Гавента - Послание к Римлянам – Комментарий

Комментарий Беверли Робертс Гавенты к Посланию апостола Павла к Римлянам принадлежит к числу наиболее значительных современных попыток прочитать это новозаветное произведение одновременно как историческое письмо, выдающееся литературное сочинение и богословское свидетельство о решающем действии Бога в Иисусе Христе. Опубликованный в 2024 году в авторитетной серии The New Testament Library, труд представляет собой итог многолетнего исследования Павлова богословия. Его отличает не только обстоятельность экзегетического анализа, но и определённая концепция всего Послания: Евангелие понимается прежде всего как вторжение Божьей спасительной силы в мир, находящийся под властью Греха и Смерти. Такое понимание позволяет Гавенте связать многочисленные темы письма — оправдание, закон, веру, судьбу Израиля, действие Духа, воскресение, единство Церкви и будущее творения — в единую богословскую перспективу.

История толкования Послания к Римлянам нередко превращалась в историю развития отдельных христианских доктрин. Августин обращался к нему в размышлениях о благодати и человеческой воле, реформаторы находили в нём фундамент учения об оправдании верой, а богословие XX века вновь поставило вопрос о радикальности Божьего откровения и преобразующем характере Евангелия. Гавента хорошо знает эту традицию, но отказывается превращать Послание в систематический трактат, заранее распределённый по богословским категориям. Для неё Павел прежде всего апостол, который пишет конкретным людям, готовится к определённым путешествиям, стремится расширить понимание Евангелия у римских верующих и одновременно пытается выразить последствия события, изменившего его собственное представление о Боге, человечестве и истории.

Интеллектуальные истоки предложенного толкования связаны с несколькими направлениями современной павлинистики. Особенное значение имеют труды Дж. Луиса Мартина, подчёркивавшего апокалиптический характер Божьего действия, исследования Эрнста Кеземана и наследие Карла Барта. Вместе с тем Гавента не просто воспроизводит концепции своих предшественников. Она вступает в обстоятельный диалог с представителями различных исследовательских школ, включая сторонников нового взгляда на Павла, исследователей иудаизма Второго храма и толкователей, уделяющих преимущественное внимание риторике и социальным обстоятельствам раннехристианских общин. Подобная широта позволяет ей рассматривать традиционные экзегетические проблемы без необходимости постоянно защищать какую-либо одну школу.

Основополагающий методологический выбор Гавенты состоит в последовательном внимании к литературной динамике Послания. Каждая мысль Павла рассматривается в связи с предшествующим рассуждением и последующим развитием аргументации. Автор стремится понять не только значение конкретного утверждения, но и то, почему оно появляется именно в данном месте письма. Такой подход особенно плодотворен при исследовании вопросов, риторических обращений, неожиданных переходов и намеренно создаваемых Павлом противоречивых ожиданий. Гавента показывает, что Послание не просто сообщает слушателям определённые истины: оно постепенно изменяет их представление о собственном положении перед Богом и о положении всего человечества.

Значительное место во введении занимает историческая реконструкция обстоятельств написания письма. Гавента исходит прежде всего из свидетельств самого Павла и других его бесспорных посланий, осторожно используя повествование Деяний апостолов. Она рассматривает Коринф и его окрестности как наиболее вероятное место составления письма, обсуждает датировку, состояние римских общин, отношения между верующими из иудеев и язычников, а также предстоящие путешествия апостола. Особое внимание уделяется текстологическому вопросу о первоначальном составе Послания, включая принадлежность шестнадцатой главы письму, адресованному Риму. Автор не считает допустимым строить историческую реконструкцию на недоказанных предположениях о конфликтах внутри римского христианства.

Существенное отличие этого комментария от многих предшествующих заключается в том, что адресаты Павлова письма представлены прежде всего как слушатели, а не как читатели современного печатного текста. Гавента предлагает представить ситуацию, в которой Фива, прибывшая из Кенхрей, доставляет Послание и, вероятно, оглашает его перед собравшимися верующими. Это предположение становится плодотворным герменевтическим инструментом. Оно помогает объяснить повторения, риторические вопросы, эмоциональные перепады, внезапные обращения и заключительные славословия. При этом Фива перестаёт быть второстепенной фигурой, упомянутой в конце документа: она оказывается возможной посредницей первого публичного восприятия одного из наиболее влиятельных текстов христианской истории.

