Поиск
Настройки
Тема

Фоконье - Бетховен

Фоконье - Бетховен
Это обзор книги «Фоконье - Бетховен» Перейти к книге

Биография Людвига ван Бетховена, написанная французским писателем Бернаром Фоконье для издательства «Галлимар» и вышедшая по-русски в Малой серии «Жизнь замечательных людей», — книга небольшая по объему, но насыщенная и страстная. Автор не ставит перед собой задачи академического исследования. Перед нами живой, эмоциональный портрет человека, которого он называет одним из тех редких художников, что «доходят до самой сути своего искусства и оставляют его иным». В музыке, пишет Фоконье, есть «до» и «после» Бетховена, как в живописи — «до» и «после» Сезанна. Главная мысль книги сформулирована уже на первых страницах. Жизнь Бетховена — это история человека, который из несчастливого детства, из бедности, из «затхлой среды» вырвался единственным доступным ему путем — через творчество. Он рано поверил в свою судьбу, как герои Шиллера и Гёте или великие люди из Плутарха, и всю жизнь не мог жить вне «всепоглощающего желания творить», дарить людям, своим идеалам свободы и, возможно, «своему собственному, очень личному представлению о Боге» нечто новое и потрясающее. Метод автора — свободное повествование, где биографические факты, письма, свидетельства современников и размышления о музыке переплетаются с личными, порой очень субъективными суждениями. Фоконье охотно спорит с другими биографами, развенчивает романтические легенды, сложившиеся вокруг композитора, и не скрывает своего отношения ни к героям, ни к событиям.

Первые главы, «Мрачное детство» и «Молодой человек при дворе», посвящены боннским годам. Фоконье рисует безрадостную картину семьи придворного певчего Иоганна ван Бетховена, который, подражая отцу Моцарта, пытался сделать из сына вундеркинда и подвергал его жестокой муштре. Автор пишет, что мальчик учился музыке в таких условиях, что «мог бы навсегда проникнуться к ней отвращением», и лишь сила воли и счастливое стечение обстоятельств спасли его дар. Решающую роль сыграл придворный органист Кристиан Готлоб Нефе, ставший первым настоящим учителем Людвига. Он был образованным человеком, франкмасоном и вольнодумцем, принадлежавшим к баварским иллюминатам, и передал ученику любовь не только к музыке, но и к литературе. Фоконье рассказывает и о семье фон Брейнинг, ставшей для Людвига второй семьей, и о первой поездке в Вену, и о смерти матери. После этого юноша фактически стал главой семьи вместо спившегося отца. Здесь же автор описывает интеллектуальную атмосферу Бонна эпохи Просвещения, где курфюрст Максимилиан Франц, хотя и был священником, оставался «либералом, открытым для идей Просвещения». Фоконье отмечает, что Бетховен, «происходя из глубоко католической семьи, в душе своей более тяготел к духовности, основанной на человеческом образе Христа, а не к строгому следованию догмам», и что с юности в нем соединились вера в прогресс, братство и разум с явным антиклерикализмом.

Глава «„Папа Гайдн“» рассказывает о переезде Бетховена в Вену в 1792 году и о его занятиях с Гайдном, отношения с которым были, по словам автора, непростыми, несмотря на «восхищение, уважение, привязанность». Фоконье описывает Бетховена как пианиста-виртуоза с мощной, но «неровной и жесткой» манерой игры, покорившего венскую аристократию. Глава заканчивается знаменитым диалогом 1801 года. Гайдн похвалил балет Бетховена «Творения Прометея», а тот ответил, что ему далеко до гайдновского «Сотворения мира». Старый мастер задумчиво согласился: «Верно, это не „Сотворение мира“, и мне с трудом верится, что вы смогли бы его написать, поскольку вы атеист». Это замечание станет для автора отправной точкой разговора о религиозности Бетховена, к которому он вернется позднее. Глава «Любовь, дружба» продолжает рассказ о венских успехах. «Великий могол», как называли Бетховена, вписался в высшее общество, хотя не утратил «деревенских манер и дурного характера». Аристократы его обожали, а сам он ненавидел, когда его превращали в модный аттракцион.

