Поиск
Настройки
Тема

Фи - Христология Павла

Фи - Христология Павла
Это обзор книги «Фи - Христология Павла» Перейти к книге

Книга Гордона Д. Фи «Христология Павла: экзегетико-богословское исследование», вышедшая в издательстве Hendrickson в 2007 году и ныне доступная русскому читателю в переводе Богословского клуба «Эсхатос», принадлежит к числу тех трудов, которые подводят итог целой исследовательской жизни. Фи (1934–2022), многолетний профессор Нового Завета в Риджент-колледже (Ванкувер), автор комментариев серии NICNT на Первое послание к Коринфянам и на Послание к Филиппийцам, один из редакторов этой серии и, что немаловажно, служитель Ассамблей Божьих, к моменту написания книги уже создал фундаментальное исследование о Святом Духе у Павла — «Божье присутствие, дающее силу» (1994). Новая книга задумана как парный к нему том, построенный по тому же принципу: сначала последовательная экзегеза каждого послания, затем богословский синтез. Сам автор в предисловии объясняет её появление тремя «потоками»: опытом семинара Общества библейской литературы по богословию Павла, где христология почти не считалась «богословской» темой; приглашениями на межконфессиональные «саммиты» о Троице и Воплощении в семинарии Св. Иосифа в Данвуди, после которых он с удивлением обнаружил, что полноценного исследования христологии Павла как таковой попросту не существует (книга Вернера Крамера «Христос, Господь, Сын Божий» 1966 года больше чем наполовину занята «допавловским материалом»); и, наконец, глубокой тревогой по поводу того, что в последние десятилетия XX века в части новозаветной науки сложилась устойчивая тенденция преуменьшать христологию апостола. Именно последний мотив придаёт книге её внутреннюю энергию: это не нейтральный справочник, а продуманный ответ на вызов, главным выразителем которого Фи считает своего старого друга и оппонента Джеймса Данна с его «Становлением христологии».

Богословская проблема, вокруг которой выстроено всё исследование, сформулирована с первых страниц с предельной ясностью. С одной стороны, Павел — убеждённый иудейский монотеист, бывший фарисей, для которого Шма («Слушай, Израиль: Господь Бог наш, Господь един») было первым отличительным признаком веры. С другой стороны, во всех его посланиях Христос находится в самом центре, Павел молится Ему, переносит на Него ветхозаветные тексты о Яхве и приписывает Ему то, что в Писаниях Израиля принадлежит одному Богу. Как совмещаются эти две реальности, если сам Павел нигде не видит здесь проблемы и нигде её не разрешает? Фи подчёркивает, что христологию Павла почти всегда приходится извлекать не из аргументированных высказываний, а из предпосылок, которые апостол разделял со своими читателями: «Для Павла Христос — начало и цель всего, а значит, и единственная великая реальность на всём пути». Отсюда и метод. Автор сознательно отказывается и от популярного в последние десятилетия нарративного подхода (Уитерингтон, Матера), который, по его мнению, плохо справляется с подразумеваемой христологией и легко вписывает в «повествование» чуждые Павлу элементы вроде олицетворённой Премудрости, и от христологии, построенной на анализе титулов в духе Кульмана и Хана. Вместо этого он предлагает экзегетическую христологию «канонического Павла», то есть всех тринадцати посланий, не давая ни одному из них — даже Посланию к Римлянам — заранее задавать то, что надлежит искать в других. Главы о спорных посланиях (Колоссянам, Ефесянам, Пастырским) написаны без предвзятого решения вопроса об авторстве: Фи хочет проверить, отличается ли их христология от христологии «бесспорной семёрки», и в итоге приходит к выводу, что не отличается.