Во введении Гавента формулирует богословский принцип, который определяет всю последующую экзегезу. Событие Иисуса Христа не просто добавило новую информацию к уже существовавшему религиозному знанию Павла. Оно радикально изменило способ понимания Божьих обетований, человеческого состояния и самих Писаний Израиля. Автор подчёркивает: «Евангелие вторглось даже в то, как Павел читает Писание». Это утверждение объясняет её внимание к тому, как апостол использует Бытие, Псалтирь, Исаию, Второзаконие и другие книги. Ветхозаветные тексты для Павла не утрачивают своего значения, но обретают новое звучание в свете смерти и воскресения Христа. Гавента одновременно признаёт глубокую укоренённость Павла в иудаизме и решительность перемены, вызванной встречей с воскресшим Господом.

Толкование Рим. 1:1–12 начинается с анализа обычных элементов древнего письма — представления отправителя, приветствия и благодарения. Однако Гавента показывает, насколько Павел преобразует эти традиционные формы. Представляя себя рабом Иисуса Христа и призванным апостолом, он почти сразу переводит внимание с собственной личности на Божье Евангелие. Упоминание происхождения Иисуса от Давида и Его явления Сыном Божьим в воскресении задаёт важнейшие темы последующего повествования. Благодарение за веру римлян и сообщение о желании посетить их позволяют увидеть апостольское служение как часть более широкого движения Евангелия, не ограниченного прежними географическими границами.

Первый крупный раздел, охватывающий Рим. 1:13–4:25, посвящён действию Бога, которое открывает подлинное положение человечества и одновременно совершает его искупление. В истолковании Рим. 1:16–17 Гавента подчёркивает, что Евангелие не просто рассказывает о спасительной силе Бога: оно само является проявлением этой силы. Рассматривая выражение «праведность Божья», она обсуждает широкий спектр толкований — от судебно-правовых до связанных с верностью Бога Своим обетованиям. Предпочтение отдаётся пониманию, при котором праведность Божья означает деятельное, спасительное осуществление Божьей верности. Оправдание человека невозможно отделить от самого Божьего действия, вторгающегося в существующий порядок.

Рассуждение о Божьем гневе в Рим. 1:18–32 Гавента читает как раскрытие всеобщего человеческого сопротивления Творцу. Традиционное истолкование этого отрывка как обличения исключительно языческого общества представляется ей недостаточным. Павел действительно использует знакомые иудейской литературе обвинения против идолопоклонства, однако делает это ради более широкой риторической цели. Троекратное повторение утверждения о том, что Бог предал людей последствиям их заблуждения, обнаруживает глубину человеческого отчуждения от Бога. Человечество не просто совершает отдельные неправильные поступки: оно оказывается вовлечённым в разрушительный порядок существования, в котором отвергается сама истина о Творце.

Вторая глава раскрывается как неожиданное обращение обвинения против тех, кто предполагал собственную непричастность к описанному злу. Гавента подробно рассматривает форму диатрибы и предостерегает от автоматического отождествления собеседника Павла с конкретной этнической или религиозной группой. Вопрос о суде Божьем касается всякого человека, претендующего на право судить других с позиции собственного превосходства. Размышления о законе, обрезании, человеческом поведении и беспристрастности Бога показывают невозможность превратить этническую принадлежность или обладание религиозными преимуществами в гарантию освобождения от суда. Одновременно Гавента сопротивляется распространённому представлению, будто Павел здесь обвиняет иудаизм как религию в лицемерии или законничестве.

В Рим. 3:1–20 автор усматривает завершение продолжительного обличительного движения. Апостол признаёт особое положение Израиля, которому вверены Божьи слова, но это положение не отменяет всеобщего господства Греха. Череда ветхозаветных цитат приобретает в комментарии особенное значение. Гавента показывает, как Павел использует тексты, первоначально противопоставлявшие праведных нечестивым, для разрушения уверенности в возможности человеческого самооправдания. Закон, который мог бы казаться свидетельством преимущества его обладателей, заграждает всякие уста. Таким образом, аргументация постепенно приводит слушателей к признанию, что проблема человечества глубже отдельных нарушений закона и требует действия, выходящего за пределы человеческих возможностей.

