбленный прием — начать с неожиданной, почти комической детали и затем постепенно, через воспоминания, письма и цитаты, развернуть ее в серьезное нравственное суждение. Так построен уже первый очерк, о Чехове, который открывается словами о том, что Чехов «был гостеприимен, как магнат» и что «хлебосольство у него доходило до страсти». От этого признания Чуковский идет к главному: показывает, что в Чехове не было той равнодушной «объективности», которую ему приписывала критика восьмидесятых-девяностых годов, а была, напротив, неустанная деятельная любовь к людям.
Очерк о Чехове — один из самых сильных в книге, и написан он с явной полемической задачей. Чуковский собирает свидетельства о том, как Чехов, только выбившийся из многолетней нужды и содержавший всю семью, наполнял дом гостями, один, без помощников, работал земским врачом на холере, обслуживая двадцать пять деревень, помогал голодающим в неурожайные годы, ездил на Сахалин, правил чужие рукописи с такой щедростью, что охотно дописывал за начинающих авторов целые сцены. Но главное в этом портрете — тема самовоспитания. Чуковский приводит знаменитое письмо, в котором Чехов предлагает написать рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, приученный к чинопочитанию и лицемерию, «выдавливает из себя по каплям раба». Мемуарист подчеркивает, что Чехов говорил о самом себе: благородство не было ему дано от рождения, он вырабатывал его долгими усилиями воли. В том же ключе прочитано раннее письмо Чехова брату Михаилу, который подписался «ничтожным и незаметным братишкой». Чехов отвечает ему словами, которые Чуковский цитирует с явным сочувствием: «Ничтожество свое сознавай знаешь где? Перед богом, пожалуй, пред умом, красотой, природой, но не перед людьми. Среди людей нужно сознавать свое достоинство». Для христианского читателя здесь удивительно точно сформулирована граница между смирением перед Богом и самоуничижением перед людьми, между духовной кротостью и рабской угодливостью. Сам Чуковский этот богословский оттенок не развивает, но его отбор материала делает его очевидным.
Очерк «Короленко в кругу друзей» переносит читателя на дачу под Петербургом, где Короленко жил среди детей, друзей и сотрудников «Русского богатства». Здесь Короленко предстает не публицистом-обличителем, каким его знала читающая Россия, а добродушным собеседником, умеющим рассказать притчу и пошутить без обиды. Особенно запоминается переданная Чуковским белорусская легенда, которую Короленко рассказал в разговоре о смертных казнях. Христос зашел ночевать к мужику и нашел в его избе грязь, развалившуюся печь и дыру вместо крыши. На упрек мужик ответил, что не станет заботиться о пустяках, раз точно знает, что вечером умрет. Тогда Христос понял, что такое знание вредит человеку, и отменил его, и с той поры люди стали охотнее жить и работать. В этом эпизоде, как в капле воды, отражена народная мудрость о сокрытости часа смерти — тема, близкая евангельскому «бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа». Завершается очерк историей о том, как Чуковский пытался напечатать протесты против смертной казни, написанные Толстым, Короленко, Репиным и Леонидом Андреевым, и как газетные редакции одна за другой пугались «прокламаций». Так частная дачная жизнь незаметно смыкается с большой историей.
Очерк о Горьком начинается с встречи на лестнице петроградского дома зимой 1915 года. Хмурый человек с обледеневшими усами входит в подъезд, видит расшалившихся детей, которых зовут спать, и на ходу бросает им: «Даже кит / Ночью спит!» В этот миг, пишет Чуковский, вся его угрюмость пропала. Мемуарист настойчиво подчеркивает два выражения горьковского лица: хмурое, тоскливо-враждебное и светлое, почти детское. Он показывает Горького организатором литературы, мечтателем и одновременно человеком нетерпимым, который мог публично оборвать оратора, восхвалявшего «кроткое сияние» его героя: «Униженных и падших я терпеть не могу». Чуковский передает эту резкость без комментария, но внимательный читатель заметит, как далеко этот пафос от евангельского сострадания к «малым сим». Портрет Горького не лишен апологетики, свойственной советской эпохе, но в нем есть и честные штрихи: раздражительность, страсть к классификации, неприязнь к рождественской слащавости детских книг с ангелочками и младенцем Христом на вершине елки.
