Поиск
Настройки
Тема

Гулыга - Гегель

Гулыга - Гегель
Это обзор книги «Гулыга - Гегель» Перейти к книге

Писать биографию Гегеля — задача неблагодарная. Внешне его жизнь бедна событиями: школа, университет, места домашнего учителя, преподавание, книги, лекции. Всё самое драматичное происходило в его мысли, а мысль эта облечена в такую форму, что даже профессиональные философы спорят о её смысле. Арсений Гулыга (1921–1996), известный историк философии, автор книг о Канте, Шеллинге, Гердере и русской идее, взялся за эту задачу в 1970 году, а затем вернулся к ней, переработав книгу уже в иную эпоху. Второе издание, вышедшее в 2008 году с примечаниями, составленными И. С. Андреевой, сохраняет основную структуру первого, но в нём автор позволяет себе говорить свободнее, чем в советские годы. В аннотации книги прямо сказано о полярных оценках Гегеля: одни полагают, что «с тех пор, как люди мыслят, не было такой всеобъемлющей системы философии», другим его наследие «представляется бессмысленным шарлатанством и напыщенной галиматьёй». Главная задача Гулыги — показать, как из жизни конкретного человека, вовлечённого в события бурной эпохи, родилась система, претендовавшая на постижение абсолютной истины, и какими были её сильные и слабые стороны.

Метод автора сочетает биографическое повествование с изложением философских идей. Главы чередуются: в одних преобладает рассказ о жизни Гегеля, в других — разбор его главных трудов. Гулыга опирается на письма философа и его современников, на документы о его жизни, собранные немецкими исследователями, на биографии Розенкранца, Гайма и Куно Фишера, а также на обширную литературу о Гегеле. Названия глав взяты либо из афоризмов самого философа, либо из характерных для его эпохи выражений: «Мировой дух верхом на коне», «Сова Минервы вылетает в сумерки», «Несть ему конца». Каждая глава открывается эпиграфом; первая — словами Гёте «Вначале было дело», десятая — поразительным афоризмом самого Гегеля: «Христос умер за наши грехи так давно, что скоро это станет неправдой».

Первая глава, «Дерево свободы», рассказывает о детстве Гегеля в Штутгарте, где он родился 27 августа 1770 года, и о годах учёбы на богословском факультете Тюбингенского университета, куда он поступил в 1788 году. Гулыга описывает атмосферу Тюбингенского штифта, где будущие пасторы жили, учились и спорили о Французской революции. Тюбингенские вольнодумцы, по примеру французов, «торжественно сажают символическое дерево свободы», и, как пишет автор, «есть сведения, что Гегель вместе со своим другом Шеллингом принимает в этом участие», хотя сын Шеллинга впоследствии отвергал эту версию. Здесь же завязывается дружба Гегеля с Гёльдерлином, который, подобно своему «брату», как он называл Гегеля, «бредит революцией» и увлечён Древней Грецией. Гулыга не обходит и печального продолжения этой дружбы: с 1806 года великий поэт находился в состоянии полного помешательства и прожил так до 1843 года, но Гегель, пишет автор, «ни разу не навестил его»; поначалу он справлялся о здоровье друга в письмах к однокашнику Синклеру, но вскоре имя Гёльдерлина исчезло из их переписки. Гулыга рассказывает о годах домашнего учительства в Берне и Франкфурте и о ранних богословских рукописях Гегеля — «Народная религия и христианство», «Жизнь Иисуса», «Позитивность христианской религии», «Дух христианства и его судьба». О «Жизни Иисуса» автор пишет, что она написана «удивительно ясной и проникновенной прозой» и что «никогда в будущем в стилистическом отношении он не создаст ничего более совершенного». В этих работах молодой Гегель отличал учение Христа от возникшего затем христианства, и тем более от христианства, ставшего государственной религией, видя в этих этапах нарастание «позитивности» — внешнего авторитета, подавляющего живую веру.

