Поиск
Настройки
Тема

Гулыга - Творцы русской идеи

Гулыга - Творцы русской идеи
Это обзор книги «Гулыга - Творцы русской идеи» Перейти к книге

Книга Арсения Гулыги «Творцы русской идеи», вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2006 году, через десять лет после смерти автора, необычна для этой серии. Это не биография одного человека, а коллективный портрет нескольких поколений русских мыслителей, объединённых общей темой, и одновременно философское эссе, в котором автор высказывает собственный взгляд на судьбу России, её культуру и её место в мире. В аннотации сказано, что книга «не укладывается в привычные рамки биографического издания» и в значительной мере является «глубоким самостоятельным исследованием русской идеи, культуры, ценностей и смысла человеческой жизни, исторической судьбы России». Предваряющий книгу очерк И. С. Андреевой рассказывает о самом авторе: германисте с мировым именем, родившемся в 1921 году в Чехословакии, «не там и не в то время», что, по её словам, «стало в дальнейшем причиной многих невзгод»; учёном, которого советские блюстители марксизма упрекали в отступлениях от доктрины, а на Западе воспринимали как марксиста; человеке, бывшем долгие годы «невыездным». Андреева рассказывает и о том, что статья Гулыги «Русский вопрос» вызвала обвинения в шовинизме и даже в антисемитизме, на что автор отвечал, что «выйти из сегодняшнего кризиса можно только на путях национального сознания, это не национализм и тем более не шовинизм». Главная задача книги — показать, что русская идея не является ни мифом, ни идеологическим конструктом, а представляет собой живую традицию мысли, способную ответить на вызовы «постсовременности».

Метод Гулыги сочетает теоретическое рассуждение с историко-философскими портретами. Первые три главы посвящены общим проблемам — понятию постсовременности, культуре, ценностям и смыслу жизни, «формуле русской культуры». Затем следуют шестнадцать глав-портретов, каждая из которых посвящена одному мыслителю или группе мыслителей, и послесловие, где автор подводит итог и высказывает собственную программу. Гулыга пишет живо, с полемическим задором, часто опираясь на личные воспоминания и свидетельства, щедро цитирует своих героев и вступает с ними в диалог. В «Предварительном замечании» и первой главе он определяет круг «создателей и носителей русской идеи»: «Главные носители русской идеи — Достоевский, Соловьёв, Фёдоров. Их предшественники — Карамзин, Хомяков. Их последователи — Розанов, Бердяев, Булгаков, Франк, Лосский, Карсавин, Ильин, Вышеславцев, Флоренский, Лосев». Необычно включение в этот ряд Карамзина: Гулыга убеждён, что автор «Истории государства Российского» сыграл в подготовке русской идеи «не меньшую роль, чем Хомяков», ибо «нравственный пафос русской мысли идёт от Карамзина».

Первая глава, «Русская идея как постсовременная проблема», начинается с размышления о кризисе современности. Человечество, пишет Гулыга, «оказалось перед всеобщей катастрофой — ядерной, экологической, демографической. Тень апокалипсиса легла на землю». Знамение времени — «релятивизм во всём, и прежде всего релятивизм ценностей». Автор соглашается с тем, что постсовременность обычно толкуют как углубление кризиса, но хочет дополнить это толкование: постсовременность может стать и возвращением к утраченным ценностям. Важнейшим понятием русской идеи Гулыга называет соборность — «зерно русской идеи, центральное понятие русской философии, слово, не поддающееся переводу на другие языки». Он объясняет его через образ храма: «В храм Божий приходят все вместе, следуют общему ритуалу, но каждый остаётся самим собой, возносит к Превышнему свою персональную молитву, держит ответ перед ним за свои поступки». Здесь же автор говорит об «антиномизме и максимализме русского характера», о его «устремлённости к крайнему и предельному», приводя слова Бердяева и известные стихи: «Коль любить, так без рассудку, коль грозить, так не на шутку».

Вторая глава, «Уточнение понятий», посвящена определению культуры, ценностей и смысла жизни. Гулыга различает широкое понимание культуры как всего созданного рукой и духом человека, «второй природы», и узкое, ценностное понимание, в котором культура — это не всё сделанное человеком, а лишь то, что сделано хорошо, в соответствии с высшими идеалами. Третья глава, «Формула русской культуры», вызывающе обращается к знаменитой триаде министра просвещения С. С. Уварова — «православие, самодержавие, народность». Гулыга с иронией вспоминает, как довоенным студентам философского факультета внушали, что Уваров был «ретроградом и мракобесом», а студенты в перерывах распевали: «Материя первична, сознание вторично, а если нам прикажут, то всё наоборот». Автор предлагает переосмыслить эту формулу, видя в ней выражение глубинных основ русской культуры. Особенно подробно он рассуждает о народности, опираясь на Аполлона Григорьева, для которого народ — «собирательное лицо, слагающееся из черт всех слоёв общества», и на пушкинскую речь Достоевского о «всемирной отзывчивости» русского человека.