Главы «Годы кризиса» и «Новая семья» посвящены началу трагедии. Летом 1796 года Бетховен тяжело заболел, и, возможно, после этой болезни проявились первые признаки глухоты. Фоконье рассказывает о дружбе композитора с Карлом Амендой и о семье графов фон Брунсвик, где он нашел новый круг близких людей. Автор пишет о его чувствах к Жозефине и Терезе Брунсвик и о романе с юной Джульеттой Гвиччарди, которой посвящена «Лунная соната». Глава «Новая семья» завершается рассказом об оратории «Христос на Масличной горе». В ней, по словам Фоконье, «образ покинутого Богом Христа сведен к его человеческой природе, страданию и одиночеству». «Это был сам Бетховен в тот период своей жизни», — добавляет автор: глухота заставила его удалиться от людей, и скоро он достигнет «глубин отчаяния».

Центральное место в первой половине книги занимает глава «Гейлигенштадт». Фоконье подробно приводит письма Бетховена к друзьям Вегелеру и Аменде, в которых тот признается в своем несчастье. Аменде он пишет: «Твой Бетховен очень несчастен, борясь с природой и Творцом». Затем следует полный текст знаменитого Гейлигенштадтского завещания, написанного в октябре 1802 года. В нем Бетховен, обращаясь к братьям, а по сути ко всему человечеству, признается в мыслях о самоубийстве и в том, что от этого шага его удержало лишь искусство. В завещании звучат и обращения к Богу: «Божество! Ты глядишь с высоты в мое сердце, ты знаешь его, тебе ведомо, что оно преисполнено человеколюбия и стремления к добродетели». Завершается оно отчаянной мольбой: «О Провидение, ниспошли мне хотя бы один день чистой радости». Фоконье отвергает мнения о «романтическом» позерстве и видит в этом документе свидетельство глубочайшей печали. Чудо, по его словам, в том, что смятение, вызванное нарастающей глухотой, не заглушило желания творить. Уезжая из Гейлигенштадта, Бетховен увозил с собой наброски первых тактов «Героической симфонии».

Глава «Эпоха „Героической“» посвящена Третьей симфонии и отношению Бетховена к Наполеону. Фоконье рисует картину эпохи, когда «убийственная гордыня террора» утопила во Франции революционные идеалы, а возвышение Бонапарта превратило страну в «чудовище Европы». Автор спорит с легендой о «симфонии Наполеона». По его мнению, Бетховен, слишком умный художник, понимал, что при таком режиме от искусства ждут прославления тирана. «Героическая симфония», по словам Фоконье, — «победная песнь человечества, торжествующего над мраком», первое произведение, в котором композитор «достиг поистине космических высот». Глава «Эпопея „Фиделио“» рассказывает о долгой истории единственной оперы Бетховена — от провала первой постановки в 1805 году, когда в Вене стояли французские войска, до триумфа новой редакции в 1814 году. Здесь же описаны отношения композитора с овдовевшей Жозефиной Дейм.

Главы «Разорванные связи» и «Апофеоз» охватывают годы между 1806 и 1810-м, время квартетов Разумовского, Четвертой, Пятой и Шестой симфоний, скрипичного концерта. Фоконье пишет и о том, что Бетховен оказался «в тупике»: Вена так и не принесла ему положения, на которое он мог рассчитывать, глухота усиливалась, приближалось сорокалетие. Автор вспоминает о трех покровителях — эрцгерцоге Рудольфе, князьях Лобковице и Кинском, — которые по ходатайству графини Марии Эрдёди обязались выплачивать композитору содержание в четыре тысячи дукатов в год, чтобы удержать его в Вене. Подробно описаны и бесконечные переезды Бетховена: в Вене он сменил не меньше сорока квартир. Автору это напоминает «постоянное бегство, неутолимый поиск» кочевника.