Поворот, обозначенный словами «но ныне» в Рим. 3:21, становится одним из богословских центров комментария. Гавента рассматривает смерть Иисуса Христа как действие, в котором Бог одновременно обнаруживает Свою праведность и освобождает человечество от порабощения. Особенно существенно её внимание к разнообразию образов Павла: юридическая терминология оправдания соединяется с языком искупления, освобождения и храмовой жертвы. Автор избегает сведения всего отрывка к единственной теории искупления. Различные метафоры, по её мнению, дополняют друг друга, свидетельствуя о величии события, которое невозможно исчерпать одним богословским понятием. При этом центральной действующей стороной остаётся Бог, проявляющий Свою милость через Иисуса Христа.

В специальном экскурсе о выражении pistis Christou Гавента вступает в известную дискуссию о том, следует ли переводить его как веру во Христа или как верность Христа. Она считает недостаточным жёсткий выбор между двумя грамматическими решениями. Первый вариант может чрезмерно сосредоточить внимание на человеческом решении верить, второй — на собственном послушании Иисуса, отодвинув Божье действие на второй план. Предлагаемое выражение «Иисус-Христова вера» призвано удержать связь веры с совершившимся во Христе спасительным событием. Продолжение третьей главы показывает, что оправдание иудеев и язычников укоренено в действии единого Бога и потому исключает всякие основания для человеческого превосходства.

Четвёртая глава посвящена Аврааму как прообразу человека, получающего Божье оправдание. Гавента особенно подчёркивает необычность Павлова обращения к праотцу Израиля. Авраам оказывается не просто образцом религиозной добродетели, но человеком, которому Бог дарует праведность прежде обрезания и независимо от соблюдения Моисеева закона. Его положение раскрывает универсальный характер Божьего обещания. Размышления о бесплодии Сарры, старости Авраама и невозможности осуществления обетования естественным путём связываются с темой воскресения. Вера Авраама направлена к Богу, способному творить жизнь там, где человеческие возможности исчерпаны. Эта история подготавливает переход к космическому масштабу искупления в последующих главах.

Рим. 5:1–8:39 образуют богословское ядро книги. Гавента показывает, что Павел переходит от преимущественно юридического и этнического языка предыдущих глав к изображению противоборства двух порядков существования. Рим. 5:1–11 раскрывает последствия оправдания через понятия мира, примирения, надежды и любви Божьей. Примирение невозможно свести к изменению человеческого эмоционального отношения к Богу. Оно означает новое положение людей, которые прежде были врагами, а теперь обрели мир благодаря смерти Христа. Скорби не исчезают, но приобретают новое значение в ожидании будущей славы. Особенную роль играет любовь Божья, излитая в сердца верующих через Святого Духа.

Противопоставление Адама и Христа в Рим. 5:12–21 Гавента рассматривает как переход к подлинно космическому масштабу аргументации. Адам представляет человечество, оказавшееся под властью Греха и Смерти; Христос — начало нового господства благодати и жизни. Автор настойчиво подчёркивает асимметрию между разрушением и спасением: последствия действия Христа превосходят последствия Адамова преступления. Божья благодать не просто восстанавливает утраченное равновесие, а открывает новую реальность. Подобный подход позволяет рассматривать оправдание не как изолированное изменение судебного статуса отдельных верующих, но как часть решительного преобразования человеческого существования.

Экскурс о Грехе и Смерти как силах разъясняет характерную терминологию комментария. Заглавные буквы обозначают, что речь идёт не только о человеческих поступках или биологической смерти, но и о властвующих над людьми силах. В этом понимании Грех действует, обманывает, порабощает, использует закон и стремится сохранить собственное господство. Такое прочтение помогает объяснить драматизм Павлова повествования. Человеческое состояние представлено не как нейтральная ситуация выбора между добром и злом, а как плен, из которого невозможно освободиться исключительно собственными усилиями. Однако персонификация Греха не превращается у Гавенты в самостоятельную мифологическую систему: она прежде всего служит объяснению языка и логики апостола.

Шестая глава рассматривается как повествование о переходе верующих из одного порядка существования в другой. Крещение означает соединение со смертью и воскресением Христа, несовместимое с дальнейшим признанием Греха своим господином. Гавента показывает, что вопрос о возможности продолжать грешить ради умножения благодати вытекает из предшествующей аргументации, но основан на принципиальном непонимании произошедшего. Новая жизнь определяется не свободой от всякой принадлежности, а принадлежностью Богу. Развёрнутая образность рабства в Рим. 6:12–23 помогает показать радикальность перемены господства, хотя автор не скрывает трудностей, которые этот язык вызывает у современного читателя.