Вторая глава, «Наука наук», посвящена переезду Гегеля в Йену в январе 1801 года, где он защитил габилитационную диссертацию и начал университетскую карьеру. Гулыга рассказывает о совместной работе друзей в «Критическом журнале философии», о первой встрече Гегеля с Гёте и о постепенном расхождении с Шеллингом, о трудностях с университетским начальством, считавшим Гегеля «обскурантом» и покровительствовавшим его противнику, доценту Фризу, который «быстро шагал по лестнице славы», тогда как Гегель «не поспевал за ним». Третья глава, «Мировой дух верхом на коне», рассказывает о создании «Феноменологии духа», которая вызвала окончательный разрыв с Шеллингом, и о сражении при Йене в 1806 году. Гулыга приводит знаменитые строки из письма Гегеля: «Я видел императора, эту мировую душу, в то время, когда он проезжал по городу на рекогносцировку». Философ, по словам автора, «неизменно видит в Наполеоне наследника французской революции, реформатора, разрушающего старый порядок и открывающего перед Германией новые пути». В этой же главе излагаются основные идеи «Феноменологии» — путь сознания от чувственной достоверности к абсолютному знанию. Гулыга рассказывает и о знаменитой встрече Наполеона с Гёте в Эрфурте, где император, рассуждая о драматическом искусстве, предложил поэту заново написать «Смерть Цезаря» и произнёс фразу, ставшую символом эпохи: «Какой смысл сегодня имеет судьба? Политика — вот судьба». Эта мысль, сопоставленная с гегелевским восхищением «мировой душой» на коне, хорошо передаёт дух времени, в котором история начинала мыслиться как высшая сила, заменяющая и древний рок, и христианский Промысл.

Четвёртая глава, «Газетная каторга», рассказывает о самом трудном периоде жизни Гегеля. После разгрома Пруссии Йенский университет пришёл в упадок, и философ был вынужден принять место редактора «Бамбергской газеты». Гулыга не скрывает и деликатных обстоятельств: в Йене у Гегеля родился внебрачный сын Людвиг от Христианы Буркхардт, жены хозяина дома, где он жил, которая «без скандала» отпустила его, «удовольствовавшись обещанием жениться на ней в том случае, если она овдовеет». Пятая глава, «Большая логика», посвящена годам, когда Гегель был ректором гимназии в Нюрнберге, его женитьбе на Марии фон Тухер, «вдвое моложе» его, и созданию «Науки логики» — главного труда, излагающего диалектику понятий. Автор рассказывает, что Гегель влюбился, как юноша, и писал невесте стихи. Гулыга рассказывает, как директор гимназии пытался преподнести школьникам философскую систему хотя бы в самом общем виде, считая, что обсуждать отдельный предмет без системы — всё равно что судить о музыкальной пьесе по партии одного инструмента, но впоследствии убедился в бесполезности подобных занятий и, уже будучи берлинским профессором, настаивал на исключении философских дисциплин из школьных программ, оставляя в них лишь начальную логику, античную литературу и религию, которую, по его мнению, следовало преподавать так, «чтобы она не вступала в противоречие с разумом и не приучала к софистике». Шестая глава, «От великого до смешного», рассказывает о кратком гейдельбергском профессорстве, где у философа появились первые преданные ученики — среди них Гулыга с юмором описывает Бориса Икскюля, ротмистра русской гвардии, который, пресытившись после победы над Наполеоном любовными похождениями, решил заняться образованием, накупил все сочинения Гегеля, но, к своему изумлению, ничего в них не понял, а впоследствии, сделав карьеру на дипломатической службе, всюду возил с собой «Науку логики», о падении Наполеона, о выходе «Энциклопедии философских наук» и о приглашении в Берлин: министр предложил Гегелю оклад в 2000 прусских талеров, более чем вдвое превосходивший гейдельбергский.