Вводная глава служит одновременно методологическим манифестом и обзором истории вопроса. Здесь Фи разграничивает христологию (учение о личности Христа) и сотериологию (учение о Его деле), сразу оговаривая, что сам Павел такого различения не проводит, и перечисляет четыре главные трудности предприятия: неразделимость личности и дела Христа, отсутствие у Павла намеренно христологических текстов (за единственным исключением Кол. 1:15–17), ситуативный характер посланий и неизбежность собственных предпосылок исследователя. Далее следует сжатый, но чрезвычайно полезный очерк христологических исследований XX века: от Вильгельма Буссе с его религиозно-исторической схемой, в которой Павел будто бы воспринял культ κύριος у эллинистических христиан Антиохии, через Кульмана с его акцентом на «функции» в ущерб «бытию», Крамера, Хана и Фуллера к Мартину Хенгелю, разрушившему эволюционную схему, к Данну, вновь вернувшемуся к ней уже на экзегетическом основании, к Сейюну Киму с его тезисом о решающей роли дамасского опыта и, наконец, к Ричарду Бокэму и Ларри Уртадо, в работах которых Фи видит начало нового этапа. Бокэмовский язык «божественной идентичности», позволяющий говорить о том, кто есть Бог, а не о том, что есть Бог, и уртадовский анализ раннехристианского почитания Иисуса становятся для Фи главными инструментами синтеза. Особое место во введении занимает раздел о том, как Павел пользуется Септуагинтой: поскольку греческая Библия передавала Божественное имя словом κύριος, перенос ветхозаветных текстов о κύριος = Яхве на Иисуса оказывается для Фи одним из самых весомых и наименее зависящих от толкования свидетельств. Глава завершается сводной таблицей употребления имён и титулов Христа и слова θεός во всех посланиях, и подобные таблицы затем сопровождают каждую экзегетическую главу.

Первая часть книги, «Анализ», открывается главой о посланиях к Фессалоникийцам, которые Фи рассматривает вместе, поскольку они адресованы одной общине и разделены, вероятно, не более чем годом. Уже в этих самых ранних текстах обнаруживается всё основное: постоянное различение Бога Отца и Господа Иисуса Христа начиная с приветствия; Христос как Тот, Кто избавляет от грядущего гнева; «день Господень», ставший днём Христа; применение ко Христу текстов Септуагинты о Яхве; молитвы, обращённые одновременно к Отцу и к Господу Иисусу (1 Фес. 3:11–13; 2 Фес. 2:16–17), и даже молитвы, обращённые к одному Христу. Итог главы задаёт интонацию всей книги: если эти данные порождают напряжение для позднейших читателей, то путь сквозь него лежит не через их преуменьшение, а через то, что, по словам Фи, «требует от нас расширить наше собственное понимание идентичности единого Бога, которая может вмещать и Отца, и Сына, оставаясь при этом лишь одним Богом». Вслед за Н. Т. Райтом автор называет это «христологическим монотеизмом».

Самая обширная глава посвящена Первому посланию к Коринфянам, которое, к удивлению самого автора, оказалось содержащим наибольший объём христологических данных во всём корпусе. Фи высказывает интересное предположение, что за значительной частью послания стоит скрытый христологический кризис: в спорах о мудрости (1:10–4:21), о знании и идоложертвенном (8:1–11:1) и о проявлениях Духа (гл. 12–14) Павел каждый раз начинает с исправления коринфского представления о Христе. Центральным текстом становится 1 Кор. 8:6, в котором Павел, как показывает подробный разбор, сознательно переосмысляет Шма: сохранив «один» в неприкосновенности, он делит исповедание на две части, относя θεός к Отцу, «из Которого всё», а κύριος — к Иисусу Христу, «через Которого всё». Этот текст Фи считает возможной отправной точкой любого разговора о христологии Павла, поскольку в нём Христос одновременно включён в идентичность единого Бога и представлен предсуществующим посредником творения. К нему примыкают отрывки о Христе, сопровождавшем Израиль в пустыне (10:4, 9), о Христе как втором Адаме (15:21–22, 44–49), о Христе как Господе текстов Септуагинты, начиная с «призывающих имя Господа нашего Иисуса Христа» в приветствии (1:2, ср. Иоил. 2:32), и о многочисленных божественных прерогативах, которые Павел без всяких объяснений разделяет между Отцом и Сыном. Важен и раздел о текстах, предполагающих подчинённость Сына (3:23; 11:3; 15:28): Фи последовательно читает их в рамках «грамматики спасения», где всё исходит из любви Бога, осуществляется благодатью Христа и становится действенным через общение Духа, и заключает, что подобное выражение «говорит не о личности или бытии, а об особых ролях каждого из Них в домостроительстве спасения».

