Комментарий Гордона Д. Фи на Откровение Иоанна, вышедший в 2011 году в серии New Covenant Commentary (издательство Cascade Books) и теперь доступный русскому читателю в переводе Богословского клуба «Эсхатос», принадлежит к позднему периоду творчества одного из самых влиятельных евангельских исследователей Нового Завета второй половины XX века. Фи (1934–2022), сын пятидесятнического пастора из штата Вашингтон, преподаватель колледжа Уитон, семинарии Гордон-Конвелл и Риджент-колледжа в Ванкувере, автор классических комментариев на Первое послание к Коринфянам и Послание к Филиппийцам в серии NICNT, многолетний член комитета переводчиков NIV и соавтор знаменитого пособия «Как читать Библию и извлекать из неё пользу», подошёл к последней книге канона уже как зрелый экзегет, проведший над ней десятилетия преподавания. Это обстоятельство ощущается на каждой странице: перед нами не исследовательская монография с исчерпывающим обзором мнений, а сжатое, уверенное, местами почти проповедническое чтение текста, в котором автор делится плодами многолетней работы, не загромождая изложение научным аппаратом. Серия New Covenant Commentary задумана как экзегетические комментарии среднего объёма, где толкование каждого раздела периодически дополняется рубриками «Слияние горизонтов» (Fusing the Horizons), переносящими смысл древнего текста в жизнь современной церкви; Фи следует этому замыслу, хотя и использует такие рубрики экономно, всего трижды, в узловых точках книги.
Богословский вызов, который определяет весь труд, автор формулирует уже в предисловии с присущей ему прямотой. Откровение, пишет он, вводит читателя в «незнакомый, причудливый новый мир» ангелов, труб, драконов и бездонных пропастей, и большинство верующих реагируют на это одной из двух крайностей: одни обходят книгу стороной, другие проявляют к ней чрезмерный интерес, надеясь отыскать в ней ключи к концу света. Обе позиции Фи считает ошибочными. С одной стороны, Откровение — это Священное Писание и притом «окончательное — и чудесное — завершение всего Писания»; с другой стороны, многое из популярной литературы о нём скорее затемняет смысл, чем проясняет его. Характерен эпизод, который автор вспоминает из своей преподавательской практики в Уитоне: двое студентов, взявшихся проанализировать экзегезу в бестселлере Хэла Линдси «Великая покойная планета Земля», независимо друг от друга пришли к выводу, что задача невыполнима, поскольку экзегезы в книге попросту нет. Отсюда вытекает метод всего комментария: предложить последовательное экзегетическое прочтение текста и сознательно не упоминать так называемые альтернативные способы понимания книги. Однако экзегеза для Фи никогда не является самоцелью; она должна вести к богословию, а богословие — к поклонению. Эта мысль выражена в одной из самых запоминающихся фраз предисловия: «описания Бога, которые не ведут к поклонению Богу, могут быть полезны для ума, но не имеют отношения к библейской реальности». Тем самым задан и тон всей книги, в которой тщательный грамматический и литературный анализ постоянно перетекает в доксологию.
Введение построено как ответ на четыре вопроса: что, зачем, кто и когда. Отвечая на первый, Фи подробно характеризует жанр. Откровение уникально тем, что соединяет три литературные формы: апокалипсис (1:1), пророчество (1:3) и послание (1:4–5). От иудейской апокалиптики, процветавшей приблизительно с 200 г. до н. э. по 200 г. н. э., Иоанн заимствует форму видений, намеренно загадочный и символический язык, формальную стилизацию и символическое употребление чисел; именно отсюда, например, схема 4-2-1 в трёх септетах печатей, труб и чаш с двойной интерлюдией между шестым и седьмым элементами. Но в двух отношениях Иоанн радикально расходится с жанром: он отказывается от псевдонимности, называя себя по имени и именуя себя «братом» и «соучастником в скорби» своих читателей, и ему прямо велено не запечатывать написанное (22:10). Причину Фи видит в пневматологии: прежние апокалиптики писали в эпоху «угасшего Духа», тогда как Иоанн принадлежит новой эпохе, о наступлении которой свидетельствует пришествие Духа пророчества. Конец для него уже начался со смертью и воскресением Христа, и книга есть пророческое слово, обращённое к нынешнему положению церквей, но произнесённое на фоне неотвратимого будущего суда и спасения.