Среди рассказов Горького, которые Чуковский записал по памяти, есть один, который христианский читатель не сможет пройти без внимания. На Пасху Шаляпин подошел к Толстому похристосоваться со словами: «Христос воскресе, Лев Николаевич!» Толстой промолчал, позволил поцеловать себя в щеку, а потом «неторопливо и веско» сказал: «Христос не воскрес, Федор Иванович… Не воскрес…» Чуковский приводит этот эпизод как характерный штрих, без всякой оценки, рядом с рассказом о том, как Толстой называл смешными всех людей, и себя самого тоже. Но в этих двух фразах в предельно сжатом виде выражена духовная катастрофа эпохи, о которой написана книга. Величайший писатель России, учитель жизни для тысяч интеллигентов, в пасхальный день отвергает само основание христианской веры. Апостол Павел говорил, что если Христос не воскрес, то тщетна и вера наша (1 Кор 15:14). Многие герои Чуковского унаследовали именно эту толстовскую позицию: евангельская этика без воскресения, добро без надежды, подвиг без Того, ради Кого он совершается. Мемуарист не ставит этого вопроса, но его книга дает богатейший материал для ответа на него.
Очерк о Куприне начинается почти фарсовой сценой, где писатель красит седую голову подвыпившего старичка зеленой краской. За этим комическим эпизодом скрывается серьезная тема: размашистая, щедрая, но неупорядоченная натура художника. Чуковский с горечью пишет, что первоклассный мастер, чьи лучшие вещи хвалили Толстой и Чехов, «в то же время считал себя вправе сочинять десятки легковесных вещей, впадающих в банальную риторику, в дешевый шаблон». Это одно из самых трезвых суждений книги о соблазне таланта, растрачиваемого на бульварную прессу. Очерк о Леониде Андрееве построен вокруг одной черты: «Он любил огромное». Огромный кабинет, огромная чернильница без чернил, моторная яхта, внезапные увлечения морем, живописью, фотографией. Чуковский видит в этом и силу, и трагедию писателя, чья «чрезмерная душа» не находила себе меры. Здесь же рассказано, как Андреев, работая над «Анатэмой», сбивался в разговоре на «библейскую мелодию речи», а в его доме висела написанная им самим византийская икона, где Иуда и Христос изображены, по словам Чуковского, «с наивным кощунством» похожими как близнецы. Мемуарист отмечает и ночные разговоры Андреева «о боге, о смерти», о том, что моряки, окруженные безднами, верят в Бога. Эти страницы раскрывают духовную растерянность целого поколения интеллигенции, для которой религиозные образы стали материалом для художественной игры, но не основанием жизни.
Небольшой очерк о Гарине-Михайловском, вошедший в раннюю редакцию книги, рисует инженера-путейца с широкой натурой, который однажды украсил живую ель в зимнем лесу и всю новогоднюю ночь пировал под ней с крестьянами. Чуковский рассказывает о его разочаровании в народничестве и переходе к марксистам и о внезапной смерти «на ходу», на редакционном совещании в 1906 году. Очерк об Анатолии Федоровиче Кони проникнут особой теплотой. Эпиграфом к нему служат слова Чехова: «Подвижники нужны, как солнце». Чуковский показывает, как бывший сенатор и действительный тайный советник, лишившись в революцию всех званий и орденов, не стал жалеть о прошлом, а стал простым лектором. Хромой старик на двух костылях ездил читать лекции рабочим и студентам, и кучер, послушав его, сказал ему однажды с высоты козел: «Ты, брат, я вижу, свеча!» — произнеся это слово по-церковнославянски, «свеща». Чуковский приводит и письмо Кони, где тот пишет о своей болезни и о последнем часе, которого он ждет «без страха и малодушного уныния», памятуя слова Марка Аврелия о том, что «самый постыдный вид жалости есть жалость к самому себе». Это одна из самых светлых страниц книги: портрет человека, сохранившего благородство в нищете и болезни.
