Книга Вадима Эрлихмана о Робин Гуде, вышедшая в Малой серии «Жизнь замечательных людей», продолжает линию, начатую автором в биографиях короля Артура и Дракулы. Это рассказ о человеке, чье историческое существование сомнительно, но чей образ на столетия стал одним из самых влиятельных в европейской культуре. Уже первые строки предисловия ставят перед читателем нравственный вопрос, который проходит через всю книгу: «„Благородный разбойник“ — что за странное сочетание слов?» Почему простые люди, добывающие хлеб в поте лица, восхищаются тем, кто силой отбирает чужое добро, «нарушая и Божий закон, и человеческий»? Автор предлагает несколько ответов. Обычный человек, живущий в рутине правил и условностей, немного завидует тому, кто живет свободно и весело, пусть и рискуя головой. Он небогат и не любит богачей, а потому их ограбление кажется ему справедливым. Он недолюбливает и власть с ее налогами, тюрьмами и полицией. Эрлихман приводит и слова Максима Горького из предисловия к сборнику баллад: в отношение народа к разбойнику, помимо «лести слабого и зависти раба», вложена и «страстная жажда справедливости», которую люди ждут «или с небес, от Бога», или от доброй воли сильных. Автор определяет Робин Гуда как «классического героя „третьего сословия“» и формулирует главные загадки книги. Кто похоронен в его могиле в Кирклисе? Откуда взялись три разные даты его смерти? Почему одни источники называют его крестьянином, другие — графом, а третьи — приближенным короля? Был ли он женат, и почему его возлюбленную Мэриан легенды неизменно называют «девой»? Метод автора тот же, что и в других его книгах: критический разбор всех доступных источников — баллад, хроник, судебных и финансовых документов, топонимики — и попытка найти за легендой реальных людей и события.
Первая глава, «Рождение легенды», начинается с разоблачения популярного представления. Строки, которые многие российские читатели знают по школьным учебникам как «старинную английскую балладу», на самом деле принадлежат переводчику Игнатию Ивановскому. Это пересказ самой поздней баллады о Робин Гуде — «Подлинной истории Робин Гуда» лондонского стихотворца Мартина Паркера, написанной в 1632 году. У Паркера Робин — разорившийся граф Хантингдонский, задолжавший аббату монастыря Святой Марии в Йорке и объявленный вне закона. Затем Эрлихман обращается к самым ранним свидетельствам. Первое из них — поэма Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре», написанная около 1377 года. В ней ленивый монах признается, что не знает «Отче наш», как его поет священник, «зато знает стихи о Робин Гуде». Автор подробно рассказывает о древнейших балладах: «Робин Гуд и монах», «Робин Гуд и гончар», «Малая жеста о Робин Гуде», изданная около 1510 года одной из первых английских печатных книг. Он показывает и раннюю историографию легенды, особенно шотландского историка Джона Мейджора, который первым упомянул, что Робин раздавал бедным добро богачей, и отнес его деятельность ко временам Ричарда Львиное Сердце, вдохновив этим Вальтера Скотта на «Айвенго». Эрлихман приводит и характерную формулу Джона Мейджора, в которой соединились осуждение и восхищение: «Разбойные дела этого человека достойны осуждения, но из всех разбойников он был самым гуманным и благородным». Эта двойственность, по сути, и стала основой всей последующей традиции. Большое место в главе занимает и мифологическая теория, по которой Робин Гуд восходит к языческому лесному божеству и персонажу майских игр. Эрлихман не отвергает ее целиком, но приходит к выводу, что баллада, во всяком случае народная, — «не сказка», и ее редко посвящают совершенно вымышленному герою. За легендой, по его мнению, должен стоять реальный человек.