Рассуждение Рим. 7:1–6 продолжает тему освобождения от прежнего господства, вводя непростой вопрос о Моисеевом законе. Пример брачных отношений используется Павлом для объяснения изменения правового положения после смерти. Гавента обращает внимание на то, что апостол не создаёт здесь самостоятельного учения о браке, но использует знакомую юридическую аналогию ради богословского вывода. Освобождение от закона связано со смертью Христа и новым служением в Духе. При этом автор тщательно различает положительное достоинство закона и его фактическую роль в условиях всеобщего господства Греха.

В толковании Рим. 7:7–25 особенно ясно проявляется сила предложенной концепции. Гавента отвергает необходимость читать знаменитое «я» исключительно как автобиографическое признание Павла до обращения или после него. Личное местоимение служит риторическим средством, позволяющим слушателям глубже пережить положение человечества, порабощённого Грехом. Гавента замечает: «Беда, напротив, в том, что Грех превратил в оружие даже святой закон Моисеев». Закон не становится злом по своей природе, но оказывается использованным силой, противостоящей Богу. Именно поэтому освобождение требует не нового нравственного усилия, а Божьего вмешательства, о котором будет возвещено в восьмой главе.

Рим. 8:1–17 раскрывает действие Святого Духа как начало освобождённой жизни. Гавента обращает внимание на последовательность образов: осуждение сменяется освобождением, подчинение плоти — жизнью Духа, рабский страх — усыновлением. Дух представлен не просто как средство нравственного совершенствования, а как действующая сила Божьего присутствия, благодаря которой верующие принадлежат Христу и могут обращаться к Богу как к Отцу. Особенное значение имеет утверждение о новой семейной принадлежности. Ранее апостол говорил о рабстве праведности, однако теперь это отношение раскрывается через образ детей и наследников. Подобное движение показывает, как само Послание постепенно расширяет язык спасения.

В Рим. 8:18–30 горизонт окончательно выходит за пределы человеческой общины и охватывает всё творение. Гавента подробно рассматривает стенание природы, страдание верующих и ходатайство Духа. Настоящее определяется напряжением между уже совершившимся избавлением и ещё ожидаемым завершением Божьего действия. Сотворённый мир разделяет человеческую надежду на освобождение от тления. Вместе с тем автор осторожно относится к попыткам непосредственно вывести из этого отрывка современную экологическую программу. Значение текста шире практического экологического наставления: он свидетельствует о масштабе Божьего искупительного замысла. Дух поддерживает верующих среди слабости и даже тогда, когда их собственная молитва оказывается неспособной выразить глубину надежды.

Кульминация восьмой главы, Рим. 8:31–39, истолковывается как торжественное провозглашение окончательного превосходства Божьей любви над всеми угрожающими силами. Риторические вопросы Павла приобретают характер судебного вызова: кто способен обвинить, осудить или отлучить тех, за кого действует Бог? Гавента показывает, что уверенность апостола не основана на предполагаемой неуязвимости верующих. Напротив, страдания, гонения, бедствия и смерть остаются вполне реальными. Надежда возникает потому, что ни одна из этих сил не может отменить Божье действие во Христе. Такой подход позволяет избежать поверхностного оптимизма и сохранить драматическое напряжение между настоящими страданиями и будущим торжеством искупления.

Переход к Рим. 9–11 становится испытанием богословской последовательности всего комментария. Если ничто не способно отлучить Божий народ от Его любви, как следует понимать положение Израиля, значительная часть которого не признаёт Иисуса Мессией? Гавента решительно отвергает представление, будто эти главы составляют случайное историческое отступление от основной темы Послания. Вопрос о верности Бога Израилю непосредственно связан с достоверностью самого Евангелия. Если Бог способен отказаться от народа, которому дал Свои обетования, то уверенность, возвещённая в восьмой главе, становится проблематичной.