Центр книги составляют очерки о поэтах — Блоке, Ахматовой, Маяковском. Очерк о Блоке начинается с «мелких, стариковских» бытовых воспоминаний: аптека Винникова на Офицерской, мимо которой поэт ходил каждый день и которая отразилась в строке «Ночь, улица, фонарь, аптека». Затем Чуковский переходит к главному в личности Блока — его «бесстрашию правды». «Я за всю жизнь не встречал человека, до такой степени чуждого лжи и притворству», — пишет мемуарист. Он рассказывает о разрыве Блока с символистами после «Балаганчика», когда Андрей Белый упрекал друга в «постоянном богохульстве», и о поэме «Двенадцать», с которой Блок «встал один против всех своих близких». Очень сильна сцена, где Блок узнает о разгроме своего родового Шахматова и с улыбкой говорит: «Хорошо». Чуковский объясняет это тем, что в душе поэта его дом давно был грудой развалин. Читатель, однако, вправе увидеть здесь не только эсхатологическое чувство «конца», о котором пишет мемуарист, но и трагическое самоослепление интеллигенции, принявшей разрушение за очищение. Завершается очерк свидетельством одной из близких поэта о его последних днях, смерти и погребении на Смоленском кладбище, под старым кленом, возле могилы деда.
Особенно трогательно у Чуковского описана последняя поездка Блока в Москву весной 1921 года. Поэт устал, каждый вечер должен был выступать и постоянно повторял: «Какого черта я поехал?» Однажды, после того как в Доме печати ему, еще живому, сказали, что он уже умер, Блок шел в Итальянское общество, и часть публики пошла вслед за ним. «Была пасха, был май, погода была южная, пахло черемухой», — пишет мемуарист. Одинокий печальный поэт шел по озаренным луной переулкам, а на большом расстоянии за ним шли с цветами в руках люди, которые словно чувствовали, что это последние проводы. В этой сцене сам собой возникает образ пасхальной ночи, в которой нет пасхальной радости, и нельзя не вспомнить приведенный выше рассказ о Толстом и Шаляпине. Пасха присутствует в жизни этих людей как календарная дата, как запах черемухи, как красивая декорация. Но весть, которую несет этот праздник, до них не доходит.
Портрет Анны Ахматовой построен вокруг одного слова — «величавость». Чуковский знал ее с 1912 года, когда она, «тоненькая, стройная, похожая на робкую пятнадцатилетнюю девочку», не отходила от мужа, Гумилева. С годами в ней проявилась главная черта: «не спесивость, не надменность, не заносчивость, а именно величавость». Чуковский напоминает и свою давнюю характеристику: «Она поэт сиротства и вдовства», ее лирика «питается чувством необладания, разлуки, утраты». Очерк завершается стихотворением «Мужество», написанным в годы войны, — и Чуковский видит в нем выражение той же «торжественной и величавой души». Портрет Маяковского открывается признанием, которое многое объясняет в позиции самого Чуковского: «я ненавидел их проповедь, но любил их самих, их таланты». Мемуарист рассказывает о молодом футуристе, его выступлениях, о визите к Репину в «Пенаты», а заканчивает горькой сценой провала «Бани», когда Маяковский стоял у кулисы «тихий, одинокий и глубоко несчастный». Эти несколько слов говорят о близости конца больше, чем любые рассуждения. В издании 2008 года к поэтическим портретам добавлены очерки о Гумилеве, Сологубе и Пастернаке, имена которых в советское время были под запретом или полузапретом. Тем самым книга получает ту полноту, которой ей так недоставало прежде.