Особенно показателен разбор древнейшей баллады «Робин Гуд и монах», записанной около 1450 года. В ней Робин отправляется на воскресную мессу в храм Богоматери в Ноттингеме. По дороге он проигрывает Маленькому Джону пари, но отказывается платить, и Джон, обидевшись, уходит. В храме Робина узнает монах и выдает шерифу. Разбойники перехватывают предателя и убивают его, а затем освобождают атамана из тюрьмы, заодно расправившись с тюремщиком. Эрлихман с иронией называет отказ Робина платить по пари «любопытным штрихом к личности благородного героя». В другом месте он напоминает, что в этой же балладе Мач хладнокровно убивает юного слугу монаха лишь по подозрению, что тот может навести на след шерифа. Такие детали, которые позднейшая романтическая традиция предпочла забыть, показывают, насколько далек «настоящий» Робин из ранних баллад от благородного героя кино. Автор приводит и выразительные свидетельства того, как к Робину относились средневековые моралисты. Поэт Джон Гауэр с осуждением писал о монахах, которые больше, чем правило блаженного Августина, «блюдут правило Робина», заботясь лишь о насыщении своего брюха. Автор одной религиозной поэмы того времени сетовал, что люди слушают песни о Робин Гуде охотнее, чем проповеди в церкви. Эти свидетельства показывают, что уже в XIV–XV веках легенда воспринималась как часть «мирской» культуры, соперничающей с проповедью, и это наблюдение будет интересно каждому, кто размышляет о взаимоотношениях церкви и массовой культуры в любую эпоху.
Вторая глава, «Ватага вольных удальцов», посвящена окружению Робин Гуда. Эрлихман подробно рассказывает о Маленьком Джоне, гиганте ростом в семь футов, чье прозвище, видимо, было разбойничьей шуткой. Он пишет об Уилле Скарлете, Маче, сыне мельника, менестреле Алане-э-Дейле и деве Мэриан, которую позднейшие авторы превратили в знатную даму Матильду. Особый интерес для христианского читателя представляют страницы о брате Туке — монахе-воине, который в балладе «Робин Гуд и отчаянный монах» сражается с Робином, а затем присоединяется к его ватаге. Автор объясняет, что в средневековой Англии было немало монахов, которые небрежно относились к своим обязанностям, ели в пост мясо, приводили в обитель женщин. Были и такие, что помогали разбойникам и укрывали их. В балладах брат Тук стал «хорошим» церковником, которого противопоставляли «плохим». Здесь же Эрлихман касается религиозности самого Робина. Враждуя с церковниками, разбойник, по словам автора, «проявлял искреннюю набожность»: даже под угрозой плена и смерти он не пропускал праздника Девы Марии в Ноттингеме, а поймав своего обидчика, аббата монастыря Святой Марии, не убивал его, но заставлял отслужить в лесу мессу. Автор, впрочем, тут же оговаривается, что благочестивые элементы в ранних балладах порой выглядят чужеродными, а их колорит, как и колорит русских былин, остается «чисто языческим». Завершается глава глубоким наблюдением о нравственном мире баллад. В нем, пишет Эрлихман, отличие «хороших» от «плохих» весьма условно. «Положительные» герои грабят и убивают, а отрицательные так жалки, что их впору пожалеть. Сам Робин — человек, «творящий малое зло ради такого же малого добра», «слишком человеческий» в отличие от других национальных героев. Именно это, по мнению автора, сделало его близким людям всех эпох.
Третья глава, «Тайна обители Кирклис», посвящена смерти и могиле героя. Согласно «Малой жесте» и балладе «Смерть Робин Гуда», постаревший разбойник отправился в обитель Кирклис, чтобы ему отворили кровь. Приоресса, его родственница, предала его ради любви к рыцарю Роджеру из Донкастера и намеренно дала ему истечь кровью. Эрлихман подробно исследует историю надгробия в Кирклисе, сохранившегося в поместье семейства Армитедж. Он разбирает рисунки, описания антикваров XVII–XVIII веков и знаменитую эпитафию, где Робин назван «графом Хантингдоном» и указана дата «24 календы декабря 1247 года». Автор убедительно показывает, что эпитафия — позднейшая подделка: в ту эпоху даты записывались римскими цифрами, язык и шрифт стилизованы под старину, а самой надписи на камне не было еще в начале XVII века. В заключение главы он с иронией описывает современное соперничество Кирклиса и Ноттингема за право называться «родиной» Робин Гуда: знаменитый разбойник, замечает он, ускользает от исследователей так же ловко, как когда-то от стражников шерифа.