Второе послание к Коринфянам, самое личное и самое ситуативное из всех, содержит значительно меньше христологического материала и звучит заметно более теоцентрично: Бог упоминается в нём чаще, чем Христос, а характерные для ранних посланий цитаты из Септуагинты с κύριος = Яхве почти исчезают. Тем не менее Фи находит здесь ключевые тексты: 8:9, где воплощение описано как «обнищание» Того, Кто был богат; 3:16–4:6 с темой славы Божьей «на лице Иисуса Христа» и Христа как образа Божьего (здесь автор открыто сообщает, что изменил прежнее, высказанное в «Божьем присутствии…» понимание выражения «Дух Господень» в 3:17); и великий сотериологический отрывок 5:14–6:2, на примере которого показано, как спасительное дело Христа порождает у Павла подлинное почитание Христа. Глава о Послании к Галатам, послании, всецело сосредоточенном на одном вопросе — соблюдении закона язычниками, — фиксирует резкое падение употребления титула «Господь» и выдвигает на первый план христологию Сына. Центральный текст 4:4–7 с его параллелью «Бог послал Сына Своего» и «Бог послал Духа Сына Своего» Фи считает одновременно свидетельством предсуществования, подлинной человечности (рождённого от жены, подчинённого закону) и раннего триадического мышления; к этому добавлено тонкое прочтение «закона Христова» (6:2), где сама жертвенная любовь распятого Сына становится новым определением закона.

Послание к Римлянам автор читает не «по Лютеру», а по Павлу: аргументацией движет экклезиология, то есть включение язычников вместе с иудеями в единый эсхатологический народ Божий. Это самое последовательно теоцентрическое послание, в котором Бог упоминается в полтора раза чаще Христа, но именно здесь сосредоточена значительная часть упоминаний о «Сыне». Фи подробно разбирает 1:2–4, где мессианский Сын, происшедший от семени Давидова, оказывается прежде всего предсуществующим Сыном, посланным Отцом (ср. 8:3), рассматривает сопоставление Христа с Адамом в 5:12–21, исповедание «Господь — Иисус» и применение ко Христу текста Иоиля в 10:9–13, а также господство Христа над живыми и мёртвыми и Его участие в последнем суде (14:9–12). Особого внимания заслуживает экскурс о Рим. 9:5. В отличие от многих защитников высокой христологии, Фи на основании синтаксиса (роли причастия ὤν и «охватывающего» порядка слов) и общего словоупотребления Павла склоняется к тому, что заключительное славословие обращено к Богу Отцу, и делает вывод, что во всём корпусе нет ни одного несомненного случая, где Павел называл бы Христа ὁ θεός. Эта сдержанность, как будет сказано ниже, — одновременно сильная и спорная сторона книги.

Глава о Послании к Колоссянам (вместе с Посланием к Филимону) — одна из самых насыщенных. Здесь, в единственном намеренно христологическом отрывке корпуса, Павел ставит «силы», которыми увлекались или которых боялись колоссяне, на подобающее им место по отношению к «возлюбленному Сыну» (1:13), Который является грамматическим антецедентом всего «гимна» 1:15–20. Фи подчёркивает, что всё творение существует «в» Сыне, «через Него» и «для Него», что Сын есть образ невидимого Бога и первенец всей твари в смысле верховенства, а не сотворённости, что в Нём телесно обитает вся полнота Божества (2:9) и что Своей смертью и воскресением Он положил начало новому творению, в котором народ Божий воссоздаётся по божественному образу. Структурный анализ 1:15–20 вынесен в отдельное приложение, а в примечаниях дан острый разбор аргументов против подлинности послания: по мысли Фи, идея о псевдоэпиграфе, сочинившем Послание к Колоссянам на основании одного лишь Послания к Филимону, помещает такой вариант «в самый низ шкалы исторической вероятности». Глава о Послании к Ефесянам показывает, что, несмотря на репутацию христоцентричного текста, христологических данных здесь меньше, чем почти везде, кроме Послания к Галатам; основные акценты — Христос как Сын Божий, в Котором иудеи и язычники становятся единым народом, и воскресший Христос как Господь, превознесённый над всяким началом и властью (1:20–23). Фи завершает главу характерным замечанием: невольно спрашиваешь себя, способен ли был кто-то, пишущий от имени Павла, настолько вжиться в его образ мысли.