Очерк об Алексее Толстом начинается в деревне Лутахенде, на финском «Козьем болоте», куда приехал молодой человек с рыжеватой бородкой и деревенским румянцем. Соседки-дачницы сомневались, граф ли он, ведь не может граф с такой фамилией жить в закопченной хибарке. Чуковский прослеживает путь Толстого от беспечного молодого стилизатора к мастеру исторической прозы и вспоминает, как, услышав однажды написанный им диалог из эпохи Елизаветы Петровны, понял, что Толстой «как художник, как ведатель души человеческой, как воскреситель умерших эпох» поднялся на новую ступень. Заканчивает он мужественной смертью писателя, который при жизни будто бы малодушно отгонял мысли о болезнях и смерти, а встретил смерть «без жалоб и стонов». Очерк о Саше Черном рисует веселую «сатириконскую» компанию — Аверченко, Радакова, Ремизова — и трагическую судьбу поэта, умершего в эмиграции «без читателей, без будущего, с одним только прошлым». Портрет Луначарского — самый идеологически окрашенный в книге. Чуковский описывает скромную квартиру наркома в Манежном переулке, куда толпами шли за помощью педагоги, изобретатели и футуристы, и превозносит его за защиту классического наследия от «горячих голов», требовавших «похерить решительно все созданное старой культурой». Здесь особенно видна печать советской редакции. Вопрос о том, какой ценой давалась эта «защита культуры» и кто платил за нее свободой и жизнью, остается в стороне.
Следующие очерки посвящены людям, которых Чуковский любил особенно нежно. Портрет Собинова начинается с истории журнала «Сигнал», который в 1905 году переделал приказ Трепова «Патронов не жалеть!» в «тронов не жалеть!» и который, как выясняется, издавался в значительной мере на средства знаменитого тенора. Собинов предстает человеком тайной благотворительности: из года в год он помогал неимущим студентам, давая России врачей, ученых и литераторов, среди которых был и Леонид Андреев. Очерк о Борисе Житкове возвращает читателя в одесскую гимназию, где автор и Житков сидели в одном классе: Чуковский — на «Камчатке», а молчаливый и надменный Житков — далеко впереди. Из этой детской дружбы вырастает портрет писателя, моряка и инженера, который в зрелые годы стал классиком детской литературы. Портрет Квитко — портрет счастливого человека, у которого «все, к чему он хоть на миг прикасался, тотчас же превращалось в поэзию». Чуковский приводит письма Квитко, полные заботы о других людях. Но то, о чем он не говорит, звучит особенно громко: еврейский поэт был арестован по делу Еврейского антифашистского комитета и расстрелян в 1952 году, а в очерке об этом нет ни слова. Очерк о Тынянове — портрет «самого жадного глотателя книг», ученого и романиста, чья жизнь оборвалась тяжелой болезнью. Последние страницы, где Тынянов «нечеловеческим усилием воли» пытается писать и не может, принадлежат к самым пронзительным в книге.
Самый обширный раздел книги посвящен Михаилу Зощенко и состоит из нескольких глав. Чуковский рассказывает о литературной Студии в доме Мурузи, о Доме искусств, где начинали «Серапионовы братья», о ранней всенародной славе Зощенко, о его «сказах», языке и героях. Мемуарист решительно спорит с критиками, называвшими Зощенко певцом мещанства: «Назвать обывателем самого ярого врага обывательщины можно было только при полном пренебрежении к истине». Глава «Беда и победа» открывается эпиграфом из самого Зощенко: «Я подумал о смехе, который был в моих книгах, но которого не было в моем сердце». Чуковский описывает перемену в писателе после 1931 года, его мучительную меланхолию, попытки излечиться силой разума, работу над книгой «Перед восходом солнца» и задается вопросом, почему великий юморист вдруг отказывается смешить и начинает учительствовать. Последняя глава, «Последние встречи», рассказывает о больном, почти забытом Зощенко, который говорит: «Мои сочинения? Какие мои сочинения? Их уже не знает никто». Через три месяца его не стало. Эти страницы читаются как свидетельство о том, как убивают писателя — не обязательно пулей, а молчанием и забвением. Однако постановление 1946 года и кампания травли, сломавшая Зощенко, в советской редакции очерка упомянуты лишь глухо, а слово «беда» становится эвфемизмом для целой государственной машины.
