Поиск
Настройки
Тема

Гастев - Леонардо да Винчи

Гастев - Леонардо да Винчи
Это обзор книги «Гастев - Леонардо да Винчи» Перейти к книге

О Леонардо да Винчи написаны сотни книг, и, казалось бы, трудно сказать о нём что-то новое. Тем не менее биография, созданная Алексеем Гастевым и вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 1982 году, занимает в этом ряду совершенно особое место. Это книга-эксперимент, книга-мозаика, где автор сознательно отказывается от привычной формы последовательного жизнеописания. Редакция серии, предваряя книгу кратким вступлением, честно предупреждает читателя, что она «во многом может показаться необычной» для тех, кто знаком с другими изданиями серии. По словам редакции, биограф «сознательно ставит перед собой задачу найти стиль изложения, адекватный художественно-научному стилю описываемой им эпохи»: подобно тому как Леонардо-живописец создал знаменитое «сфумато», при котором чёткость границ предмета исчезает, а свет незаметно рассеивается во тьме, автор подыскивает этому литературный эквивалент, так что контуры личности героя порой тоже представляются нечёткими. Главной проблемой книги является, таким образом, сама загадка Леонардо — человека, соединившего в себе гуманистический пафос художника и «безудержное любопытство аналитика, инженера, с удовольствием выполняющего чисто военные заказы», и вопрос о том, можно ли вообще описать такую личность иначе, чем через множество фрагментов.

Метод Гастева можно назвать методом стилизации и монтажа. Книга состоит из шести частей, обозначенных названиями городов и датами, а внутри частей — из пронумерованных фрагментов, каждый из которых открывается подлинной цитатой из записных книжек Леонардо: наставлением живописцу, научным наблюдением, басней, загадкой-«пророчеством». За цитатой следует повествование, написанное нарочито старинным, неторопливым языком, напоминающим одновременно жизнеописания Вазари и научные трактаты эпохи Возрождения. Автор вводит множество исторических персонажей, приводит их разговоры, пересказывает анекдоты и документы, перемежает рассказ рассуждениями о механике, оптике, анатомии и гидравлике. Эпиграфом ко всей книге служат слова из платоновского «Тимея» о том, что в рассуждениях о богах и рождении вселенной людям приходится «довольствоваться правдоподобным мифом, не требуя большего». Этот эпиграф определяет и скромность, и смелость авторской позиции: Гастев не претендует на окончательную истину, но предлагает правдоподобную реконструкцию, основанную на документах. Выбор такого эпиграфа интересен и сам по себе: в позднесоветской книге, призванной формировать у читателя «твёрдо выверенное мировоззренческое отношение», автор открывает повествование словами Платона о богах и рождении вселенной, напоминая, что и рассказчик, и его судьи — «всего лишь люди». В этом чувствуется смирение перед тайной, которое делает книгу Гастева гораздо глубже обычной идеологической биографии.

Первая часть, «Милан. Июль — декабрь 1493», переносит читателя ко двору Лодовико Сфорца по прозвищу Моро в момент, когда Леонардо находится в зените миланской славы. Она открывается характерной для всей книги цитатой из анатомических записей: «Начинай свою Анатомию с совершенного человека, затем сделай его стариком и менее мускулистым; затем продолжай, обдирая его постепенно вплоть до костей». Гастев описывает праздники при дворе, готовящуюся свадьбу Бьянки Марии Сфорца с императором Максимилианом, подготовку к которой осложняли требования жениха к приданому и внешности невесты, механические чудеса, устраиваемые Леонардо для придворных торжеств. Центральное место занимает история Коня — гигантского конного памятника Франческо Сфорца, глиняную модель которого Леонардо выставил на обозрение. Автор показывает мастера в окружении его учеников и слуг, среди которых выделяется мальчик Джакомо, которого Леонардо прозвал Салаи, воспользовавшись одним из имён Сатаны из поэмы Луиджи Пульчи «Великий Морганте», любимого чтения мастера; в записях мастера сохранились заметки о проделках этого ученика, например о краже пряжки стоимостью 92 сольди. Здесь же рассказано о неожиданном приезде женщины по имени Катерина из Тосканы, в которой исследователи видят мать Леонардо: «после более чем одиннадцатилетней разлуки», пишет Гастев, Леонардо встретился с той, в чьём лоне некогда созревал.