Седьмая глава, «Сова Минервы вылетает в сумерки», посвящена берлинским годам и «Философии права». Гулыга подробно разбирает знаменитый афоризм из предисловия к этой книге: «Что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно», который был воспринят как апология прусского государства и вызвал негодование либералов. Здесь же приводится другой афоризм: «Когда философия начинает рисовать своей серой краской по серому, это означает, что некоторая форма жизни постарела, философия может её не омолодить, а лишь понять. Сова Минервы вылетает только в сумерки». Автор показывает, что Гегель видел в государстве «носителя социальной общности» и воплощение разума, а феодальный произвол, по его мысли, должен был уступить место «разумному, организованному этатизму». Восьмая глава, «Разум и история», излагает философию истории Гегеля — учение о всемирной истории как прогрессе в сознании свободы, о «хитрости разума», использующего страсти людей для достижения своих целей. Девятая глава, «В царстве прекрасного», посвящена эстетике, где Гегель пришёл к выводу, что «век искусства позади, наступает эпоха религии и науки».

Десятая глава, «Бог как абсолют», — самая важная для христианского читателя. Гулыга пишет, что «в учении Гегеля религии отведено одно из почётных мест», а его лекции по философии религии пользовались неизменным успехом: курс о доказательствах бытия Божьего собрал двести слушателей. Автор излагает гегелевскую классификацию религий — от китайской «религии меры», индийской «религии фантазии» и буддизма до персидской религии света, финикийской «религии страдания», иудейской, греческой и римской религий — и завершает её христианством как «абсолютной религией». По Гегелю, «религия и философия совпадают», и «философия сама есть служение Богу». Гегель полемизирует со Шлейермахером, сводившим религию к чувству зависимости: «если это так, иронизирует Гегель, то собака — лучший христианин», она вся живёт этим чувством. Он пытается восстановить доказательства бытия Божия, отвергнутые Кантом. Однако Гулыга считает гегелевскую философию религии «наиболее слабым звеном концепции», где «лопнула железная цепь системы»: после смерти философа «правое» крыло гегельянства решало вопрос в пользу религии, «левые» гегельянцы рассматривали её как преодолённую форму сознания, а «как логическое их завершение возник антипод гегельянства — атеизм Фейербаха».

Одиннадцатая глава, «Путь к истине», посвящена лекциям по истории философии, где Гегель видел не «галерею бессмыслиц», а «галерею героев мыслящего разума», последовательно приближавшихся к истине. Гулыга приводит шутку философа: «То, что в моих книгах принадлежит лично мне, ошибочно», — и показывает, что Гегель видел в своей системе завершающий этап коллективного труда человечества. Двенадцатая глава, «Брюссель. Вена. Париж», рассказывает о путешествиях Гегеля в последние годы жизни, о его встречах с Виктором Кузеном, о славе и спорах. Эти главы рассказывают и о славе Гегеля в последние годы: французский философ Виктор Кузен, собиравшийся задержаться в Гейдельберге на два часа, после знакомства с Гегелем пробыл там двое суток, а на обратном пути ещё три недели; один почитатель сообщил философу, что учит его книги наизусть, на что тот ответил, что «это не лучший способ усвоить диалектику». Среди слушателей берлинских лекций был и молодой Людвиг Фейербах, признававшийся: «Благодаря Гегелю я осознал самого себя, осознал мир. Он стал моим вторым отцом», — но уже в письме, приложенном к своей диссертации, ученик высказывал мысль, что «христианство не является совершенной и абсолютной религией». Последняя глава, «Несть ему конца», описывает смерть философа: летом 1831 года в Берлине началась эпидемия холеры, и 14 ноября Гегель скончался — в тот же день, что за 115 лет до этого Лейбниц. Врачебное заключение гласило: «холера в её интенсивнейшей форме», однако жена философа поставила этот диагноз под сомнение, и, как пишет Гулыга, современные биографы с ней согласны. Глава завершается размышлением о судьбе гегелевского наследия: Герцен называл учение Гегеля «алгеброй революции», Гайм — «философией реставрации»; Ленин штудировал «Науку логики», «готовясь к захвату власти», а «будущий идеолог контрреволюции» Иван Ильин написал книгу «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека», которая, по словам автора, помогла ему в контактах с ЧК: его арестовывали шесть раз, но не решились расстрелять автора «единственной тогда в Советской России книги о Гегеле».