Ответ на вопрос «зачем» составляет, пожалуй, богословское сердце введения. Главной темой книги Фи называет Священную войну — библейский мотив, восходящий к Быт. 3:15 и проходящий через Исход, Книгу Иисуса Навина и пророков. Бог Откровения — ho pantokratōr, «Вседержитель», что в Септуагинте передаёт наименование «Яхве воинств»; Христос впервые назван «Львом от колена Иудина», Который «победил», причём из двадцати восьми употреблений глагола «побеждать» в Новом Завете семнадцать приходятся на Откровение. Народ Божий призван участвовать в этой войне, и участие это неизбежно сопряжено со страданием. Мученичество Антипы Пергамского (2:13) Иоанн, по Фи, видит пророческим взором как предвестие волны гонений, которая вот-вот обрушится на тех, кто провозглашает Господом не кесаря, а Того, Кого один из кесарей казнил как государственного преступника. Отсюда двойная забота Иоанна: тревога о противостоянии с Империей и страх, что внутренне ослабленные церкви не выдержат натиска. Особенно важно для всего последующего различение, на котором автор настаивает с первых страниц: thlipsis (скорбь) и orgē (гнев) у Иоанна никогда не совпадают. Скорбь, включая страдания и смерть, — удел верных, и она станет тяжелее, прежде чем станет легче; гнев же — это Божьи суды над гонителями и всеми, кто присоединяется к их восстанию против Бога и Агнца. «Именно непонимание смысла этого слова, — подчёркивает Фи, — стоит за большинством неудачных прочтений этой книги». Этот тезис проходит через весь комментарий и служит одним из главных экзегетических инструментов автора.
Вопросы авторства и датировки решаются кратко и в русле традиции. Фи принимает, что Иоанн, называющий себя просто «Иоанном», — это апостол синоптических Евангелий и автор Четвёртого Евангелия и трёх посланий. Языковые отличия Откровения от Евангелия он считает не большими, чем отличия между Посланиями к Галатам и к Римлянам, и предполагает, что на Патмосе Иоанн писал без помощи писца; сильнейшим же историческим аргументом служит сам факт сохранения столь необычного документа церковью, почитавшей апостола. Книга датируется концом I или началом II века, поскольку только к этому времени в Малой Азии возникает то открытое напряжение между церковью и государством, которое господствует в Откровении; аргумент в пользу ранней даты на основании «счёта» императоров в 17:10 автор признаёт слишком шатким. Введение завершается герменевтическими советами, которые стоит прочитать всякому проповеднику: главный смысл текста — тот, который вкладывал в него сам Иоанн и который могли понять первые читатели; «второй смысл» пророчества распознаётся лишь после исполнения, а не до него; принцип «аналогии Писания» в случае Откровения требует осторожности, потому что параллельные эсхатологические тексты сами нередко толкуются плохо. Ключом к образам служат те из них, которые истолковывает сам Иоанн, — светильники, звёзды, великое множество, дракон, семь голов, блудница, — и видения следует воспринимать как целое, не аллегоризируя каждую подробность.
Толкование первой главы раскрывает её как классическое вступление, представляющее действующих лиц. Фи обращает внимание на то, как в 1:1–3 Иоанн соединяет «увиденное» и «сказанное»: откровение приходит к нему зрительно, но, чтобы дойти до церквей, должно стать словом написанным; блаженство же обращено к тому, кто читает вслух, и к тем, кто слушает и соблюдает, — в культуре, где грамотными были около пятнадцати процентов людей. Выражение «чему надлежит быть вскоре» относится, по Фи, прежде всего не к самому Концу, а к мрачным событиям, ожидавшим церкви времён Иоанна. В разборе видения Христа (1:12–16) автор показывает, как Иоанн создаёт «неповторимый коллаж» из Дан. 7 и 10 и Иез. 1: Сын человеческий облечён в подир первосвященника, Его волосы белы, как у Ветхого днями, голос подобен шуму вод многих, которым у Иезекииля описан Сам Бог. Так, заключает Фи, «как и в Евангелии, носящем его имя, Иоанн без колебаний изображает Христа Богом». Эта высокая христология и скрытый тринитаризм Иоанна станут одной из постоянных тем комментария: автор замечает, например, что в конце книги престол назван «престолом Бога и Агнца», а сатана с двумя зверями образует пародийную «нечестивую троицу».