Четвертая глава, «Дюжина Робин Гудов», — самая документальная в книге. Эрлихман перебирает архивные упоминания людей по имени Роберт или Робин Гуд (Hood), объявленных вне закона в XIII–XIV веках. Среди них слуга аббата Сайренчестера, убивший в 1216 году своего сослуживца, и йоркширский разбойник Роберт Год, или Хоббегод, чье имущество в 1225 году было продано шерифом. Подробно рассмотрены и другие «кандидаты». Это рыцарь Роджер Годберд, сторонник Симона де Монфора, после поражения при Ившеме укрывшийся в Шервудском лесу. Это Фульк фиц Варин, мятежник времен короля Иоанна. Это Роберт Гуд из Уэйкфилда, которого в 1835 году обнаружил в судебных архивах историк Джозеф Хантер и которого долгое время считали «идеальным кандидатом» на роль исторического Робина, связывая его с восстанием графа Ланкастерского 1322 года. Наконец, это лорд Роберт Дор, прощенный королем в 1382 году. Автор взвешивает доводы за и против каждой версии. Он показывает, что Годберд и Фульк жили до появления длинного лука, неразрывно связанного с легендой, а версия Хантера во многом основана на совпадениях. Главный вывод главы касается социальной природы легенды. Эрлихман отмечает, что Робин в балладах — не крепостной крестьянин, а йомен, свободный землевладелец, и что он не стремится к революции, а лишь защищает закон от его преступного служителя — шерифа Ноттингемского. Король в конце концов прощает его и делает своим слугой. Баллады, по словам автора, «так и остались народной мечтой», соединившей идиллию лесного братства с социальной фантазией о союзе короля и народа против общих врагов — «жадных чиновников и неправедных судей».
Подробнее всего автор останавливается на двух версиях. Первая связана с рыцарем Роджером Годбердом, чья старинная фамилия, как замечает Эрлихман, означает «прославленный Богом». Годберд служил графу Лестерскому Симону де Монфору и вместе с ним восстал против короля Генриха III. После поражения при Ившеме в 1265 году он был объявлен вне закона, а когда остальные мятежники примирились с королем, с отрядом из ста человек укрылся в Шервудском лесу и долго жил там, нападая не только на королевских чиновников, но и на обычных путников. Вторая версия — Роберт Гуд из Уэйкфилда. В 1316 году он вместе с женой Матильдой владел в этом городе домом и участком земли, а после поражения графа Ланкастерского в 1322 году мог оказаться среди его сторонников, объявленных вне закона. Сторонники этой версии указывали, что приоресса Кирклиса Элизабет де Стэнтон, возможно, была сестрой жены Роберта, и это делало его, по словам автора, «идеальным кандидатом на роль исторического Робина» в глазах нескольких поколений ученых. Эрлихман подробно показывает, как эта стройная гипотеза постепенно разрушалась под напором новых архивных находок. Итог главы парадоксален. На вопрос, кто из шести кандидатов имеет больше прав на звание «настоящего» Робин Гуда, автор отвечает: «все и никто», поскольку уже в XIII веке это прозвище означало любого разбойника, скрывавшегося в лесу. Всякий, кто был не в ладах с королевским правосудием, мог «оставить настоящее имя на опушке леса» и стать Робин Гудом. Эрлихман предлагает и свою реконструкцию «двухвековой биографии» героя: после нормандского завоевания вожаки англосаксонских партизан будто бы принимали имя лесного бога-лучника, затем это прозвище перешло к обычным разбойникам, а их дела в народной памяти слились в один образ. Обычай раздавать беднякам деньги богачей, по мнению автора, был придуман гораздо позже: настоящие разбойники в лучшем случае делились добычей с теми, кто их укрывал.