Очерк о Макаренко начинается с поиска «Антона Сэмэныча» в Ирпене в 1936 году: Чуковский идет к белому дому по подсказке девочки, сидевшей на яблоне. Педагог предстает человеком колоссальной работоспособности, которого стук пишущей машинки не отпускал даже в минуты смертельной усталости. Очерк заканчивается его внезапной смертью в вагоне 1 апреля 1939 года. Завершает книгу самый большой портрет — «Илья Репин», фактически маленькая монография, разделенная на главы. Чуковский рассказывает о многолетнем соседстве с Репиным в Куоккале, о «Пенатах», о великой любви и великом гневе художника, о его убеждениях и замысле картины «Казнь Чернышевского», о Репине за работой, о его реализме, о второй жене, Наталье Борисовне Нордман, с ее вегетарианским режимом и общественными затеями, о рассказах Репина о «братьях по искусству» — Айвазовском, Верещагине, Сурикове, Шишкине, Васнецове — и о его рисунках в «Чукоккале». Особенно интересны страницы о «Крестном ходе в Курской губернии», в котором Чуковский видит широчайшее обобщение старой России. Он подробно описывает, как изображены в картине богомолки, странницы и «мясомордый» кулак, идущий рядом с иконой. Заключение рассказывает о последних годах Репина, отрезанного после революции от родины в финских «Пенатах». Чуковский называет его «не только мастером замечательной живописи, но и мастером замечательной жизни».
Эта книга будет полезна прежде всего тем, кто изучает русскую литературу и культуру конца XIX — первой половины XX века: студентам-филологам, преподавателям, историкам культуры. Для них «Современники» — незаменимый источник живых свидетельств, писем и мемуарных подробностей, часть которых не сохранилась больше нигде. Книга будет интересна и широкому читателю, который любит Чехова, Блока, Ахматову или Зощенко и хочет увидеть их не бронзовыми памятниками, а живыми людьми — веселыми, раздражительными, щедрыми, больными, растерянными. Отдельную пользу книга может принести пастырям и христианским педагогам, работающим с интеллигенцией. В этих портретах как на ладони видна духовная биография русского образованного общества. Уважение к человеческому достоинству и жажда правды сочетались в нем с утратой веры, религиозные образы становились декорацией, а революция была принята как очищение. Кто хочет понять, на какие вопросы должна отвечать проповедь людям книжной культуры, найдет здесь богатый материал для размышления.
Достоинства книги велики и бесспорны. Прежде всего это ее литературное мастерство. Чуковский — один из лучших стилистов русской мемуаристики, и его портреты читаются как рассказы, где каждая деталь работает на характер: обледеневшие усы Горького, пустая чернильница Андреева, костыли Кони, улыбка Блока над руинами Шахматова. Ценно и то, что автор — не равнодушный хроникер, а критик с собственными убеждениями. Он не скрывает своих споров с героями, признает свою неправоту в оценке Алексея Толстого, открыто говорит о слабостях Куприна. Велика и документальная ценность книги. Многочисленные письма, автографы из «Чукоккалы», записи разговоров делают ее источником, без которого не обходится ни один серьезный исследователь. Наконец, книгу объединяет нравственный центр: почти в каждом портрете Чуковский ищет и находит черты благородства, бескорыстия, мужества, верности своему призванию. Его Чехов, «выдавливающий из себя раба», его Кони, ставший «свечой» для простых людей, его Собинов, тайно помогающий студентам, — это образы, которые воспитывают, а не только развлекают. Издание 2008 года, вернувшее в книгу запрещенные прежде главы, делает этот нравственный портрет эпохи более полным и честным.