Послания семи церквам (гл. 2–3) Фи справедливо называет наименее апокалиптической частью книги. Он реконструирует общую схему посланий, предлагает объяснение загадочного обращения «Ангелу церкви» (Иоанн сохраняет апокалиптический колорит книги даже там, где говорит наиболее прямо) и замечает, что обетование «побеждающему» в каждом письме обращено ко всем церквам сразу, так что всякий читатель здесь «читает чужую почту». Каждому городу посвящён краткий исторический очерк, позволяющий услышать конкретные аллюзии: верующие подверженной землетрясениям Филадельфии унаследуют город, который «устоит». Особенно интересен для славянского евангельского читателя разбор 3:10 («сохраню тебя от годины искушения»). Фи ставит вопросы, вокруг которых вращаются споры о времени восхищения церкви, — идёт ли речь о событии ближайшей истории или о чисто эсхатологическом времени, означает ли «сохраню от» избавление от испытания или сохранение в нём, — и сознательно оставляет их открытыми, признавая, что с нашего расстояния подробности события установить невозможно. Раздел завершается первым «Слиянием горизонтов», где автор вслед за Крейгом Кёстером называет три проблемы, роднящие западные церкви с асийскими: ассимиляцию, самоуспокоенность и (отсутствующие на Западе) гонения. Здесь звучит, вероятно, самое острое пастырское слово книги: «Теперь нам снова нужно пророчествовать миру — не просто чтобы изменить мир, но чтобы не дать ему изменить нас».
Главы 4–6 Фи толкует как намеренный контраст: получив повеление писать церквам, стоящим перед кризисом, Иоанн переносится Духом к престолу, чтобы церкви увидели, что «Бог — по-прежнему Владыка». Разбор 5:5–6 — бесспорная вершина комментария. Старец возвещает Иоанну о Льве от колена Иудина, Который победил, но, обернувшись, Иоанн видит Агнца как бы закланного. «Иоанн видит вовсе не льва, — пишет Фи, — а Агнца как бы закланного, так что единственный лев на небе — это на самом деле закланный Агнец». Эту «драматическую замену образов» автор считает одним из величайших мгновений христианского богословия: в книге, занятой прежде всего Божьей справедливостью, никакой лев на небе так и не появляется, а Агнец присутствует до самого конца. Связь с Евангелием от Иоанна, где Христос «вознесён» и на крест, и в славу, показывает, что для Иоанна победа Христа совершается и смертью, и воскресением. Снятие печатей (гл. 6) предваряется полезной сравнительной таблицей трёх септетов; Фи подчёркивает, что эта схематизация принадлежит апокалиптическому жанру и не есть пошаговое расписание будущего, что трубы и чаши перекликаются с казнями египетскими, а первые печати носят признаки пророческого слова о ближайшем будущем читателей, а не эсхатологических событий в строгом смысле. Глава завершается двумя вопросами, которые движут повествованием дальше: мученики спрашивают «Доколе?», а гонители — «Кто может устоять?»; второе «Слияние горизонтов» напоминает, что Иоанн начинает не с грядущего нападения, а с престола и Агнца, и переносит образ обольстительной блудницы на экономический и культурный комплекс современного потребительского общества.
Глава 7 рассматривается как ответ на вопрос «Кто может устоять?». Сто сорок четыре тысячи — это 12 × 12 × 1000, число народа Божьего, умноженное само на себя и на число полноты; исчисление перекликается с исчислением Израиля для войны в Чис. 1–2, и потому перед нами вновь образ Священной войны. Фи подробно разбирает своеобразие списка колен (отсутствие Дана, наличие Иосифа и Левия) и понимает запечатлённых как символическое изображение рабов Божьих, которые испытают «великую скорбь» от рук врагов, но не испытают Божьего гнева. Именно здесь, в примечании, звучит единственный прямой полемический выпад книги: автор называет «поистине прискорбной» неспособность исторического диспенсационализма различать человеческую скорбь и Божий гнев. Великое множество из всех племён (7:9–17), которое «пришло от великой скорби», становится картиной окончательного утешения: страданий больше не будет.
Семь труб (гл. 8–11) Фи толкует как повторение структуры печатей с двойной интерлюдией. Седьмая печать служит «моментом Януса», одновременно завершающим один септет и открывающим другой, а безмолвие на небе и молитвы святых на жертвеннике показывают, что Божьи суды — ответ на молитвы гонимых. Интерлюдии о маленьком свитке (гл. 10) и двух свидетелях (11:1–14) автор понимает как прямой ответ на 9:20–21: поскольку суды сами по себе не приводят людей к покаянию, Иоанн и церковь получают поручение пророчествовать. Измерение храма опирается на Иез. 40–42 и изображает церковь эсхатологическим жилищем Бога, а попирание внешнего двора «сорок два месяца» — ограниченное время, в течение которого Империя будет разорять народ Божий; два свидетеля — образ пророчествующей церкви. Седьмая труба (11:15–19) возвращает читателя на небо, где уже звучит провозглашение: «Царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его».