Четвёртая глава, «„Я видел истину“», посвящена Достоевскому. Гулыга начинает её с иронической записи писателя: «Что такое философ? Слово „философ“ у нас на Руси есть слово бранное и означает: дурак». Он показывает, что Достоевский, не учившийся в университете, пройдя через каторгу, вернулся «не сломленным, а преображённым корифеем прозы и религиозной мысли», и что его романы стали философией в художественной форме. Название главы взято из рассказа «Сон смешного человека», герой которого во сне увидел истину и стал горячим проповедником открывшегося ему идеала. Гулыга подробно пересказывает этот рассказ: «заурядный прогрессист-нигилист, разуверившийся во всём», решает покончить с собой, засыпает перед заряженным пистолетом и видит во сне, как пускает пулю прямо в сердце, — что, по словам автора, для Достоевского означает «гибель самого сокровенного в человеке», — как его хоронят и как в могиле он «запросился у высшей силы на волю». Пробудившись, он становится проповедником истины и любви. Для Гулыги этот рассказ — ключ ко всей русской идее: Достоевский был убеждён, что «наше земное существование не только царство зла и насилия» и что посюстороннюю жизнь можно преобразить. Пятая глава, «Смысл любви», посвящена Владимиру Соловьёву, «первому русскому профессиональному философу, значение которого вышло за пределы России». Автор рассказывает о его жизни, о теории всеединства, о его учении о любви как преодолении эгоизма и о мистических исканиях: Гулыга не скрывает, что молодой Соловьёв в Британском музее, «забывая обедать», сидел над книгами о каббале и писал молитвы к Софии.

Шестая глава, «Сильнее смерти», посвящена Николаю Фёдорову, которого Гулыга называет «самым дерзновенным утопистом всех времён и народов». Фёдоров мечтал «не только о достижении бессмертия, более того — о возвращении к жизни ушедших поколений; не о воскресении, как это предсказано в Священном Писании, а о воскрешении средствами науки, разумом человека». Автор рассказывает об идее «общего дела» — борьбы со смертью как задачи объединённого человечества, — о том, что Соловьёв в письме называл Фёдорова «своим учителем и отцом духовным», и о встрече двух мыслителей со Львом Толстым, запечатлённой на единственном прижизненном изображении Фёдорова — рисунке Леонида Пастернака. Седьмая глава, «Религиозный натурализм», посвящена Василию Розанову, который, по словам автора, «стоит особняком»: он «чувствовал приближение „конца истории“ и страшился его», о нём говорили, что «он едва верил в православного Бога», но именно он «с удивительной полнотой подметил трагические стороны бытия русского народа» и его «мельчайшей частицы» — семьи. Восьмая глава, «Эсхатологическая этика», рисует портрет Николая Бердяева, «вдохновенного мастера слова», выступившего как «глубокий философский интерпретатор православия», а девятая, «От марксизма к идеализму», — Сергея Булгакова, сына священника из города Ливны Орловской губернии, пришедшего к марксизму, «вырвавшись из-под влияния отца», а затем вернувшегося к вере, чей путь Гулыга делит на марксистский, религиозно-философский и богословский периоды, причём последний, по словам автора, был «не ортодоксальный, повлёкший за собой обвинение в ереси».

Десятая глава, «От Ницше к Христу», открывается выразительным рассказом о «философском пароходе» 1922 года, увозившем из России интеллектуальную элиту страны: немцы, по словам автора, острили о «корабле дураков XX века», а Гулыга видит в этой высылке перевёрнутый сюжет «Корабля дураков» Себастиана Бранта — на этот раз правители «собрали самых мудрых людей и отправили их морем вон из страны». Глава посвящена Семёну Франку и его пути от увлечения Ницше к христианской философии. Одиннадцатая глава, «Добро как абсолют», рассказывает о Николае Лосском, которого современники считали «наиболее значительным представителем русской философии», а двенадцатая, «Русский эрос», — о Борисе Вышеславцеве, «артисте-эпикурейце» мысли, который выступал на заседаниях Религиозно-философского общества «в элегантной визитке» и говорил так, будто держал перед собой «букет мыслей». Тринадцатая глава, «Путь к очевидности», посвящена Ивану Ильину, первой опубликованной работой которого была резкая рецензия на книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Гулыга с явным удовольствием цитирует финал этой рецензии, вышедшей в «Русских ведомостях» в 1909 году: «литературная развязность и некорректность доходят здесь поистине до геркулесовых столбов и иногда переходят в прямое издевательство». Рассказывая об Ильине, автор особенно подчёркивает его понимание русской идеи как программы национального возрождения, на которое он затем будет опираться в собственном послесловии.