Вторая часть, «Милан. 1488–1493», рассказывает о первых миланских годах мастера. Гастев приводит знаменитое письмо Леонардо к Лодовико Моро, в котором художник предлагал себя прежде всего как военного инженера, изобретателя мостов, осадных машин и орудий, а затем как архитектора, способного проводить воду из одного места в другое, и лишь в конце упоминал, что «также будет исполнять скульптуры из камня, бронзы и глины» и делать в живописи всё, что можно сделать. Автор подробно описывает работу над Конём, рассуждения Леонардо о фигурах, которые кажутся движущимися, и споры о размерах статуи, а также создание проекта идеального города и замыслы, связанные с перестройкой Милана. Одна из часто цитируемых в книге записей Леонардо относится к созданию фантастических существ: если хочешь сделать естественным вымышленное животное, возьми для него голову овчарки или легавой, кошачьи глаза, уши филина, нос борзой, брови льва. В этой же части подробно рассказывается о заказе алтарного образа для капеллы Непорочного зачатия в миланской церкви Святого Франциска, известного как «Мадонна в скалах». Гастев приводит договор, где в многочисленных пунктах расписано, каким заказчики желают видеть образ, и воссоздаёт спор настоятеля, отца Бартоломео, с художниками. Настоятелю не понравилась улыбка ангела, которую он нашёл «плутовской», «соблазнительной и порочной», но, не желая показаться человеком, лишённым тонкости, он спросил о другом: почему ангел указывает на Иоанна, тогда как Иисус «первый в святости»? Живописец ответил, что неприлично ангелу в присутствии Иоанна указывать на святого Младенца, ибо тогда не соблюдалась бы очередность достоинства святости, и потому ангел указывает «посредством другого и через него». В уста другого собеседника автор вкладывает сравнение одного из живописцев с фра Беато Анджелико из Фьезоле, о котором рассказывали, что он не брался за кисть, хорошо не помолившись, и всякий раз, когда писал распятие Господа, обливался слезами.

Третья часть, «Флоренция. 1452–1488», возвращается к детству и юности героя. Гастев рассказывает о рождении Леонардо в Винчи, о его отце, нотариусе сере Пьеро, о воспитании в доме деда, о недостаточном знании латыни, которое мастер впоследствии восполнял всю жизнь, и об ученичестве в мастерской Андреа Верроккьо. Гастев напоминает, что дед Леонардо, нотариус Антонио да Винчи, был в приятельских отношениях с Филиппо Брунеллески, создателем купола флорентийского собора и машины, которая в праздник Благовещения привлекала любопытство молящихся, и любил этим похвалиться. Рассказывая об инженерных достижениях флорентийцев, автор замечает, что подобные свершения возможны, «когда творец в своей милости удостаивает инженеров ответами, если те вопрошают природу или через её посредство его самого». Эта мысль, вложенная в уста эпохи, точно передаёт мироощущение раннего Возрождения, для которого исследование природы ещё не противопоставлялось вере, а было своего рода вопрошанием Творца. Автор вспоминает предание о том, как юный Леонардо написал ангела в «Крещении» Верроккьо, и подробно останавливается на атмосфере Флоренции при Лоренцо Великолепном: на философских кружках, праздниках, интригах и заговорах, на ранних работах Леонардо — «Благовещении», «Святом Иерониме», незаконченном «Поклонении волхвов». Открывающая часть цитата задаёт её тон: «Многое, произошедшее много лет назад, будет казаться нам близким и недалёким от настоящего, а многое близкое покажется стариной». Сюда же вплетены басни Леонардо — например, о грецком орехе, который грач унёс на колокольню и который, упав в щель стены, стал просить её укрыть его, — и его рассуждения о природе живописи: «Живопись не нуждается, как письмена, в истолкователях различных языков, а непосредственно удовлетворяет человеческий род, и не иначе, чем предметы, произведённые природой». В этой же части Гастев развивает одну из любимых мыслей книги — о преемственности открытий. Каждому великому изобретению, пишет он, найдётся предшественник, и поиск корней и начал показывает «духовную связь, своего рода всеобщее рассеяние, или сфумато, когда каждый исследователь и изобретатель питает другого». Так приём, введённый Мазаччо как «лекарство для исцеления живописи», был подхвачен и развит следующими поколениями. Этот образ сфумато, перенесённый из живописи в историю мысли, — одна из самых удачных находок автора: он позволяет увидеть Леонардо не как одинокого гения, явившегося ниоткуда, а как звено в длинной цепи мастеров и учёных.