Глава о Послании к Филиппийцам открывается признанием, что без этого послания мы были бы «поистине обделены». Её центр — подробная экзегеза Флп. 2:6–11, в которой видна рука автора лучшего, по общему признанию, комментария на это послание. Фи понимает ἁρπαγμός не как нечто, что Христос мог бы «захватить» или «удержать», а как использование своего положения в собственных интересах, то есть как образ действий, противоположный характеру Бога; соответственно, «опустошил Себя» — это не метафизическое лишение каких-то божественных свойств, а сильная метафора самоизлияния. «Итак, вопрос не в том, чего лишил Себя Христос, опустошив Себя, — пишет он, — а в том, как ещё Павел вообще мог бы выразить божественную тайну воплотившегося Бога, если не таким сильным образом». На кресте, таким образом, в полноте является истинный характер Бога. Вторая часть гимна, где воскресшему дано «имя выше всякого имени» и где слова Ис. 45:23 о Яхве отнесены к Иисусу, становится одним из главных доводов книги. Сюда же относится анализ 3:20–21 с необычным для Павла титулом «Спаситель», который Фи связывает с противостоянием культу императора, и размышления о «чистом почитании Христа» в 1:21 и 3:8–9, которое, по его словам, можно воздавать только своему Богу, а не просто превознесённому человеку.

Завершает аналитическую часть глава о Пастырских посланиях, которую Фи пишет, не скрывая, что большинство исследователей отвергает их принадлежность Павлу. Он анализирует «эпифаническую» христологию явления Христа в первом и втором пришествии, 1 Тим. 1:15 («Христос Иисус пришёл в мир спасти грешников»), формулу «один Бог, один и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус» (1 Тим. 2:5), гимнический фрагмент 1 Тим. 3:16 и тщательно разбирает Тит. 2:13, предлагая читать выражение так, что Иисус Христос является «славой нашего великого Бога и Спасителя». Итог главы, вероятно, удивит читателей, привыкших к критическому консенсусу: христология Пастырских посланий оказывается не более и не менее развитой, чем в признанных посланиях, и настолько тонко и ненарочито согласуется с ними, что может служить доводом в пользу павловского происхождения. Фи признаётся, что собирался исключить эти тексты из синтеза, но свидетельства не повели его этим путём; вместе с тем он принципиально не строит ни одного вывода только на них.

Вторая часть, «Синтез», начинается там, где, по убеждению автора, и должен начинаться разговор о Павле: с Христа как божественного Спасителя. Глава 11 описывает триадическую «грамматику спасения» (любовь Бога, благодать Христа, общение Духа), конечную цель спасения как воссоздание человека по божественному образу и, наконец, «почитание Христа» как ключевой христологический факт: ревностный монотеист относится ко Христу так, как можно относиться только к Богу. Глава 12 собирает тексты о предсуществовании и воплощении (1 Кор. 8:6; 10:4, 9; 2 Кор. 8:9; Гал. 4:4; Рим. 8:3; Кол. 1:15–20; Флп. 2:6–8; 1 Тим. 1:15; 3:16; 2 Тим. 1:9–10) и делает главный методологический вывод книги: Павел нигде не доказывает воплощение, а постоянно исходит из него как из общей с читателями веры, и именно это придаёт текстам совокупный вес. Здесь же звучит наиболее жёсткая критика Данна, чей метод Фи описывает формулой «разделяй и властвуй»: каждый текст рассматривается изолированно, показывается, что его можно понять иначе, и отсюда делается вывод, что вся совокупность ничего не утверждает; однако, замечает Фи, «экзегеза, цель которой отчасти в том, чтобы „обойти“ то, что тексты, по-видимому, говорят, всегда подозрительна». Глава 13 о Христе как втором Адаме занимает промежуточную позицию между минималистами, ограничивающимися тремя прямыми упоминаниями Адама, и максималистами (Данн, Райт), находящими адамическую христологию почти повсюду; Фи показывает, что смысл этой аналогии у Павла сотериологический и что она прежде всего подчёркивает подлинную человечность Христа, носящего утраченный в грехопадении образ Божий и восстанавливающего его. Особенно выразительна заключительная часть главы о 2 Кор. 5:21: Безгрешный был подлинно одним из нас и понёс всю тяжесть нашей греховности, «и при всём этом Он никогда не переставал быть также и Богом».