Главы «Дни войны» и «Беттина и Гёте» рассказывают о годах наполеоновских войн, обстреле Вены французами в 1809 году и знакомстве Бетховена с Беттиной Брентано, которая свела его с Гёте. Фоконье с иронией пишет, что у великого поэта был один недостаток: «он ничего не понимал в музыке». Автор пересказывает и знаменитый эпизод в Теплице: Гёте, встретив императорскую чету, снял шляпу и почтительно отступил в сторону, а Бетховен, заложив руки в карманы, прошел прямо через свиту. Фоконье честно оговаривается, что этот эпизод, «возможно, вымышлен»: Беттина рассказала о нем лишь в 1832 году, когда уже поссорилась с Гёте. Глава «„Бессмертная возлюбленная“» посвящена знаменитому письму 1812 года к неизвестной женщине. Автор перебирает кандидатуры, которые предлагали биографы, — Джульетта Гвиччарди, сестры Брунсвик, Амалия Зебальд, Рахель Левин — и склоняется к выводу американского исследователя Мейнарда Соломона, считавшего, что это была Антония Брентано. Впрочем, и здесь Фоконье признает, что набор доказательств «не создает полной уверенности».

Глава «Депрессия» описывает тяжелые годы после 1812-го. Это семейные ссоры с братьями, доходившие до драк, вмешательство Бетховена в личную жизнь брата Иоганна, нехватка денег. Вслед за этим пришла недолгая слава во время Венского конгресса, когда композитора сделали символом патриотического подъема. Фоконье подчеркивает, что сам Бетховен понимал иллюзорность этой славы, основанной на недоразумении. Глава «Карл» рассказывает о самом мучительном эпизоде последних лет — многолетней тяжбе с вдовой брата Иоганной за опеку над племянником Карлом. Автор не скрывает, что Бетховен вел эту борьбу «с настойчивостью маньяка», а его стремление стать отцом для мальчика обернулось тиранией. По его словам, композитор «взвалил себе на плечи тяжкий крест».

Глава «Месса для человечества» — одна из ключевых для понимания книги и особенно интересна христианскому читателю. Фоконье рассказывает, как Бетховен в 1819 году начал писать мессу к интронизации эрцгерцога Рудольфа в сан архиепископа Ольмюцкого и как этот замысел за четыре года напряженного труда вырос в монументальную «Торжественную мессу» (Missa solemnis). Здесь же автор подробно говорит о религиозных взглядах композитора. По его словам, Бетховен, «родившись католиком, остался христианином, но в его христианстве не было конформизма». Фоконье приводит эпизод 1819 года, когда композитора чуть не арестовали в кафе за то, что он громко назвал Христа «всего-навсего распятым евреем», и делает вывод: «Он деист». Над рабочим столом Бетховена висели собственноручно переписанные изречения из египетского храма богини Нейт: «Я то, что есть, то, что было, и то, что будет; ни один смертный не поднимал моего покрывала». Автор называет его Бога «вольтеровским» — непознаваемым и нематериальным. Однако тут же приводит и другие слова композитора, относящиеся к 1812 году: «О! Боже! Дай мне силы победить себя!» По словам Фоконье, в минуты отчаяния Бетховен часто взывал к Божьей помощи и прощению. Автор отмечает, что в «Торжественной мессе» композитор педантично следовал литургическому тексту и даже заказал его немецкий перевод, чтобы не пропустить ни единого слова. Ссылаясь на Ромена Роллана, он указывает и на «парадоксальный факт»: протестант Бах в своей мессе торжественно прославлял «святую католическую и апостольскую церковь», а католик Бетховен «избавился от этой фразы» торопливым шепотом одного тенора. Итог Фоконье формулирует так: духовность «Торжественной мессы» — это «трансцендентная форма гуманизма», «месса больше для человечества, чем для Бога».