Четвёртая часть, «Милан. 1494–1499», посвящена годам создания «Тайной вечери» в трапезной доминиканского монастыря Санта Мария делла Грацие и падению Лодовико Моро. Гастев подробно рассказывает о медленной работе Леонардо над росписью, вызывавшей раздражение настоятеля, который жаловался герцогу. В ответ, по преданию, Леонардо объяснил, что ему труднее всего даётся голова Иуды: «воображение не в силах показать лицо человека, который жестоко и бессовестно предал своего господина», и что он обошёл многие места, где собираются злоумышленники, но так и не нашёл подходящего лица, — однако в крайнем случае может воспользоваться внешностью настоятеля, докучающего герцогу жалобами. Развеселившийся герцог, рассматривая рисунки мастера, воскликнул: «Как тебе удаётся изображать божественную красоту и прелесть апостолов и одновременно эти чудовища?» — и вспомнил своего брата Галеаццо Марию, который держал при себе самых отвратительных уродов, каких только можно отыскать. Эта сцена хорошо передаёт двойственность леонардовского дара: способность видеть и божественную красоту, и крайнее уродство, и стремление изучить обе как явления природы. Автор описывает научные занятия мастера, его сотрудничество с математиком Лукой Пачоли, его «пророчества» — загадки, разделённые на рубрики, «о разумных животных», «о растениях», «об обрядах», «об обычаях», — и тревожную атмосферу Милана накануне французского вторжения. Часть завершается катастрофой: Моро, пытаясь тайно спастись, переодевается монахом, но швейцарцы выдают его неприятелю, и его увозят в железной клетке в замок Лош на Луаре, где он и умрёт, а гасконские арбалетчики, напившись вина при грабеже, расстреливают глиняного Коня, которого мастер считал одним из главных дел своей жизни.

Пятая часть, «Флоренция. Романья. Милан. Рим. 1500–1515», охватывает годы скитаний мастера. Гастев рассказывает о его возвращении во Флоренцию, где ещё звучал голос казнённого Савонаролы, «продолжавшего обвинять и совестить граждан Флоренции», о службе у Чезаре Борджа в качестве главного военного инженера, о знаменитой охранной грамоте, которой Борджа предписывал всем своим подчинённым содействовать «превосходнейшему и любимейшему главному инженеру и архитектору Леонардо да Винчи». Автор описывает смерть папы Александра VI, отравившегося, по преданию, ядом, который предназначал другому, работу над «Битвой при Ангиари» в зале Совета палаццо Веккио и соперничество с молодым Микеланджело, которому, например, был передан огромный блок мрамора, из которого тот изваял своего Давида, — Мастер, по словам Гастева, «не выражал громко своё возмущение, хотя, может, в душе обижался». Особый интерес представляет версия о происхождении «Джоконды»: Гастев связывает её с синьорой Пачификой Брандано, вдовой испанского дворянина, близкой к Джулиано Медичи при урбинском дворе, которую, по его словам, называли Джокондой — «Играющей». В этой же части рассказано о Риме Льва X, о Рафаэле, о старом Браманте и об интригах, которые сделали пребывание Леонардо в Вечном городе безрадостным. Запоминается портрет Рафаэля, окружённого многочисленным кругом поклонников: его спокойствие и счастливую уверенность Гастев сравнивает с самочувствием хорошо воспитанного, доброжелательного к людям наследника богатых родителей, которому будущее рисуется в легчайших утренних тонах. На этом фоне стареющий Леонардо, смешивший, пугавший или ставивший в тупик собеседников своими загадками, выглядит человеком иной, уходящей эпохи. Важной фигурой последних лет становится юный Франческо Мельци, которому в имении его семьи в Ваприо, на берегах Адды, мастер преподавал правила живописи, прежде всего разъясняя достоинство этого ремесла и его преимущества перед другими занятиями. Именно Мельци впоследствии сохранит рукописи учителя. Гастев показывает, что Леонардо не раз пытался обосновать высокое достоинство живописи среди других искусств и наук, и в этих рассуждениях видна гордость мастера, ощущавшего, что его ремесло, некогда считавшееся низким, стало способом познания мира.