Книга адресована прежде всего студентам и преподавателям философии, а также всем, кто интересуется историей европейской мысли. Она даёт доступное введение в систему Гегеля, которая без проводника кажется почти непроницаемой. Для студентов богословия и преподавателей апологетики книга особенно полезна, поскольку Гегель оказал огромное влияние на протестантское богословие XIX века — на Давида Штрауса, Тюбингенскую школу Фердинанда Баура, либеральную теологию, а через Маркса и Фейербаха — на атеистическую критику христианства. Понимание Гегеля необходимо для того, чтобы разобраться в истоках библейской критики, в спорах о «историческом Иисусе», в развитии идеологий XX века. Пасторам книга поможет понять интеллектуальный климат, в котором выросли многие современные вызовы вере.

Достоинства книги несомненны. Прежде всего, это ясность изложения: Гулыге удаётся рассказать о сложнейших идеях Гегеля простым и живым языком, не упрощая их до карикатуры. Биографическая часть написана увлекательно, с юмором и вниманием к человеческим подробностям — любовным письмам, денежным заботам, отношениям с друзьями и коллегами. Автор не скрывает ни слабостей, ни противоречий своего героя, но и не превращает книгу в разоблачение. Особенно ценны итоговые размышления, в которых Гулыга, уже свободный от советской цензуры, честно признаёт, что в первом издании 1970 года был вынужден снабжать некоторые цитаты «целой системой оговорок», а теперь может сказать прямо, что думал тогда и думает сейчас: «Любое массовое движение нуждается в мифе, а гегелевские конструкции гибких понятий — благодатная для них почва — и для мифа о классовой борьбе, и для мифа о расовом превосходстве». Эта честность придаёт книге особую ценность.

Вместе с тем книга вызывает и ряд критических замечаний. Изложение философии Гегеля, при всей ясности, неизбежно остаётся схематичным: в небольшой по объёму книге невозможно передать всю сложность «Феноменологии духа» или «Науки логики», и читатель, не знакомый с философией, может получить лишь самое общее представление. Некоторые главы перегружены цитатами и философской терминологией, а биографическая линия временами прерывается надолго. Влияние Гегеля на богословие изложено сжато: автор упоминает «Жизнь Иисуса» Давида Штрауса, вышедшую через четыре года после смерти философа и объявившую евангельские сообщения недостоверными, и правое крыло школы, стремившееся истолковать учение Гегеля «в духе протестантской ортодоксии» и рассуждавшее «вместо триады» о Святой Троице, но эти важнейшие для истории богословия сюжеты заслуживали бы более подробного рассмотрения. Встречаются и мелкие неточности. Так, приводя слова, которыми Гегель характеризовал смену философских систем, — «Смотри, ноги тех, которые тебя вынесут, стоят уже за дверью», — автор называет их словами апостола Петра, сказанными Анании, тогда как в книге Деяний эти слова обращены к его жене Сапфире (Деян 5:9). Наконец, советское происхождение книги ощущается в некоторых формулировках, где марксистская оценка Гегеля как предшественника диалектического материализма ещё сохраняет определяющее значение.