Глава «Девятая симфония» рассказывает о создании последней симфонии и о знаменитой премьере 7 мая 1824 года, на которой, чтобы обойти запрет исполнять мессы вне храмов, прозвучали и части «Торжественной мессы», названные «гимнами». Фоконье не идеализирует обстоятельства: жизнь композитора в эти годы была полна раздоров, денежных неудач и подозрительности. Глава заканчивается горькой сценой обеда после второго исполнения симфонии. Бетховен обвинил своего секретаря Шиндлера в провале и в краже денег, и все гости разошлись. «Так, в муках, горечи и раздорах, родилось самое знаменитое музыкальное произведение на свете, воспевающее братство всех людей», — пишет автор. Глава «Лебединые песни» посвящена поздним квартетам, написанным по заказу русского князя Николая Голицына, и последним фортепианным сонатам. Тридцать вторую сонату автор называет настоящей «Божественной комедией», только без чистилища: в ней за мрачным и неистовым началом следует «словно вознесение на небеса». Здесь же Фоконье с грустью рассказывает о несостоявшейся встрече Бетховена с Шубертом, который боготворил его, но так и не решился с ним заговорить.

Две последние главы, «Убить отца» и «Последний бой», рассказывают о трагических событиях последних двух лет. Летом 1826 года измученный опекой дяди Карл пытался покончить с собой, выстрелив себе в голову у развалин замка Раухенштейн. Фоконье пишет, что тогда «стало ясно», что довело Карла до отчаяния: «отсутствие религиозного воспитания». Пока Карл лежал в больнице, его каждый день навещал священник. Бетховен терзался стыдом, угрызениями совести и злобой на племянника, но и любовью к нему. Последняя поездка в имение брата в Гнайксендорфе и возвращение в Вену под ледяным дождем на повозке молочника привели к воспалению легких, от которого композитор уже не оправился. Фоконье подробно описывает его болезнь и мучения и опровергает легенду о том, что Карл бросил умирающего дядю: на самом деле тот заботился о нем «как преданный сын». Бетховен умер 26 марта 1827 года. Отпевание прошло в церкви Пресвятой Троицы братьев-миноритов, за гробом шла двадцатитысячная толпа, надгробное слово написал Франц Грильпарцер. Книга заканчивается знаменитыми словами, которые, по преданию, композитор прошептал после ухода священника: «Finita est comoedia» — «Комедия окончена».

Эта книга адресована прежде всего широкому кругу любителей музыки, которые хотят получить живое и яркое представление о жизни Бетховена, не погружаясь в специальные музыковедческие исследования. Она будет полезна студентам музыкальных училищ и консерваторий как увлекательное введение в биографию композитора, а также преподавателям музыки и истории культуры. Для христианских музыкантов, регентов, руководителей церковных хоров и всех, кто служит в церкви музыкой, книга интересна прежде всего страницами о «Торжественной мессе» и о религиозных исканиях Бетховена. Она дает богатый материал для размышления о том, какое место занимает в искусстве вера и как личная духовная жизнь художника отражается в его творчестве. Наконец, пастырям и душепопечителям будут полезны страницы о трагических сторонах жизни композитора — его одиночестве, отчаянии, разладе в семье, трагедии с племянником. Эти страницы показывают, как даже величайший талант не спасает человека от внутреннего надлома, если ему не хватает мира с Богом и ближними.

Достоинства книги несомненны. Прежде всего это ее живость и эмоциональность. Фоконье пишет не как бесстрастный хронист, а как влюбленный в своего героя писатель, и эта любовь передается читателю. Он умеет несколькими штрихами обрисовать характер, обстановку, эпоху, а его размышления о музыке, хотя и не претендуют на глубину профессионального анализа, помогают неподготовленному читателю почувствовать величие бетховенских произведений. Ценна и трезвость автора по отношению к романтическим легендам. Он развенчивает миф о «симфонии Наполеона», ставит под сомнение рассказ Беттины о встрече с императорской четой, опровергает клевету на Карла, не скрывает тяжелых черт характера композитора — гневливости, подозрительности, деспотизма в отношениях с близкими. Важно и то, что Фоконье показывает Бетховена в контексте эпохи революций, наполеоновских войн и Венского конгресса. Это помогает понять, почему его музыка стала голосом целого поколения. Наконец, книга хорошо переведена, снабжена примечаниями научного консультанта, хронологией и библиографией.