Последняя часть, «Франция. Клу на Луаре. 1516–1519», посвящена последним годам жизни мастера, приглашённого королём Франциском I. Гастев описывает его жизнь в замке Клу, работу над проектами каналов и дворцов, общение с учеником Франческо Мельци и с королём. Книга завершается описанием смерти Леонардо 2 мая 1519 года: король Франциск и рыцари его свиты гонят лошадей, надеясь застать умирающего живым, а у тела спорят францисканец и доминиканец. Доминиканец сомневается в благочестии покойного и говорит, что «непомерная гордыня в исследовании и любопытство уводят колеблющуюся душу на окольные тропы, где она спотыкается и блуждает, тогда как путь ясно указан»; францисканец отвечает, что «истинная вера многообразна», подобна саду со многими растениями, и «каждое открытие или новость прибавляют там света». Этот спор, которым Гастев заканчивает книгу, оставляет главный вопрос о вере Леонардо открытым. Незадолго до этой сцены автор помещает одно из «пророчеств» Леонардо, звучащее как загадка: «Простодушные народы понесут великое множество светочей, дабы светить на пути всем тем, кто утратил зрительную способность», — с разгадкой «О мёртвых, которых хоронят». Ироническое отношение мастера к погребальным обрядам, поставленное рядом с описанием его собственных похорон, придаёт финалу горьковатую двусмысленность.

Книга адресована прежде всего читателям, хорошо знакомым с историей искусства и эпохи Возрождения, — студентам-искусствоведам, художникам, историкам культуры, любителям живописи, готовым к медленному и вдумчивому чтению. Тем, кто впервые знакомится с Леонардо, лучше начать с более традиционной биографии, а к книге Гастева обратиться позже. Она будет интересна и тем, кто занимается историей науки и техники, поскольку автор много и с пониманием пишет о механике, оптике, анатомии и гидравлике в трудах Леонардо. Для христианских читателей, особенно для тех, кто интересуется отношениями веры и науки, книга ценна тем, что ставит вопрос о совместимости научного любопытства и религиозной веры и показывает, как этот вопрос решался — и не решался — в эпоху Возрождения. Пасторам и проповедникам она даст богатый материал о «Тайной вечере» и о том, как художник размышлял над образом предателя. Преподавателям истории науки книга будет полезна как пример того, как можно рассказывать о научных идеях прошлого живо и образно, не упрощая их: Гастев излагает рассуждения Леонардо о рычагах, блоках, грузах и движении воды с вниманием специалиста, а пересказанная им история о том, как юный Леонардо, создавая для щита чудовище наподобие головы Медузы, собрал в комнате ящериц, сверчков, змей, нетопырей и других тварей и, увлечённый работой, не замечал стоявшего там невыносимого смрада, прекрасно передаёт одержимость исследователя.