С христианской точки зрения книга ставит ряд важнейших вопросов. Прежде всего, это вопрос об отношении философии и веры. Гегель утверждал, что «религия и философия совпадают», но, как точно замечает Гулыга, «последнее слово всё же остаётся за философией»: религия даёт истину в форме «представления», философия — в форме понятия. Это означает, что Откровение подчинено разуму, а вера — лишь низшая ступень знания. Евангельское богословие не может принять такую иерархию. Писание утверждает, что «мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией» и что «благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих» (1 Кор 1:21). Вера — не предварительная, «образная» форма философского знания, а доверие живому Богу, открывшему Себя во Христе. Сам Гулыга показывает, к чему привело отождествление религии с философией: «Вставал вопрос: кто кого поглотит в этом отождествлении?» История гегельянства ответила на этот вопрос: левые гегельянцы растворили религию в философии, а затем философия превратилась в атеизм Фейербаха и материализм Маркса.

Особенно показателен эпиграф к десятой главе — слова самого Гегеля: «Христос умер за наши грехи так давно, что скоро это станет неправдой». В этих словах, сказанных, возможно, с иронией, выражена вся опасность исторического релятивизма, для которого истина есть лишь момент развития духа, преходящий и «снимаемый» следующим этапом. Для христианина смерть Христа за грехи мира — не преходящая истина определённой эпохи, а событие, совершённое «однажды навсегда» (Евр 9:26–28), сила которого не ослабевает со временем. «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр 13:8). Гегелевская диалектика, в которой всякая истина неизбежно переходит в свою противоположность, оказывается несовместимой с вечной истиной Евангелия. Гулыга не делает этого вывода, но приводимый им материал ясно показывает, почему наследники Гегеля так быстро пришли к отрицанию христианства.

Второй важный вопрос — ранние богословские работы Гегеля, особенно «Жизнь Иисуса», где молодой философ, по словам Гулыги, вкладывает «в уста Христа нечто вроде кантовского категорического императива». Здесь уже намечен путь, по которому пойдёт либеральная теология XIX века: Христос превращается в учителя морали, Евангелие — в этическое учение, а всё сверхъестественное — в позднейшие наслоения. Гегель отличал учение Христа от «позитивной» религии Церкви, видя в последней омертвление живой веры. В этой критике есть доля правды, хорошо знакомая евангельским христианам: внешняя обрядовость и государственная церковность действительно могут подменить живую веру. Однако Гегель предлагал не возвращение к Писанию и живому Христу, а замену веры разумом. Протестантский принцип «только Писание» был в его системе вытеснен принципом «только разум», и это стало одним из корней кризиса протестантской теологии в последующие два столетия.

Третий вопрос связан с гегелевским учением о государстве. Афоризм «что разумно, то действительно» и представление о государстве как воплощении разума, по словам самого Гулыги, были восприняты как апология прусской монархии, а впоследствии стали почвой для мифов XX века. Особенно сильна мысль автора о том, что в Сталинградской битве, по выражению одного западного журналиста, «сошлись две гегелевские школы», и что «Гитлер и Сталин Гегеля не знали, но благосклонно взирали на то, что их приспешники клялись его именем». Для христианского читателя здесь открывается важная истина: обожествление государства или исторического процесса неизбежно ведёт к тирании. Писание учит подчиняться властям (Рим 13:1), но никогда не ставит государство на место Бога. Когда государство требует абсолютной преданности, христиане вспоминают слова апостолов: «Должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» (Деян 5:29). Гегелевское «шествие Бога в мире» в виде государства оказалось, как показал XX век, шествием к катастрофе.

С этим связан и вопрос о смысле истории. Гегель, как показывает Гулыга, видел во всемирной истории разумный процесс, в котором «мировой дух» использует страсти людей и великих личностей, вроде Наполеона, для достижения своих целей. Сам Наполеон в разговоре с Гёте заявил: «Политика — вот судьба». Между этими двумя взглядами есть внутреннее родство: история становится высшей инстанцией, оправдывающей всё, что в ней совершается. Библейское понимание истории иное. Бог действительно управляет историей и может обратить даже зло во благо, как сказал Иосиф своим братьям: «вы умышляли против меня зло, но Бог обратил это в добро» (Быт 50:20). Но это не снимает с людей ответственности за зло и не превращает успех в доказательство правоты. Суд над историей принадлежит не самой истории, а Богу, и последнее слово в ней скажет не «мировой дух», а Тот, Кто придёт судить живых и мёртвых. Гегелевская формула «всемирная история есть всемирный суд» без этого корректива становится оправданием силы.