Вместе с тем книга вызывает и ряд критических замечаний, прежде всего касающихся религиозной темы. Фоконье, по существу, рисует Бетховена «истинным сыном эпохи Просвещения» — деистом, верящим в непознаваемого «вольтеровского» Бога, для которого «католическая догма и ее строгое соблюдение» безразличны, а «Торжественная месса» — гимн скорее человечеству, чем Богу. Эта интерпретация имеет основания, и автор подкрепляет ее фактами. Но она явно отражает и мировоззрение самого автора, светского французского интеллектуала, для которого гуманизм выше веры. Свидетельства, приведенные в той же книге, рисуют более сложную картину. Человек, писавший в Гейлигенштадтском завещании: «Божество! Ты глядишь с высоты в мое сердце», взывавший: «О! Боже! Дай мне силы победить себя!», в минуты отчаяния молившийся о помощи и прощении, трудившийся четыре года над мессой и тщательно изучавший каждое слово литургического текста, — вряд ли может быть сведен к холодному деисту. Известно, что на рукописи «Торжественной мессы» Бетховен написал слова «От сердца — да вернется к сердцу». Многие исследователи видят в этом сочинении подлинную, хотя и мучительную, исповедь веры. Христианский читатель может пожалеть, что Фоконье, приведя все эти свидетельства, поспешил свести их к формуле «трансцендентного гуманизма». Не стоит забывать и того, что вера Бетховена действительно была во многом далека от библейской. Его увлечение египетскими изречениями, кантовской моралью, независимой от страха Божия, и идеей, что «человечество, достигшее высокого уровня духовности, само найдет путь к спасению», — все это свидетельства того самого духовного синкретизма, который характерен для эпохи Просвещения. Здесь книга дает хороший повод для размышления о том, чем отличается евангельская вера в спасение по благодати от гуманистической веры в самоспасение человечества.

Важны для понимания мировоззрения Бетховена и страницы, где Фоконье рассказывает о его чтении. Композитор, по словам автора, был в основном самоучкой, но читал жадно: Гёте и Шиллера, греческих и латинских авторов, «эзотерические трактаты о богословии и науках». Философию Канта, царившую тогда в умах немецкой интеллектуальной элиты, он знал, по мнению Фоконье, лишь в переложениях. Из нее он запомнил категорический императив и знаменитые слова о двух вещах, наполняющих душу священным трепетом: «звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас». Автор комментирует это так: по Канту, человек «вовсе не нуждается в боязни высшего существа», Бога, чтобы исполнять свой долг. Эта мысль, по-видимому, близка самому Фоконье. Для христианского читателя здесь проходит важная граница. Писание учит, что «начало мудрости — страх Господень» (Притч 9:10), и что нравственный закон, написанный в сердце человека (Рим 2:15), не спасает его, а обличает, указывая на нужду в благодати. Мораль, оторванная от живого Бога, может вдохновлять на героические подвиги, но не может дать человеку ни прощения, ни мира. Трагические противоречия жизни Бетховена — его гордость и одиночество, неспособность ужиться с близкими, приступы гнева, за которыми следовали мучительное раскаяние и мольбы о прощении, — во многом иллюстрируют эту истину. Фоконье описывает их честно, хотя и не делает богословских выводов.

Особенно показательна в этом отношении трактовка Девятой симфонии. Фоконье, как и многие, видит в ней гимн «братству всех людей». Но сам же показывает, что эта музыка родилась «в муках, горечи и раздорах», среди ссор, подозрений и одиночества. Здесь трагически обнажается противоречие гуманистического идеала. Человек, мечтавший о всемирном братстве, не мог ужиться ни с братьями, ни с невесткой, ни с племянником, ни с друзьями. Мечта об объединении человечества без Бога, о «радости», которая сама по себе сделает людей братьями, разбивалась о реальность человеческого греха даже в жизни ее величайшего певца. Христианская вера утверждает, что подлинное братство возможно лишь во Христе, Который «разрушил стоявшую посреди преграду» (Еф 2:14), и что радость есть плод Духа (Гал 5:22), а не достижение человеческой воли. Автор этого вывода не делает, но приведенный им материал наводит на него с особой силой.