Пятая глава, «Легенда продолжает жить», прослеживает судьбу образа от XVI века до наших дней. Эрлихман рассказывает, как в эпоху Тюдоров Робин Гуд стал героем майских игр и пьес, как Энтони Мандей превратил его в графа Хантингдонского, как в его образе отразились религиозные споры Реформации. Так, у Мартина Паркера разбойник пылает такой ненавистью к католической церкви, что лично расправляется с блудливыми монахами. Пуритане осуждали связанные с Робином майские игры, веселье и пляски, но перед выборами 1640 года и сами создали «Робинову партию». Автор пишет о Шекспире, в чьих комедиях много робингудовских аллюзий, о Вальтере Скотте, о романтиках XIX века, о голливудских фильмах. Особенно интересен для русского читателя рассказ о судьбе Робин Гуда в России: о переводах баллад Самуилом Маршаком и Мариной Цветаевой, о советском фильме «Стрелы Робин Гуда» 1975 года. Написанные для него песни Владимира Высоцкого были выброшены из картины по требованию руководства Гостелерадио и лишь позднее частично прозвучали в экранизации «Айвенго». Эрлихман пишет, что в «глухие застойные годы» эти песни несли «убежденность в том, что свобода и честь выше, достойнее денег и власти». Заключение главы, по сути, — итог всей книги. Автор признает, что сегодня легенда о Робин Гуде утрачивает свою этическую доминанту: в эпоху, когда «у каждого своя правда», прежние основания для прославления героя «сошли на нет». Робин помогал бедным, но они ничем не лучше богатых. Он защищал вдов и сирот, но они должны были ему служить. Он стоял горой за своих стрелков, но это «всего лишь круговая порука, обычная для всех бандитов». Претензии к нему могут предъявить и защитники природы, и поборники закона, и «люди верующие», поскольку он «издевался над церковниками и церковными обрядами». И все же легенда живет, и Эрлихман видит этому две причины: благородство, в котором мир нуждается все острее, и свободу, «одинаково недоступную и притягательную для богатых и бедных, королей и слуг».
Особое место в книге занимает тема закона и прощения. Эрлихман объясняет, что слово outlaw, «вне закона», в средневековой Англии означало не просто разбойника. Это был человек, исключенный из-под защиты закона: его можно было безнаказанно убить, ограбить, бросить в тюрьму. Именно поэтому так важен финал многих баллад, где король прощает Робина и берет его к себе на службу. Изгой возвращается в общество, и отверженный становится доверенным слугой государя. Автор видит в этом сюжете социальную фантазию йоменов о союзе короля и народа. Христианский читатель может увидеть в нем и нечто большее: смутный отзвук евангельской вести о прощении, по которому человек, поставленный вне закона своим грехом, получает милость от Царя и принимается в Его дом не за свои заслуги, а по Его благости. Народная фантазия, сама того не осознавая, тянулась к той истине, которую Евангелие возвещает в притче о блудном сыне и в словах о разбойнике на кресте, которому Христос обещал: «ныне же будешь со Мною в раю» (Лк 23:43). Разница, однако, существенна. Робина в балладах прощают за верность и храбрость, а не за покаяние, и сам он, получив прощение, в конце концов возвращается к прежней лесной жизни. Христианское же прощение предполагает внутреннюю перемену — обращение сердца, без которого милость не приносит плода.