Главы 12–14 Фи называет «богословским средоточием всей книги», где Иоанна интересует не время грядущих событий, а их суть, действующие лица и причины. Жена, облечённая в солнце, рождает Мессию, Который восхищен к престолу; война на небе и низвержение дракона — прямое следствие креста и вознесения, а песнь 12:10–12 в четырёх тактах излагает суть христианской истории: спасение настало, клеветник низвержен, верные победили его «кровию Агнца и словом свидетельства своего», но дракон в ярости обращается на землю. Эсхатологическая перспектива «уже, но ещё не» выражена здесь, по словам автора, с такой ясностью, какой вообще можно ожидать от апокалиптики. В двух зверях (гл. 13) Фи видит Римскую империю и культ императора: зверь из моря соединяет черты четырёх зверей Даниила, семь голов указывают на город на семи холмах, «смертельная рана» отражает миф о Nero redivivus, а число 666, по-видимому, указывает на Нерона Кесаря. Начертание на руке и челе означает отлучение отказавшихся от императорского культа от повседневной экономической жизни Империи. Особенно ценно наблюдение о «нечестивой троице», где дракон пародирует Отца, первый зверь — Христа, а лжепророк — вдохновлённых Духом пророков церкви. Видения 14:1–13 служат «постлюдией» к судам над Империей и одновременно приглашением народам, а две сцены жатвы (14:14–20) Фи читает хиастически: положительная жатва святых и отрицательное топтание винограда в обратном порядке предваряют повести о двух городах.
Семь чаш (гл. 15–16) автор рассматривает как предпоследний акт драмы — суд над Римом, предваряемый небесной песнью Моисея и Агнца. Он приводит таблицы соответствий чаш казням египетским и трубам и показывает, что Иоанн изображает происходящее как «второй исход». При разборе шестой чаши и Армагеддона Фи сохраняет ту же сдержанность: «царство» зверя сужается до самого Рима, а сбор царей на битву предваряет развязку гл. 19. Повесть о гибели Рима (17:1 — 19:10) открывает, по замыслу автора, «изначальную повесть о двух городах» — о блуднице и невесте, искусно связанных зеркальными началами и окончаниями (17:1–3 и 21:9–10; 19:9–10 и 22:6–9). Счёт «семи царей» в 17:10 Фи считает попыткой уложить столетие римской истории в числовую схему, а «восьмого царя» объясняет легендой о возвращении Нерона: позднейшие императоры воплотят его чудовищный нрав. Плач над Вавилоном в гл. 18 он называет одним из поистине великих мест Писания: здесь Иоанн оставляет апокалиптическую рамку, встаёт в ряды пророческого братства и обличает уже не военную мощь, а экономическую политику Рима, обогатившую знать за счёт народов; ветхозаветные отголоски восходят к пророчествам против Вавилона и Тира.
Последняя битва и конец зла (19:11 — 20:15) — раздел, где позиция автора выражена наиболее определённо. Фи принципиально рассматривает 20:1–6 вместе с окружающими текстами, полагая, что нумерация глав и стихов «сыграла довольно-таки губительную роль». Описание Всадника на белом коне он сопровождает перечнем самоцитат: только здесь Иоанн почти не вторит Ветхому Завету, а сводит воедино нити собственного повествования, так что Агнец становится похож на Льва; воинство в белом виссоне — это искупленные, невеста Агнца. Тысячелетнее царство, по Фи, имеет второстепенное значение даже для того абзаца, где встречаются слова «тысяча лет»: это интерлюдия между низвержением «нечестивого триумвирата» и окончательным судом, цель которой — утешить мучеников, заверив их, что в Божьем домостроительстве они не забыты. Автор признаёт, что картина относится к земле и что подобные мессианские ожидания были в иудейской апокалиптике, но настаивает на самобытности отрывка, сосредоточенного на мучениках. Его итоговое суждение недвусмысленно: «представляется прискорбным, что столь многие берут одно это число в книге, где столько других символических чисел самого разного рода, и строят на нём реальное тысячелетие, исчисляемое во времени». Освобождение сатаны, Гог и Магог и огонь с неба (20:7–10) завершают историю зла, а суд у великого белого престола (20:11–15) — повествование о судах.