Рим. 9:1–13 автор рассматривает прежде всего в контексте Божьего призвания Израиля к существованию. История Авраама, Исаака, Иакова и Исава показывает, что Израиль возник не благодаря естественному происхождению или человеческим заслугам, но вследствие свободного Божьего действия. Гавента не считает эти стихи прежде всего рассуждением о двух заранее определённых группах — истинном и ложном Израиле. Их главная тема заключается в способности Бога создавать и поддерживать Свой народ. Выраженная Павлом скорбь о соплеменниках при этом сохраняет всю свою остроту: богословское объяснение не уничтожает трагической стороны положения, которое описывает апостол.

Размышления о Божьей милости в Рим. 9:14–29 продолжают тему суверенного действия Творца. Обращение к Моисею и фараону позволяет Павлу говорить о свободе Бога, не подчинённой человеческим представлениям о справедливости. Гавента не сводит этот отрывок к абстрактному спору о предопределении. Её занимает прежде всего то, как Бог осуществляет Свои намерения в истории Израиля и призвании язычников. Образ горшечника подчёркивает радикальное различие между Творцом и творением. При этом исследовательница признаёт трудность языка ожесточения и суда, не пытаясь устранить все возникающие богословские напряжения.

Рим. 9:30–10:21 раскрывает драму столкновения Израиля с возвещением Христа. Гавента показывает, как Павел возвращается к понятиям праведности, веры и спасения, первоначально представленным в первых главах письма. Использование образа камня преткновения связывает мессианское событие с пророчествами Исаии. Особенный интерес представляет истолкование Втор. 30: слова о близости Божьего повеления переосмысляются через смерть и воскресение Христа. Автор подчёркивает, что Павел не противопоставляет христианство иудаизму как две законченные религиозные системы. Речь идёт о новом положении, возникшем внутри истории Божьих отношений с Израилем вследствие пришествия Мессии.

Одиннадцатая глава открывается решительным отрицанием мысли об окончательном отвержении Израиля. Гавента подробно рассматривает пример Илии, тему остатка и представление о Божьем избрании. Разделение внутри Израиля не является доказательством прекращения заветных отношений. Рассуждение Рим. 11:11–24 об отсечённых и привитых ветвях маслины приобретает особенное значение для отношений между верующими из язычников и историческим Израилем. Включение язычников в Божье дело не даёт им основания для высокомерия. Напротив, они зависят от Божьих обетований, первоначально данных Израилю, и должны осознавать собственную причастность к истории, начало которой положено задолго до их появления.

Толкование Рим. 11:25–36 представляет один из наиболее смелых и богословски значимых разделов комментария. Гавента понимает выражение «весь Израиль» как указание на исторический еврейский народ, а не как новое обозначение Церкви, состоящей из иудеев и язычников. Она связывает ожидаемое спасение Израиля с будущим эсхатологическим действием Бога и пришествием Избавителя. Такое решение позволяет сохранить непреходящее значение Божьих обетований и одновременно не отделять спасение Израиля от события Иисуса Христа. Особенное внимание уделяется словам о том, что Бог заключил всех в непослушание, чтобы всех помиловать. В них Гавента усматривает итоговую логику Божьей милости, превосходящей человеческие ожидания.

Широта предложенного толкования ведёт автора к обсуждению возможности всеобщего эсхатологического спасения. Гавента видит в сопоставлении Адама и Христа, в утверждениях о Божьей милости ко всем и в надежде на окончательное торжество Бога основания для чрезвычайно широкого понимания спасительного замысла. Вместе с тем она признаёт существующее напряжение между этими утверждениями и теми местами Послания, где спасение прямо связывается с верой. Завершающее славословие Рим. 11:33–36 становится поэтому не формальным украшением рассуждения, но признанием непостижимости Божьей мудрости. Божье будущее нельзя превратить в заранее рассчитанную схему, которой полностью владеет толкователь.

Рим. 12:1–15:13 посвящены жизни общины, которая принадлежит воскресшему Христу. Гавента сопротивляется традиционному разграничению между догматической первой частью Послания и практической второй. Наставления Павла невозможно отделить от уже изложенного Евангелия: они возникают как следствие Божьего освобождения. Призыв представить собственные тела в живую жертву означает посвящение Богу целостного человеческого существования. Автор особенно подчёркивает положительное значение телесности, отвергая распространённое представление о Павле как мыслителе, обесценивающем физическую сторону человеческой жизни. Разнообразие духовных даров рассматривается в контексте единства Тела Христова, исключающего самопревозношение.