Достоинства книги несомненны. Прежде всего, это оригинальность замысла и мастерство его исполнения. Гастеву удалось создать текст, который не столько рассказывает о Леонардо, сколько погружает в его мир, заставляет почувствовать ритм мысли эпохи, её любопытство, её склонность к притчам, загадкам и парадоксам. Подлинные цитаты из записных книжек Леонардо, открывающие каждый фрагмент, позволяют услышать голос самого мастера, а широкая историческая панорама — от миланского двора до Рима Льва X — даёт представление о мире, в котором он жил. Автор глубоко знает материал, прекрасно ориентируется в источниках и в научных проблемах эпохи, умеет связать живопись Леонардо с его научными исследованиями. Книга богато иллюстрирована рисунками мастера, а примечания и хронология помогают читателю не потеряться в мозаике фрагментов.

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные критические замечания. Главное из них касается доступности. Сама редакция признаёт, что композиция книги отличается «очевидной, во многом неизбежной усложнённостью», называя её «новым испытанием для читателя». Отказ от хронологии, стилизованный язык с длинными периодами, обилие персонажей и научных отступлений делают чтение трудным, и многие читатели могут оставить книгу, не дочитав. Мозаичность порой оборачивается раздробленностью: одни периоды жизни Леонардо описаны очень подробно, другие едва намечены, и цельного образа героя не возникает. Граница между документом и авторским вымыслом в книге нередко размыта: разговоры персонажей, их мысли и чувства, многие сцены являются реконструкцией. Некоторые версии, например отождествление Джоконды с Пачификой Брандано, представлены как вероятные, хотя в науке они остаются спорными. Наконец, книга написана в советское время, и вступление редакции требует от читателя «твёрдо выверенного мировоззренческого отношения» к герою, что свидетельствует об идеологических рамках издания, хотя сам автор держится в основном вне прямой идеологии. Следует отметить и то, что книга почти не касается духовного содержания религиозных картин Леонардо. «Благовещение», «Мадонна в скалах», «Тайная вечеря», картон со святой Анной рассматриваются прежде всего как художественные и технические задачи, как поводы для рассказа о заказчиках, договорах и спорах, тогда как их богословский смысл остаётся в тени. Для читателя, который хочет понять, как Леонардо понимал евангельские события, которые изображал, книга даёт немного. Отчасти это объясняется временем её создания, отчасти — авторским замыслом, сосредоточенным на личности мастера и его эпохе.

С христианской точки зрения книга ставит несколько важных вопросов. Первый из них — вопрос о вере Леонардо и о соотношении веры и научного исследования. Финальный спор доминиканца и францисканца у тела мастера воспроизводит спор, длившийся столетиями. Доминиканец видит в «непомерной гордыне в исследовании и любопытстве» опасность для души, францисканец считает, что «каждое открытие или новость прибавляют света» в саду истинной веры. Евангельский читатель вспомнит, что Писание поощряет исследование творения: «Велики дела Господни, вожделенны для всех, любящих оные» (Пс 110:2), «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь» (Пс 18:2). Многие основатели новой науки были глубоко верующими людьми, видевшими в исследовании природы способ прославить Творца. Вместе с тем Писание предостерегает от знания, которое «надмевает» (1 Кор 8:1), и от мудрости, не признающей Бога (1 Кор 1:20–21). Вопрос не в том, исследовать ли мир, а в том, с каким сердцем: с благоговением перед Творцом или с гордыней, ставящей человеческий разум на место Бога. Книга Гастева, к сожалению, почти ничего не говорит о том, как сам Леонардо отвечал на этот вопрос, хотя в его записях, как хорошо известно исследователям, встречаются и обращения к Богу, и едкие насмешки над церковными злоупотреблениями.

Второй вопрос связан с «Тайной вечерей» и с размышлениями Леонардо об образе Иуды. Эпизод, где мастер объясняет герцогу, что не может найти лица человека, «который жестоко и бессовестно предал своего господина», и в шутку грозит воспользоваться внешностью докучливого настоятеля, — одна из самых запоминающихся сцен книги. В нём есть и художественная глубина, и человеческая слабость: великий живописец, размышляющий о предательстве Христа, одновременно сводит счёты с монахом, мешающим ему работать. Для христианского читателя здесь открывается тема, которую автор не развивает: как изображение священных событий связано с внутренней жизнью художника. «Тайная вечеря» стала одним из самых известных образов евангельской истории в мировом искусстве, и её создание было не только художественным, но и духовным подвигом, о котором книга говорит мало.