Заключительные главы Фи читает как вторую часть повести о двух городах, где Бог «творит всё новое». Вступление 21:1–8 одновременно подводит итог и вводит заключительное видение; новый Иерусалим объединяет народ Божий обоих заветов в лице двенадцати колен и двенадцати апостолов; город, в котором нет храма, потому что храм его — Господь Бог и Агнец, в 22:1–5 перерастает в восстановленный Едем. Фи сокрушается о «злополучном» делении на главы, отрывающем 22:1–5 от предыдущего: на самом деле это кульминация всей книги, где «древо жизни», запретное для Адама и Евы, доступно всем, проклятия больше нет, а рабы Божьи узрят лицо Его. Третье «Слияние горизонтов» противопоставляет «Вечный город» Рим и град Божий и приглашает не измерять славу нового Иерусалима земными мерками: «наша склонность к грубому буквализму должна уступить ожиданию славы, которая просто превосходит всякое известное человеку разумение». Эпилог (22:6–21) разобран как последнее приглашение Духа и невесты, строжайшее предостережение против прибавления и убавления, перекликающееся с Второзаконием, и ответ Иоанна: «Аминь. Гряди, Господи Иисусе!» Книга завершается избранной библиографией, где рядом с крупными комментариями Ауни, Била, Осборна, Маунса и Кэрда названы работы Бокэма, Кёстера, Крейбилла и Хемера, на которые автор опирается в историческом и богословском анализе.
Наибольшую пользу этот комментарий принесёт пасторам и проповедникам, которые хотели бы проповедовать по Откровению, но опасаются либо скатиться в спекуляции, либо утонуть в многотомных академических трудах. Объём и стиль книги идеально подходят для последовательной проповеднической серии: каждый раздел начинается с полного текста, затем идёт связное толкование, а примечания сведены к минимуму. Студентам богословских учебных заведений книга даст образец дисциплинированной экзегезы апокалиптического текста — внимания к жанру, структуре, ветхозаветным отголоскам и самоистолкованиям текста — и может служить хорошим первым комментарием перед переходом к Билу, Ауни или Осборну. Преподавателям она предложит готовые структурные таблицы и ясные формулировки ключевых богословских тем. Вдумчивые миряне, особенно те, кто устал от «газетной» эсхатологии, найдут здесь доступное и благоговейное чтение, ведущее от недоумения к поклонению. Особое значение книга может иметь для славянских евангельских церквей, где долгое время господствовало прочтение Откровения в рамках диспенсационалистской схемы: Фи станет для них серьёзным, хотя и не всегда удобным собеседником, побуждающим проверять устоявшиеся схемы текстом.
Сильные стороны труда очевидны и весомы. Прежде всего это экзегетическая дисциплина: автор последовательно спрашивает, что Иоанн хотел сказать первым читателям, и потому избегает произвольных отождествлений образов с событиями современности. Во-вторых, это редкая чуткость к повествовательной архитектуре книги: моменты Януса, двойные интерлюдии, хиастические жатвы, зеркальные рамки двух городов, самоцитаты Последней битвы — всё это позволяет читателю увидеть Откровение не как набор загадок, а как цельную драму. В-третьих, это богословская глубина, сосредоточенная на главном: на Агнце как единственном Льве на небе, на высокой христологии, на тринитарном богословии Иоанна, на различении скорби и гнева. Наконец, это пастырская трезвость: разделы «Слияние горизонтов» обращают острие книги не против внешних врагов, а против ассимиляции, самоуспокоенности и потребительского идолопоклонства самой церкви. Немаловажно и то, что Фи пишет живо, с личными воспоминаниями (о светомаскировке в военные годы, о собственной свадьбе, о детской песенке), что делает чтение лёгким, не умаляя серьёзности предмета. Русское издание заслуживает отдельного слова: текст Откровения, на котором строится толкование, переведён с NIV 2011 года в лексике Синодального перевода, а цитаты из других книг Писания даны по Синодальному переводу, что делает комментарий удобным для русскоязычного проповедника.
Вместе с тем книга вызывает и ряд конструктивных возражений. Первое касается самого метода. Отказ упоминать «альтернативные» прочтения провозглашён ради экзегетической чистоты, но на практике автор, разумеется, занимает вполне определённую позицию — сочетание исторического (современного Иоанну) прочтения гл. 4–19 с эсхатологическим прочтением гл. 19–22, — и читатель лишён возможности увидеть, почему иные позиции отвергнуты. Там, где Фи всё же выходит на полемику, она оказывается либо краткой репликой в примечании (о диспенсационализме), либо оценочным суждением («прискорбно»), а не развёрнутым аргументом. Для читателя, воспитанного в премилленаристской и претрибулационной традиции, это может создать впечатление, что его взгляды отвергнуты, но не опровергнуты. Справедливости ради, в толковании 3:10 Фи проявляет похвальную сдержанность, оставляя вопрос открытым, однако та же сдержанность не распространяется на 20:1–6.