В Рим. 12:9–21 богословие нового господства приобретает форму конкретных отношений между людьми. Любовь, гостеприимство, молитва, солидарность со страдающими, отказ от мести и забота о врагах становятся признаками существования, преобразованного Христом. Гавента обращает внимание на многочисленные параллели с иудейской литературой мудрости, раннехристианскими наставлениями и философскими традициями античного мира. Однако эти соответствия не делают Павловы наставления простым заимствованием общепринятой морали. Их значение определяется более широким рассказом о Божьем милосердии, которое должно преобразовать жизнь общины. Отказ от возмездия особенно важен в свете предшествующего повествования о победе Божьей любви над враждебными силами.

Рим. 13:1–7 относится к числу наиболее сложных отрывков, и Гавента уделяет значительное внимание истории его толкования. Она показывает, как эти стихи использовались для обоснования безусловного повиновения политическим властям, и предостерегает от перенесения подобных выводов непосредственно в текст апостола. Павел обращается к верующим, а не составляет трактат для правителей или описание идеального государственного устройства. Его утверждение о происхождении власти от Бога одновременно ограничивает претензии самой власти на абсолютное положение. Как замечает Гавента, «Быть поставленным Богом — значит, в конце концов, быть слугой Самого Бога, и не более того». Особенное внимание уделяется практической теме налогов, уважения и возможных последствий неповиновения.

Продолжение тринадцатой главы переносит внимание с гражданских обязанностей на долг любви. Гавента показывает, что утверждение об исполнении закона через любовь не является возвращением к прежней зависимости от Моисеева закона. Речь идёт о новой жизни в свете Христова господства. Эсхатологический призыв пробудиться от сна, отвергнуть дела тьмы и облечься во Христа определяется пониманием настоящего как особого времени между воскресением Иисуса и завершением спасения. Для Павла нравственная жизнь не сводится к следованию набору правил: она предполагает способность распознавать положение, в которое Бог уже поставил верующих.

Рим. 14:1–12 раскрывает практические последствия этой богословской перспективы в условиях разногласий относительно пищи и соблюдения определённых дней. Гавента осторожно относится к реконструкциям конкретных групп внутри римского христианства, признавая ограниченность исторических сведений. В центре её внимания оказывается господство Христа над жизнью каждого верующего. Поэтому ни одна сторона спора не получает права презирать или осуждать другую. Особенно выразительно её замечание: «Принимать людей лишь затем, чтобы с ними спорить, — не подлинное принятие». Церковное общение не может превращаться в снисходительное допущение другого человека с условием его последующего исправления по собственному образцу.

Рассуждение Рим. 14:13–23 делает акцент на ответственности тех, кто обладает большей свободой. Гавента показывает, что Павел не обязательно считает все позиции участников спора равно убедительными. Он признаёт свободу употреблять пищу, но ограничивает её требованием любви и заботы о ближнем. Возможность оказаться правым в богословском споре не освобождает человека от ответственности за последствия собственных действий. Рим. 15:1–6 развивает эту мысль, представляя Христа как образец силы, проявляющейся в служении другим. Единомыслие общины определяется не устранением всякого различия, а общей направленностью к прославлению Бога.

В Рим. 15:7–13 тема взаимного принятия достигает завершения. Гавента связывает её с основополагающим утверждением Послания о спасении иудеев и язычников. Христос принял тех и других, и потому община призвана отражать это действие в собственных отношениях. Обширное обращение к Писаниям Израиля показывает, что совместное славословие народов не является случайным следствием миссионерской деятельности Павла. Оно соответствует замыслу Бога, засвидетельствованному в Писании. Различие между иудеями и язычниками не уничтожается, но перестаёт быть основанием для отчуждения и враждебности.

Заключительные разделы письма Гавента рассматривает как неотъемлемую часть его богословской аргументации. В Рим. 15:14–21 Павел осмысляет собственное апостольское призвание в священнических образах, представляя служение Евангелию как участие в Божьем деле среди народов. Его труд направлен не на создание независимого религиозного движения, а на приведение язычников к послушанию Богу. Обращение к этим стихам позволяет увидеть, как провозглашённая ранее спасительная сила Евангелия выражается в конкретной истории апостольской миссии.