Две следующие главы содержат собственный ответ Фи на вопрос «Кто такой Христос для Павла?». Глава 14 показывает, что христология Сына Божьего коренится в иудейском мессианстве, восходящем к завету с Давидом, но у Павла мессианский Сын оказывается вечным, предсуществующим Сыном, носителем образа Отца. Отдельно разобран вопрос об «истоках»: Фи считает методологической ошибкой начинать с него, решительно отвергает объяснение через олицетворённую Премудрость, оспаривает распространённое прочтение Гал. 1:16 («открыть Сына Своего во мне») как прямого указания на дамасское видение и указывает на арамейское ἀββα как на свидетельство того, что христология Сына существовала в общине до Павла. С научной честностью он признаёт, что окончательного ответа на вопрос о происхождении у нас нет, и заключает: «В этой истории Павел и Иоанн — христологические единомышленники». Глава 15 названа самим автором «сердцем христологии Павла»: это анализ титула κύριος, который встречается у Павла 252 раза. Мессианский Господь, сидящий одесную Бога по Пс. 109:1, получает «имя» Бога, становится эсхатологическим Судьёй, Тем, Кого призывают в молитве, и соучастником всех божественных прерогатив, кроме самого «инициирования» спасения. Вывод сформулирован как дилемма: данные требуют, «чтобы мы либо отказались от монотеизма, чего Павел не сделает, либо нашли способ включить Господа Иисуса Христа в божественную идентичность единого Бога, что Павел как раз и сделал».

Заключительная, шестнадцатая глава ставит Павла «у истоков учения о Троице». Здесь Фи естественным образом соединяет христологию со своим многолетним исследованием пневматологии. Он показывает, что Дух у Павла — личность, отличная от Отца и Сына (свидетельство в Рим. 8:16, ходатайство в 8:26–27, знание глубин Божьих в 1 Кор. 2:10–12), и вместе с тем одновременно «Дух Божий» и «Дух Христов» (Гал. 4:6; Рим. 8:9–10; Флп. 1:19). Эта взаимозаменяемость, при том что для Павла есть лишь один Дух и один Бог, оказывается для автора венчающим выражением полной божественности Христа, а триадические тексты (2 Кор. 13:13; 1 Кор. 12:4–6; Еф. 4:4–6) — похоронным звоном, по выражению автора, по всем формам так называемой христологии Духа. Никейское «урегулирование» предстаёт в этой перспективе не эллинистическим искажением, а естественным итогом попытки осмыслить библейское откровение на греческой почве. Последние строки книги стоит привести полностью, поскольку они выражают её итог: Павел вынуждает нас принять две реальности, которых нужно держаться, даже если между ними остаётся напряжение: «есть только один Бог, и единый Бог включает — как одновременно полностью божественных — Отца, Сына и Святого Духа».

Два приложения в конце книги имеют самостоятельное значение. Приложение A — развёрнутая, почти монографическая полемика с «христологией Премудрости», ставшей за последние полвека общим местом новозаветной науки. Фи прослеживает историю отождествления Христа с Премудростью от Иустина и Афанасия (с примечательным наблюдением о том, что Арий опирался именно на Притч. 8:22 в переводе Септуагинты) до Виндиша и Данна, затем тщательно разбирает Притч. 8:22–31, Сир. 24 и Книгу Премудрости Соломона и приходит к выводу, что «роль Премудрости как посредницы творения в литературе Премудрости — это творение учёных, а не то, что открывают сами тексты», а Павел не цитирует Книгу Премудрости и, по-видимому, не пользуется ею. Приложение B собирает все цитаты из Септуагинты и аллюзии на неё, в которых κύριος отнесено ко Христу, а также двенадцать цитат, где κύριος обозначает Бога Отца, и тем самым наглядно подтверждает главный довод книги. К этому следует добавить, что каждая экзегетическая глава снабжена двумя приложениями: полным греческим текстом всех мест данного послания, где упоминаются Бог и/или Христос, и статистическим анализом словоупотребления. В русском издании сохранены греческий текст по Nestle-Aland 27 с переводом и подробное оглавление, позволяющее быстро найти разбор любого отрывка.