Вместе с тем книга требует и критического чтения. Самая очевидная ее проблема — печать советской редакции, особенно заметная в ранних вариантах текста. Чуковский писал и переписывал эти очерки в годы, когда об одних героях нельзя было упоминать вовсе, а о других можно было говорить лишь в принятых идеологических формулах. Отсюда «черносотенный столыпинский режим», панегирик Луначарскому, умолчание о судьбе Квитко, глухие намеки вместо прямого рассказа о травле Зощенко. Чуковский нигде не лжет напрямую, но умолчание и эвфемизм порой искажают картину не меньше, чем ложь. Исправленное издание отчасти восполняет эти пробелы, однако структура и интонация многих очерков все равно остаются в рамках советского канона. Современному читателю приходится постоянно держать в уме, о чем мемуарист не мог или не решался сказать.
С евангельской точки зрения важнее другое: почти полное отсутствие в книге духовного измерения жизни ее героев. Чуковский с огромной любовью пишет о совести, правдивости, достоинстве, бескорыстии, но эти добродетели у него словно висят в воздухе, лишенные того основания, которое для христианина составляет их источник. Когда Чехов говорит о том, что сознавать свое ничтожество можно лишь «перед богом», когда Короленко пересказывает легенду о Христе, когда Андреев пишет икону с Иудой, похожим на Христа, когда Блок «улыбается счастливой улыбкой» над разрушенной усадьбой — мемуарист фиксирует это, но почти никогда не задумывается о религиозном смысле увиденного. Вера, церковь, молитва, покаяние для него — часть быта, этнографии или художественной образности, но не ключ к пониманию человека. Между тем именно здесь проходит одна из главных линий драмы русской интеллигенции. Утратив веру, она пыталась удержать христианскую этику без Христа, а ее лучшие представители — Чехов, Кони, Короленко — оказывались подвижниками, не знающими, кому они служат. Чуковский бесконечно уважает этих людей, но не видит трагизма их положения.
С этим связан и другой вопрос — о мере оправдания революции. Чуковский пишет о том, как Кони без сожаления принял потерю званий, как Блок принял разгром своего дома, как Луначарский спасал культуру, — и почти везде звучит нота примирения с переворотом, ставшим для России катастрофой. Читатель, знающий, что за этим последовало — расстрел Гумилева, гибель Квитко, травля Зощенко и Ахматовой, уничтожение церкви, — не может не почувствовать здесь недоговоренности. Христианский взгляд на историю не позволяет называть очищением то, что было разрушением, и мерить величие людей лишь их полезностью для «нового строя». Было бы несправедливо требовать от Чуковского того, чего он не мог написать при жизни, но читателю важно помнить об этом и восполнять умолчания мемуариста из других источников — дневников самого Чуковского, воспоминаний Лидии Чуковской, Надежды Мандельштам и других свидетелей.
Наконец, можно отметить определенную неровность книги как целого. Одни очерки — о Чехове, Блоке, Зощенко, Репине — представляют собой глубокие и многослойные портреты. Другие — о Гарине, Собинове, Квитко, Макаренко — скорее беглые зарисовки, написанные к случаю. Объединяющий принцип сборника — личное знакомство автора — порой оборачивается мозаичностью. Не всегда ясно, почему одни современники удостоились подробного портрета, а другие, не менее значительные, остались за пределами книги. Но эти недостатки неизбежны для жанра литературных мемуаров и не умаляют главного достоинства «Современников» — живого, талантливого, любящего свидетельства о людях, без которых невозможно представить русскую культуру.
В итоге «Современники» Корнея Чуковского остаются одной из лучших книг серии «Жизнь замечательных людей» и одним из вершинных достижений русской мемуаристики XX века. Это книга о достоинстве человека и о таланте, противостоящем пошлости и насилию, написанная человеком, который сам прошел через все испытания эпохи и сумел сохранить доброту, иронию и любовь к людям. Христианский читатель найдет в ней не богословский трактат, а зеркало, в котором отражается духовная история русской интеллигенции — ее подвиги и ее заблуждения, ее жажда правды и ее отчуждение от Того, Кто есть Путь, Истина и Жизнь. Читать эту книгу стоит внимательно и благодарно, помня и о том, что сказал в ней Чуковский, и о том, о чем он был вынужден промолчать.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!