Планы путешествия в Рим и Испанию, изложенные в Рим. 15:22–33, приобретают новое значение благодаря намерению Павла предварительно доставить пожертвования в Иерусалим. Гавента подчёркивает, что сбор средств представляет собой не второстепенную благотворительную инициативу, а зримое выражение единства верующих из иудеев и язычников. Материальная поддержка должна свидетельствовать о взаимной принадлежности общин, разделённых географическими, культурными и этническими границами. Вместе с тем Павел не уверен в том, как этот дар будет принят, и просит римлян молиться о предстоящем путешествии. Таким образом, богословская проблема единства Божьего народа приобретает совершенно конкретное историческое воплощение.

Особенно выразительным оказывается толкование шестнадцатой главы. Гавента рассматривает перечень приветствий как важнейшее свидетельство о социальных связях, сотрудничестве и разнообразии раннехристианского движения. Фива представлена как диакон и благодетельница, вероятная доставительница и публичная исполнительница письма. Прискилла и Акила свидетельствуют о значении супружеского сотрудничества в миссии, а другие упомянутые люди позволяют увидеть деятельность женщин и мужчин, представителей различных социальных положений и культурных сред. Автор внимательно относится к именам, семейным отношениям и историческим обстоятельствам, не превращая скудные сведения в произвольные биографии. Долгое богословское рассуждение заканчивается перед лицом реальных людей, составлявших ранние христианские общины.

Рим. 16:17–23[25–27] рассматривается с учётом трудностей текстологии и истории формирования Послания. Гавента принимает принадлежность предупреждения о сеющих разделения первоначальному письму, отмечая его присутствие во всех сохранившихся рукописных свидетельствах. Напротив, заключительное славословие Рим. 16:25–27 она считает вероятным позднейшим добавлением, обращая внимание на особенности его языка и положение в рукописной традиции. Упоминание Тертия, записавшего письмо, позволяет дополнительно осмыслить коллективные обстоятельства создания и передачи апостольского текста. Последние стихи тем самым становятся не формальным окончанием комментария, а важным материалом для реконструкции раннего существования Послания.

Научный аппарат книги соответствует её академическому характеру. Автор предлагает собственный перевод библейского текста, снабжает его текстологическими замечаниями и подробно анализирует греческую лексику. В комментарии используются многочисленные свидетельства античной литературы, Писаний Израиля, раннехристианских авторов и современной исследовательской литературы. Особую ценность имеет разделённая библиография, позволяющая отдельно проследить традицию комментариев к Посланию и более широкую научную дискуссию. Обращения к Амвросиасту, Оригену, Иоанну Златоусту и другим древним толкователям напоминают, что богословские вопросы, воспринимаемые современными исследователями как новые, нередко обсуждались уже в первые столетия существования Церкви.

Одним из наиболее плодотворных результатов исследования становится новое понимание Послания как события, происходящего среди его слушателей. Гавента показывает, как человеческая речь, прежде связанная с идолопоклонством, самооправданием и обвинением других, постепенно преобразуется в молитву, исповедание и совместное славословие. В конце введения она описывает предполагаемое участие римлян в прославлении Бога словами: «Вместе с ним и с Фивой они становятся хором хвалы». Эта мысль придаёт особенное единство всей экзегезе. Евангелие не только сообщает истину о Божьем спасении, но и создаёт общину, способную по-новому говорить о Боге и обращаться к Нему.

Сильнейшая сторона комментария заключается в способности соединять детальный анализ отдельных слов с целостным пониманием Павловой аргументации. Гавента последовательно возвращается к ранее установленным связям и показывает, как мотивы праведности, милости, господства, усыновления, надежды и славословия развиваются на протяжении всего письма. Это особенно убедительно в переходах от третьей главы к пятой, от седьмой к восьмой и от восьмой к девятой. Не менее существенна герменевтическая осторожность автора: она часто признаёт историческую неопределённость, различает возможности перевода и не скрывает существования серьёзных альтернатив собственным решениям.

Вместе с тем апокалиптическая направленность исследования вызывает вопросы. Настойчивое подчёркивание одностороннего Божьего действия позволяет убедительно показать глубину человеческого пленения Грехом, но иногда оставляет на втором плане значение человеческого ответа, веры и послушания. Павел действительно говорит о спасении как о даре, невозможном без Божьей инициативы, однако он также постоянно призывает верить, повиноваться, противостоять греху и обновлять собственное мышление. Не всегда очевидно, каким образом эти повеления соотносятся с предложенным изображением человечества как практически полностью лишённого способности к самостоятельному действию. Решение вопроса о pistis Christou сохраняет богословскую широту, но предложенная переводческая формула не устраняет всех грамматических и экзегетических затруднений.