Книга адресована широкому кругу читателей, интересующихся историей средневековой Англии, фольклором и литературой. Она будет полезна студентам-филологам и историкам как введение в изучение робингудовской традиции, почти не исследованной в русской науке. В книге собраны сведения о балладах, их публикациях и переводах, об архивных документах и научных гипотезах, а также приведен перечень баллад по собранию Чайлда и хронология. Учителям литературы и истории книга поможет показать на понятном примере, как складывается и развивается народная легенда и как в ней отражаются социальные и религиозные конфликты эпохи. Для христианских педагогов, пастырей и всех, кто работает с молодежью, книга интересна прежде всего той нравственной проблемой, которую автор ставит с первых строк, — проблемой «благородного разбойника». Подростки и молодые люди легко поддаются обаянию героя, который нарушает закон ради «справедливости», и книга Эрлихмана дает хороший повод поговорить о том, может ли зло, совершенное ради добра, быть оправдано.
Достоинства книги несомненны. Прежде всего это эрудиция и основательность автора, который на небольшом пространстве Малой серии сумел собрать огромный материал: от средневековых баллад и хроник до архивных документов английского казначейства и современных кинофильмов. Эрлихман умело распутывает клубок противоречивых свидетельств и показывает, как легенда обрастала новыми подробностями в каждую эпоху. Особенно убедительны его разбор эпитафии в Кирклисе и анализ социальной природы легенды. Вывод о том, что Робин — герой йоменов, а не крестьян, и что баллады выражают не революционный, а «законопослушный» протест против злоупотреблений властью, глубок и хорошо обоснован. Ценно и внимание автора к русскому восприятию легенды: страницы о переводах Маршака и Цветаевой, о песнях Высоцкого будут особенно интересны отечественному читателю. Наконец, книга написана живо, с юмором и иронией, и читается легко, несмотря на обилие имен и дат.
Вместе с тем книга вызывает ряд замечаний, в том числе с христианской точки зрения. Первое касается религиозной составляющей легенды. Эрлихман добросовестно отмечает и антиклерикальные мотивы баллад, и благочестие самого Робина, его почитание Девы Марии и посещение мессы. Но толкует он эти мотивы прежде всего в духе мифологической школы. По его словам, приверженность Робина Деве Марии «на самом деле» относится к ее тезке, языческой «Марии Цыганке», богине плодородия, а дева Мэриан — «другая ипостась языческой богини», которую в разных странах звали Дианой, Фригг или Арианрод. Подобные построения, восходящие к романтической мифологии XIX–XX веков, остаются весьма гипотетическими. Они рискуют подменить реальное содержание средневековой народной веры произвольными реконструкциями. Для человека позднего Средневековья почитание Богородицы было живой частью христианской жизни, пусть и смешанной с суевериями, а не замаскированным язычеством. Христианскому читателю стоит отнестись к этим страницам с осторожностью.
Второе замечание касается антиклерикальных мотивов. Автор справедливо показывает, что баллады о Робин Гуде, как и «Видение о Петре Пахаре» Ленгленда, отражают недовольство народа нерадивым и корыстным духовенством, жадными аббатами, торговлей индульгенциями. Но этот протест показан в книге преимущественно как социальный. Между тем у Ленгленда, Уиклифа и их последователей критика церкви была прежде всего духовной: призывом вернуться к простоте Евангелия, к бедности Христа и апостолов, к живой вере простого человека. Баллады о Робин Гуде, разумеется, не богословские трактаты, но в них слышен отголосок той же тоски по правде, которая через полтора столетия выльется в Реформацию. Евангельский читатель, для которого Реформация — не только социальное, но прежде всего духовное событие, может пожалеть, что автор не развил эту тему подробнее.