Аудитория книги очерчивается достаточно чётко. В первую очередь она предназначена преподавателям и студентам богословских учебных заведений, изучающим Новый Завет и систематическое богословие: здесь в одном томе собраны экзегеза всех христологически значимых текстов Павла, обзор научной дискуссии и продуманный богословский синтез. Знание греческого желательно, но не обязательно, поскольку автор, по совету своего брюссельского студента, переводит каждое греческое выражение, а его жена Модин, как он сообщает в предисловии, прочла каждую страницу, проверяя, сможет ли понять текст человек без специальной подготовки. Огромную пользу книга принесёт пасторам и проповедникам: разборы 1 Кор. 8:6, 2 Кор. 8:9, Гал. 4:4–7, Кол. 1:15–20 и Флп. 2:6–11 — готовая экзегетическая основа для проповедей о Христе, а книга, построенная так, что каждой главой можно пользоваться отдельно, удобна как справочник. Для русскоязычного евангельского читателя у неё есть и особое апологетическое значение: в среде, где приходится постоянно отвечать на возражения унитарных и антитринитарных движений, книга показывает, что высокая христология не является позднейшей надстройкой, а пронизывает самые ранние христианские документы, причём показывает это не цитатами из символов веры, а терпеливой работой с текстом. Наконец, учёным-новозаветникам она важна как один из наиболее полных опытов христологии «ранней высокой» школы, наряду с трудами Бокэма и Уртадо.

Сильные стороны книги многочисленны и очевидны. Прежде всего это её полнота: ни до, ни, пожалуй, после неё никто не предпринимал столь последовательного прохода по всему корпусу с учётом всех упоминаний Христа. Не менее ценна методологическая трезвость: Фи всё время различает то, что Павел доказывает, и то, что он предполагает, и именно этим различением добивается большей убедительности, чем добились бы ссылки на отдельные «доказательные тексты». Перенос на Христа текстов Септуагинты с κύριος = Яхве и разделение с Ним божественных прерогатив оказываются у него свидетельствами, которые трудно отвести с помощью изолированной экзегезы. Язык «божественной идентичности», заимствованный у Бокэма, позволяет говорить о высокой христологии, не навязывая Павлу категорий никейских споров, но и не отрицая преемственности между Павлом и Никеей. Фи последовательно удерживает обе стороны христологии — божественность и подлинную человечность Христа — и даже прямо предупреждает о «склонности к аполлинаризму», свойственной благочестивому ортодоксальному чтению. Подкупает и личная интонация: автор откровенно признаётся в изменении собственных взглядов, извиняется за полемическую резкость, с юмором вспоминает о проповеднике, оставившем на полях пометку «Аргумент слабый — кричать громче!», и в вопросе об «истоках» не боится сказать, что ответа мы не знаем. Наконец, книга написана человеком, для которого предмет исследования — не только научная проблема: «почитание Христа», о котором так много говорится на её страницах, ощутимо и в самом авторе.