Третий вопрос — о соединении в Леонардо гуманиста и военного инженера. Редакция серии в предисловии прямо указывает на противоречие: гуманистический пафос соседствовал у него «с безудержным любопытством аналитика, инженера, с удовольствием выполняющего чисто военные заказы». Гастев показывает Леонардо на службе у Лодовико Моро и у Чезаре Борджа — правителей, чья жестокость и вероломство вошли в поговорку. Книга приводит письмо мастера к Моро, где он прежде всего предлагает себя как изобретателя средств войны, и охранную грамоту Борджа. Евангельский читатель не может не задуматься о том, как талант, данный Богом, может служить и созиданию, и разрушению, и о том, что человек отвечает за то, кому и чему он служит своим даром. Христос говорит: «кому дано много, много и потребуется» (Лк 12:48). Гений Леонардо был огромным даром, и вопрос о том, как он распорядился этим даром, — вопрос не только исторический, но и нравственный.

Особого размышления заслуживает сравнение, которое Гастев мимоходом вводит в книгу, — образ фра Беато Анджелико, не бравшегося за кисть без молитвы и плакавшего, когда писал распятие. Рядом с ним Леонардо, как он изображён в книге, предстаёт художником совсем иного склада: исследователем, для которого священный сюжет — прежде всего задача композиции, психологии, оптики и анатомии, а улыбка ангела может показаться благочестивому монаху «плутовской». Христианская традиция знает оба пути: и молитвенное, почти литургическое искусство, и искусство, которое через внимательное изучение творения приходит к прославлению Творца. Псалмопевец говорит: «Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознаёт это» (Пс 138:14), — и можно сказать, что пристальное изучение человеческого тела, которым всю жизнь занимался Леонардо, само по себе является признанием того, что человек «дивно устроен». Но книга Гастева оставляет без ответа вопрос, ради чего совершалось это изучение — ради славы Божией или ради чистого любопытства, о котором с тревогой говорит доминиканец в последней сцене. Для евангельского читателя этот вопрос важен не только применительно к Леонардо, но и применительно к каждому, кто занимается искусством или наукой: дар остаётся даром Божьим, но направление сердца определяет, станет ли он хвалой Творцу или памятником человеческой гордыне.

Наконец, стоит отметить отношение книги к религиозной жизни эпохи. Гастев с явной иронией изображает монахов, настоятелей, проповедников, папский двор Александра VI Борджа, «заботившегося исключительно о своём кошельке и развлечениях самого гнусного рода». Эта ирония во многом справедлива: Церковь эпохи Возрождения действительно переживала глубокий нравственный кризис, который через несколько лет после смерти Леонардо приведёт к Реформации. Голос Савонаролы, который, как пишет Гастев, продолжал обвинять и совестить флорентийцев даже после своей казни, был одним из предвестий этого обновления. Однако за иронией по отношению к церковным людям в книге почти не видно подлинной веры, которая жила в эту эпоху и которая питала, в частности, и религиозное искусство самого Леонардо. Для евангельского читателя важно различать порочные учреждения и живую веру, которую не могли уничтожить никакие злоупотребления.

В целом книга Алексея Гастева — смелый и талантливый эксперимент, который позволяет увидеть Леонардо да Винчи и его эпоху в необычном свете. Её нельзя назвать лёгким чтением, но вдумчивый читатель будет вознаграждён за свои усилия глубоким погружением в мир Возрождения и в мысль одного из величайших гениев человечества. Христианскому читателю она даст повод задуматься о даре творчества и исследования, о соблазнах гордыни и о том, как человеческий гений, стремящийся постичь тайны творения, может и должен прийти к благоговению перед Творцом, ибо «начало мудрости — страх Господень» (Притч 9:10).

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!