Третье и главное замечание касается нравственной оценки героя. Эрлихман честно ставит вопрос о «благородном разбойнике» и в конце книги дает трезвую, почти беспощадную оценку: помощь бедным, защита вдов и сирот, верность товарищам оказываются при ближайшем рассмотрении лишь разбойничьей «круговой порукой». Но последнее слово он все же оставляет за романтикой — за «благородством» и «свободой», которые, по его мнению, обеспечивают легенде бессмертие. С христианской точки зрения этот вывод требует уточнения. Свобода, понимаемая как жизнь вне закона, в которой человек сам решает, у кого отнять добро и кого наказать, — это не свобода, а своеволие, о котором Писание говорит: «Каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд 21:25). Подлинная свобода, по слову Христа, дается истиной (Ин 8:32), а апостол Павел предостерегает против того, чтобы свобода становилась «поводом к угождению плоти» (Гал 5:13). Писание требует и справедливости для бедных, но не через грабеж: «Кто крал, впредь не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся» (Еф 4:28). Легенда о Робин Гуде выражает подлинную жажду справедливости, о которой писал Горький, но ответ на эту жажду лежит не в лесном разбое, а в Царстве Божьем, где «милость и истина сретятся, правда и мир облобызаются» (Пс 84:11). Книге недостает этого измерения, хотя автор, к его чести, подводит читателя совсем близко к нему, когда честно признает, что Робин творил «малое зло ради такого же малого добра».
Можно сделать и несколько частных замечаний. Структура книги не всегда стройна: материал о балладах, хрониках и литературных переработках разбросан по разным главам, и читателю порой трудно уследить за хронологией. Сравнения средневековых реалий с современными — с «уголовной романтикой от Вийона до шансона», с нынешними «благородными» бандитами и неотличимыми от них стражами закона — оживляют повествование, но иногда кажутся натянутыми. Некоторые выводы мифологического характера изложены слишком уверенно для столь шаткой почвы. Встречаются и стилистические небрежности, объяснимые, вероятно, спешкой при подготовке издания.
Отдельно стоит сказать о том, как в книге показана роль Реформации и пуританства в судьбе легенды. Эрлихман отмечает, что пуритане выступали против майских игр, веселья, винопития и танцев, связанных с именем Робина, и вместе с тем пытались использовать его популярность в политической борьбе. Эти страницы легко прочитать как еще одно свидетельство «нетерпимости» пуритан. Но за неприятием майских игр стояло не только желание запретить веселье. Пуритане видели в этих праздниках пережитки языческих культов и повод к пьянству и распутству, против которых предостерегает Писание. Такая позиция может показаться суровой, но она была последовательной и не лишена оснований — особенно если вспомнить, что сам автор возводит майские игры к языческим обрядам плодородия. Пуритане, возможно, видели языческий корень этих праздников яснее, чем многие их современники. Здесь книга дает интересный материал для размышления о том, как христианам относиться к народным праздникам и обычаям, уходящим корнями в дохристианскую древность.
Интересны и наблюдения Эрлихмана о том, как каждая эпоха перекраивала Робин Гуда под себя. Средневековый йомен превратился у Мандея в знатного изгнанника, у Паркера — в ярого врага католической церкви, у пуритан — в символ политической оппозиции, у Вальтера Скотта — в героя времен Ричарда Львиное Сердце. В советское время песни о нем несли, по словам автора, убежденность в том, что свобода и честь выше денег и власти, а в новейшем кино он оказался героем, мало отличимым от бандитов и стражей закона, с которыми сражается. Эта способность легенды служить самым разным идеологиям, при всей ее занимательности, заставляет задуматься. Герой, которого можно сделать знаменем любой партии, не может быть нравственным ориентиром сам по себе, без внешнего мерила добра и зла. Для христианина таким мерилом остается Слово Божие, по которому и следует судить о героях и легендах, сколь бы привлекательными они ни казались.
В целом книга Вадима Эрлихмана — содержательное, увлекательное и полезное исследование одной из самых живучих легенд европейской культуры. Она помогает отделить историю от вымысла, понять, как рождаются и живут народные герои, и увидеть в легенде о Робин Гуде зеркало социальных и религиозных конфликтов средневековой и новой Англии. Христианский читатель найдет в ней немало поводов для размышления о справедливости и законе, о народной вере и ее искажениях, о том, почему людей так привлекает образ «благородного разбойника». Читать ее стоит внимательно и критически, восполняя мифологические реконструкции автора трезвым историческим взглядом, а его нравственные выводы — светом Евангелия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!