Можно сделать и несколько частных замечаний. Стиль Фоконье местами чрезмерно экспрессивен, полон восклицаний, риторических вопросов и иронических отступлений. Иногда это оживляет повествование, иногда утомляет и мешает отличить факт от авторского мнения. Резкие оценки, которые автор дает отдельным лицам, — Шиндлеру, «присосавшемуся как пиявка», невестке Иоганне, врачам — порой кажутся слишком категоричными. Разговор о самой музыке, при всей увлеченности автора, остается довольно поверхностным, и читатель, желающий глубже понять бетховенские произведения, должен будет обратиться к специальной литературе. Наконец, некоторые темы — например, отношения Бетховена с церковью или его связь с масонской и иллюминатской средой в юности — затронуты бегло, хотя заслуживали бы более подробного рассмотрения.

Отдельного внимания заслуживает рассказ о трагедии с племянником Карлом. Эта история, которую Фоконье излагает честно и подробно, поучительна и с пастырской точки зрения. Бетховен искренне любил мальчика и хотел дать ему лучшее воспитание, но его любовь была властной, ревнивой, требовательной. Он стремился полностью отнять Карла у матери, следил за каждым его шагом, подозревал его во всех грехах. В итоге юноша, загнанный в угол, попытался покончить с собой. Знаменательно, что причину этой трагедии увидели в отсутствии религиозного воспитания, и рядом с Карлом в больнице оказался не дядя, а священник. Для всех, кто занимается воспитанием детей и душепопечением, эта история — горькое напоминание о том, что любовь без смирения и уважения к свободе другого человека может разрушать, и что никакой талант и никакие благие намерения не заменяют мудрости, которую дает Бог. Апостол Павел предостерегает: «Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали» (Кол 3:21). Жизнь Бетховена дает трагическую иллюстрацию к этим словам.

Не менее поучительна для христианского читателя и тема страдания, проходящая через всю книгу. Глухота композитора — одна из самых известных трагедий в истории искусства. Фоконье показывает, как Бетховен прошел через отчаяние и мысли о самоубийстве и все же нашел в себе силы продолжать творить. В Гейлигенштадтском завещании он пишет, что от последнего шага его удержало лишь искусство. Автор видит в этом торжество человеческой воли и творческого призвания. Христианин может увидеть здесь и действие благодати, которая хранила человека, даже не вполне осознававшего, Кому он обязан своим даром и своей жизнью. Не случайно в самые тяжелые минуты Бетховен обращался не к безличной судьбе, а к «Божеству» и «Провидению», прося о «дне чистой радости». В его музыке, особенно поздней, многие слышат именно этот путь — от страдания и борьбы к свету и примирению. Финал жизни композитора, как его описывает Фоконье, остается открытым. Последние слова «Комедия окончена», сказанные после ухода священника, можно понять и как горькую шутку, и как прощание с суетой мира. Вопрос о том, с чем ушел Бетховен в вечность, остается тайной, которую знает лишь Бог.

В целом книга Бернара Фоконье — яркое, увлекательное и вполне добросовестное введение в жизнь и творчество Бетховена. Она поможет широкому читателю приблизиться к пониманию одного из величайших гениев человечества, увидеть его не бронзовым памятником, а живым, страдающим, противоречивым человеком. Христианскому читателю стоит прочитать ее внимательно и критически, помня, что авторская интерпретация религиозности Бетховена — лишь одна из возможных, и дополняя ее размышлениями о вере, благодати и подлинной радости, которую дает только Бог. Тогда эта небольшая книга станет не только источником знаний о великом композиторе, но и поводом задуматься о самом главном: о том, что даже величайший человеческий гений нуждается в Боге, без Которого и самые прекрасные мечты о братстве и радости остаются неосуществленными.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!