Второе возражение относится именно к толкованию тысячелетнего царства, которое представляется наименее убедительной частью книги. Фи сам признаёт, что картина относится к земле, что она литературно помещена после Последней битвы и перед освобождением сатаны и что сковывание сатаны имеет целью, «дабы не прельщал уже народы». Всё это естественнее всего укладывается в последовательность, которую отстаивает историческое премилленаристское прочтение, в том числе у Джорджа Ладда, чьи работы Фи сам рекомендует в библиографии. Утверждение, что «тысяча лет» — лишь символ утешения мучеников, не объясняет, почему Иоанн четырежды повторяет срок, ставит его в рамку «доколе не окончится» и связывает с ним освобождение сатаны «на малое время». Кроме того, толкование первого воскресения у Фи внутренне напряжено: сначала участие в нём отнесено к мученикам, затем распространено на весь народ Божий, тогда как царствование вновь оставлено одним мученикам; читатель вправе ожидать более ясного согласования этих утверждений с 20:5, где «прочие из умерших» не ожили до окончания тысячи лет. Аргумент, что в книге много символических чисел, справедлив, но сам по себе не доказывает, что символическое число не может обозначать реальный период, — ведь и «сорок два месяца», и «великая скорбь» у самого Фи обозначают вполне реальные, хотя и не поддающиеся точному исчислению отрезки истории.
Третье возражение связано с последовательно «римским» прочтением зверя и блудницы. Отождествление первоначального референта с Римской империей и культом императора убедительно и сегодня разделяется большинством исследователей; однако Фи почти не задаётся вопросом, как образ «восьмого царя», «десяти рогов, которые ещё не получили царства», и окончательного собирания царей земных на битву соотносится с будущим, выходящим за пределы истории Рима, хотя сам во введении допускает «второй смысл» пророчества. Связь между Римом I века и эсхатологической развязкой в гл. 19–20 остаётся несколько размытой: Последняя битва ведётся со «зверем», который у Фи на протяжении всей книги был Римом, но Рим пал в гл. 18. Читатель, ожидающий ответа на вопрос, как именно предсказанное Иоанном соотносится с ещё не наступившим Концом, получает скорее общее указание на жизнь «между временами», чем продуманную модель. Сюда же относится неразвёрнутость темы Израиля: богатые ветхозаветные образы гл. 7, 11 и 21 Фи прочитывает преимущественно как образы церкви, не обсуждая, сохраняет ли этническое мессианское ожидание Израиля какое-либо место в замысле Иоанна, — вопрос, весьма важный для многих евангельских читателей.
Наконец, следует отметить ограничения, связанные с жанром и временем написания. Комментарий почти не касается текстологических вопросов и подробностей греческого синтаксиса, хотя автор и делает ценные замечания о стиле Иоанна; библиография заканчивается 2009 годом и не учитывает последующих крупных трудов (например, комментариев Кёстера 2014 года). Опора на легенду о Nero redivivus и на гематрию имени Нерона, хотя и распространена, подаётся как наиболее вероятное решение без обсуждения её трудностей. Отсутствует и взаимодействие с историей толкования Откровения в древней церкви — от Иринея и Ипполита до Андрея Кесарийского, — что для русского читателя, живущего рядом с православной толковательной традицией, было бы особенно полезно. Однако эти пробелы скорее указывают на границы серии, чем на недостаток мысли автора.
В целом комментарий Гордона Фи — это зрелое, цельное и глубоко благоговейное прочтение последней книги Библии, которое возвращает Откровение церкви как пророческое слово о владычестве Бога и Агнца, о верности до смерти и о надежде нового творения. Даже там, где читатель не согласится с эсхатологическими выводами автора, он не сможет не оценить его главного достижения: убедительно показать, что центр Апокалипсиса — не хронология последних дней, а закланный Агнец на престоле, Которому подобает поклонение. Русское издание Богословского клуба «Эсхатос» восполняет заметный пробел в отечественной литературе об Откровении и заслуживает места в библиотеке каждого проповедника и преподавателя Нового Завета.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!