Спорным остаётся и прочтение седьмой главы. Рассмотрение первого лица как риторического средства помогает объяснить связь Рим. 7 с предшествующими рассуждениями о Грехе и законе. Однако такое решение не полностью отвечает на вопросы о возможном отношении описанного опыта к жизни верующего после обращения. Традиционные толкования, усматривающие здесь драму продолжающейся духовной борьбы, обладают собственными текстуальными основаниями. Поэтому предлагаемая Гавентой интерпретация представляет собой серьёзную альтернативу, но не окончательное разрешение многовековой дискуссии.

Особенно важного обсуждения заслуживает её понимание будущего спасения Израиля и всего человечества. Отказ от идеи замещения Израиля Церковью опирается на весомые аргументы и позволяет должным образом оценить непреходящее значение Божьей верности. Однако вопрос о том, каким образом эсхатологическое спасение Израиля связано с признанием Иисуса Мессией, остаётся непростым. Ещё больше вопросов вызывает перспектива всеобщего спасения. Для её обоснования необходимо согласовать широкие утверждения о Божьей милости с местами Послания, где говорится о вере, суде, погибели и ответственности. Гавента осознаёт эти напряжения, но предложенное решение не снимает их полностью и требует дальнейшей богословской разработки.

Толкование Рим. 13 также сохраняет определённую двойственность. Гавента убедительно показывает, что признание происхождения власти от Бога не означает безусловного одобрения её действий. Однако текст Павла содержит достаточно категорические утверждения о необходимости подчинения, последствия которых требуют специального рассмотрения в контексте политического насилия, государственного произвола и преследования верующих. Отказ превращать отрывок в трактат о политической этике исторически оправдан, но оставляет пасторам и богословам значительную часть этой практической задачи. Аналогичным образом осторожность автора в вопросах современной экологической и социальной проблематики сохраняет экзегетическую строгость, но ограничивает непосредственную применимость некоторых выводов.

Некоторые ограничения связаны и с форматом русского издания. Перевод делает доступным обширный научный комментарий, однако многочисленные греческие термины, ссылки на иностранную литературу и сложные текстологические обсуждения требуют от читателя серьёзной подготовки. Сохранение авторского перевода библейских текстов позволяет точнее передать экзегетические решения, но предполагает постоянное сопоставление с привычными русскими переводами Писания. Отсутствие отдельных предметного и библейского указателей в представленном издании несколько затрудняет использование книги как справочного инструмента. При этом обширная библиография и последовательное расположение материала по стихам частично компенсируют данное неудобство.

Для преподавателей и студентов богословских учебных заведений комментарий представляет значительную ценность прежде всего как пример современной академической экзегезы, соединяющей филологическую точность, историческую осторожность и последовательную богословскую аргументацию. Исследователи Павловых посланий найдут здесь обстоятельный диалог с научной литературой и оригинальные решения сложнейших вопросов толкования. Пасторам и проповедникам труд поможет преодолеть привычку извлекать отдельные стихи из контекста, особенно при обращении к темам оправдания, закона, христианской свободы и жизни Церкви. Для подготовленного церковного читателя книга способна открыть новые измерения знакомого Послания, хотя потребует вдумчивого и неспешного чтения.

Главное достижение Беверли Робертс Гавенты заключается в возвращении Посланию к Римлянам его внутреннего движения, богословской напряжённости и исторической конкретности. Перед читателем предстаёт не неподвижная система религиозных положений, а свидетельство о Боге, Который действует ради освобождения Своего творения. Павлово Евангелие охватывает отдельного человека и всё человечество, историю Израиля и призвание народов, повседневную жизнь общины и будущее космоса. Не все интерпретационные решения Гавенты бесспорны, однако именно их аргументированность делает книгу особенно плодотворной для серьёзного исследования. Этот комментарий заслуживает высокой оценки как масштабное научно-богословское произведение, позволяющее заново услышать центральное утверждение апостола Павла: спасение начинается не с человеческого достижения, а с могущественного и милостивого действия Бога в Иисусе Христе.