Вместе с тем книга вызывает и ряд вопросов. Первый касается метода. Объявив своим предметом личность Христа в отличие от Его дела и сознательно отказавшись от нарративного подхода, Фи в синтезе вынужден начинать именно с сотериологии (гл. 11) и строить две центральные главы на мессианской истории Израиля, то есть по сути на повествовании. Это не порок, а скорее честное признание неразделимости предмета, однако критика нарративных христологий во введении выглядит в свете синтеза излишне резкой. Второй вопрос — категорическое отвержение христологии Премудрости. Фи убедительно показывает, что Павел нигде не отождествляет Христа с олицетворённой Премудростью и что сама литература Премудрости не делает её посредницей творения в строгом смысле. Но язык Кол. 1:15–17 («образ», «первенец», «всё Им стоит») и 1 Кор. 8:6 трудно читать вне того словаря, которым иудаизм Второго храма говорил о Божьих посредниках, и многие читатели сочтут, что автор устанавливает для доказательства влияния слишком высокую планку, требуя едва ли не прямых цитат. Можно было бы признать, что Павел пользуется отдельными образами традиции Премудрости, не превращая Христа в Премудрость, и такой более взвешенный вывод нисколько не ослабил бы главного тезиса книги. Третий, и для евангельского читателя, вероятно, самый ощутимый вопрос — трактовка Рим. 9:5 и Тит. 2:13. В обоих случаях Фи выбирает чтения, при которых Павел не называет Христа «Богом» напрямую. Его синтаксические доводы серьёзны и честны, но они не единственно возможные: значительная часть авторитетных экзегетов (Ч. Крэнфилд, Б. Мецгер, М. Харрис) считают более естественным прочтение, при котором славословие в Рим. 9:5 относится к Мессии, а в Тит. 2:13 Иисус Христос прямо назван «великим Богом и Спасителем нашим». Получается парадокс: книга, отстаивающая высокую христологию, в двух ключевых местах занимает самую осторожную позицию. Это, безусловно, делает честь научной добросовестности автора, но читателю полезно знать, что здесь Фи представляет меньшинство среди сторонников высокой христологии, и сверить его доводы с иными разборами.

Четвёртый вопрос связан с самим понятием «божественной идентичности». Фи справедливо предостерегает от того, чтобы вчитывать в Павла онтологические категории позднейших соборов, но в заключительной главе сам приходит к выводу, что никейское «единосущие» было естественным плодом библейских данных. Остаётся не вполне ясным, где проходит граница между «идентичностью» и «бытием»: если Христос разделяет с Отцом идентичность единого Бога, то онтологический вопрос неизбежен, и читатель, ищущий систематического богословия, найдёт у Фи скорее твёрдое основание, чем готовый ответ. Пятый вопрос — решение об «каноническом Павле». Для читателя, принимающего авторство всех тринадцати посланий, это естественно; для критического исследователя довод о христологической преемственности Пастырских посланий и Послания к Ефесянам может показаться кругом в рассуждении, поскольку синтез строится на корпусе, единство которого он же и призван подтвердить. Фи частично снимает это возражение, не делая выводов на основании одних спорных посланий, но полностью оно не исчезает. Шестой вопрос касается истоков христологии Павла: отвергая прочтение Гал. 1:16 как указания на видение Воскресшего и не принимая тезис Кима, Фи, пожалуй, недооценивает роль дамасского опыта, о котором Павел говорит не только в Послании к Галатам (ср. 1 Кор. 9:1; 15:8; 2 Кор. 4:6), хотя сам признаёт личную склонность к такому объяснению. Наконец, необходимо отметить формальные особенности. Книга очень велика (946 страниц в русском издании), неравномерна по детализации, содержит неизбежные повторы, о которых автор честно предупреждает, а полемика с Данном временами звучит резче, чем того требует аргумент. Кроме того, исследование завершено в 2007 году и не учитывает позднейших работ того же направления: «Иисуса и Бога Израиля» Бокэма (2008), «Божественной христологии Павла» Криса Тиллинга, «Павла и Троицы» Уэсли Хилла и других, так что сегодня его полезно читать вместе с ними.

Все эти замечания, однако, не умаляют значения труда, который давно стал стандартной точкой отсчёта в изучении христологии апостола Павла. Фи удалось главное: на материале всего корпуса показать, что высокая христология у Павла — не плод случайных выражений и не позднейшая интерпретация, а постоянная, ненарочитая предпосылка его мысли, восходящая к самым ранним арамеоязычным общинам и выраженная в категориях иудейского монотеизма, расширенного так, чтобы вместить Сына и Духа. Для русскоязычного читателя появление этой книги — событие: впервые на русском языке доступно столь полное экзегетическое исследование христологии Павла, и пасторы, преподаватели и студенты получают в руки инструмент, без которого серьёзный разговор о Христе в посланиях апостола отныне едва ли возможен.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!