Четвёртый вопрос — о самой идее абсолютной системы. Гегель, по словам Гулыги, видел в своей философии «последнюю остановку» на пути самопознания духа, «абсолютный конечный пункт». Такая претензия свойственна многим человеческим системам, стремящимся объяснить всё. Библия напоминает о пределах человеческого познания: «Мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится» (1 Кор 13:9–10). Сам Гегель, приводя слова апостола о «ногах тех, которые тебя вынесут», признавал, что каждая система будет вытеснена следующей, но, как замечает автор, «для себя, видимо, делал исключение». История подтвердила библейскую мудрость: «Слово Господа пребывает вовек» (1 Пет 1:25), а системы философов сменяют друг друга.

Стоит обратить внимание и на человеческую сторону жизни философа, которую Гулыга показывает без прикрас. Гегель, создавший учение о всеобъемлющем Духе, примиряющем все противоречия, оставил без помощи ближайшего друга юности, впавшего в безумие, и, как пишет автор, «ни разу не навестил его». Он стал отцом внебрачного сына и, хотя не отказался от него, поспешил покинуть Йену, понимая, что в маленьком городе такая новость надолго займёт умы обывателей. Эти подробности не умаляют интеллектуального величия Гегеля, но напоминают о той истине, которую апостол Павел выразил с предельной ясностью: «Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто» (1 Кор 13:2). Христианство никогда не измеряло величие человека масштабом его мысли; оно измеряет его верностью и любовью. Система, вместившая в себя весь мир, не вместила одного больного друга — в этом есть горький урок для всех, кто занимается богословием и философией.

Не менее поучительна история Людвига Фейербаха, которого Гулыга представляет как одного из самых восторженных слушателей Гегеля, называвшего учителя своим «вторым отцом». Именно этот ученик, по словам автора, уже в первом письме к Гегелю высказал мысль, что христианство не является абсолютной религией, а затем стал автором «Сущности христианства», где Бог объявлялся лишь проекцией человеческой сущности. Для евангельского читателя эта траектория — от философии, ставящей разум выше Откровения, к прямому атеизму — служит серьёзным предупреждением. Апостол призывает: «Смотрите, братия, чтобы кто не увлёк вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу» (Кол 2:8). Речь идёт не об отказе от мышления, а о том, чтобы мышление оставалось подчинённым Христу и Его слову.

Наконец, интересна оценка Гулыгой роли Ивана Ильина, «подлинного знатока и почитателя Гегеля», который видел в гегелевской философии «учение о конкретности Бога и человека» и стремился прочитать её в христианском ключе. Это напоминает, что наследие Гегеля неоднозначно: его диалектика, его чувство истории, его понимание Бога как живого Духа, раскрывающегося в мире, вдохновляли не только атеистов, но и христианских мыслителей. Евангельский читатель может признать ценность гегелевских прозрений — например, его критики сентиментальной религии чувства, иронически выраженной в образе собаки, «лучшего христианина» по Шлейермахеру, — и вместе с тем видеть опасность системы, ставящей разум выше Откровения.

В целом книга Арсения Гулыги — ясное, увлекательное и честное введение в жизнь и мысль Гегеля, которое по праву считается одной из лучших популярных книг о немецком философе на русском языке. Её стоит прочитать каждому, кто хочет понять истоки европейской философии XIX–XX веков и тех идеологий, которые определили трагическую историю прошлого столетия. Для христианского читателя она станет и предостережением, и поводом к размышлению о том, что ни одна человеческая система не может заменить живого Слова Божия и что истина, явленная во Христе, не «снимается» историей, но судит её.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!