Четырнадцатая глава, «На границе поэзии и науки», рисует портрет Павла Флоренского — «выдающегося математика, философа, богослова, искусствоведа, прозаика, инженера, лингвиста», «русского Леонардо да Винчи», который, выросший «в обстановке религиозного индифферентизма», пришёл к вере и священству и «безвинно погиб в сталинском застенке». Пятнадцатая глава, «Время и вечность», посвящена историку-медиевисту Льву Карсавину, обратившемуся к философии, который начинает свой этюд «Восток, Запад и русская идея» с иронической немецкой поговорки «Кто не способен ни на что путное, занимается методологией», подшучивая над самим собой, а шестнадцатая, «Абсолютная мифология», — Алексею Лосеву, «последнему из могикан» русского религиозно-философского ренессанса, скончавшемуся 24 мая 1988 года, в день святых Кирилла и Мефодия. Особый интерес представляют приводимые автором материалы следственного дела Лосева, из которых видно, что философ и его жена исповедовали имяславие — учение, утверждавшее, что имя Божие есть Сам Бог, — и что Лосев видел в своей «Философии имени» теоретическое обоснование этого движения. Жена философа на допросе заявила: «По своим религиозным взглядам Алексей Фёдорович Лосев и я исповедуем имяславие, которое является наиболее совершенной формой выражения сущности православия». Гулыга описывает его похороны так, как может описать лишь очевидец: распахнутые двери старого дома в Калошином переулке, лестницу, запруженную людьми, «заупокойный речитатив священника». Автор напоминает о трагической судьбе всего поколения: Шпет и Флоренский были расстреляны, Лосев прошёл через тюрьмы и лагеря и был вынужден молчать до смерти Сталина, другие были высланы или умерли в годы революции.

Послесловие состоит из трёх частей. В первой, «Спасёт ли мир красота?», Гулыга оспаривает расхожее толкование знаменитого афоризма, напоминая, что вера в спасительную роль красоты — достояние века Просвещения, Канта и Шиллера. Ссылаясь на роман Германа Гессе «Игра в бисер», он показывает, что «даже самая высокая игра (красота как таковая) не может дать удовлетворения человеку, не может „спасти“ его. Нужны иные устои». И делает вывод: «Мир спасёт не красота сама по себе и тем более не сила, а любовь. „Бог есть любовь“. Поэтому „христианство спасает мир и одно только может спасти“ — таково кредо Достоевского». Во второй части, «Космическая ответственность духа», автор, вспоминая пушкинское «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?», говорит о смысле жизни личности, которая «не должна исчезнуть», и о любви «как космическом чувстве», связывая идеи русских мыслителей с Тейяром де Шарденом. Третья часть, «Новая Русь на древних устоях», представляет собой политический манифест: автор пишет, что «родина в беде», что Россия, как и в Смутное время, «ввергнута в смуту», и что «только силою национального единства и соборного согласия» она может выздороветь. Книга завершается словами: «Православная религия — стержень русской культуры… Русская идея укоренена в православии, но говорит философским языком… Таков путь нашей надежды, надежды на возвращение к духовным истокам».

Книга адресована читателям, интересующимся историей русской философии и культуры, студентам гуманитарных факультетов, преподавателям философии и истории. Она может служить хорошим введением в мир русской религиозной философии, поскольку каждая глава даёт сжатый, но содержательный портрет мыслителя и его основных идей. Для студентов богословия и пасторов, служащих в России, Украине и странах постсоветского пространства, книга важна тем, что помогает понять интеллектуальный и духовный контекст, в котором живут и мыслят их соотечественники: идеи соборности, особого призвания народа, связи православия и национальной культуры до сих пор определяют общественное сознание. Евангельским служителям, нередко сталкивающимся с упрёком в «нерусскости» своей веры, книга покажет, откуда берёт начало представление о православии как непременной части национальной идентичности, и поможет вести об этом диалог.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего, это широта охвата и глубокое знание материала: Гулыга, крупный историк философии, свободно владеет и русской, и европейской традицией и постоянно сопоставляет их. Портреты мыслителей написаны живо, с вниманием к их судьбам, характерам и драмам. Автор смело ставит вопросы, которые в советское время были под запретом, и говорит о вере, Боге, бессмертии без идеологических оговорок. Особенно ценны страницы, посвящённые трагической судьбе русской мысли в XX веке: высылке философов, гибели Флоренского и Шпета, многолетнему молчанию Лосева. Важно и то, что Гулыга не ограничивается пересказом, а вступает в диалог со своими героями, спорит с ними, оценивает их идеи с точки зрения сегодняшнего дня. Его вывод о том, что мир спасёт не красота сама по себе, а любовь, и что «христианство спасает мир и одно только может спасти», звучит как исповедание веры человека, прошедшего долгий путь от марксизма к христианству.

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные критические замечания. Главное из них касается послесловия «Новая Русь на древних устоях», где философское рассуждение уступает место политической публицистике. Автор пишет о «мнимых русских», которые «говорят и пишут по-русски, а мыслят и ведут себя, как враги России», о жизни «как в условиях оккупации», перечисляет территории, которые, по его мнению, принадлежат России, включая «Новороссию» и «Червонную Русь», и объявляет «все территориальные акты коммунистов и посткоммунистов, искромсавшие Россию», «незаконными и недействительными». Эти страницы, написанные в 1990-е годы, сегодня читаются особенно тревожно. Они показывают, как легко философия национального призвания может перейти в политическую программу, отрицающую суверенитет соседних народов, и как опасно соединение веры с территориальными притязаниями. Гулыга, правда, оговаривается, что «Россия — не националистическое и не нацистское государство» и что «все нации равны», но общий тон этих страниц противоречит провозглашённым им же идеалам всемирной отзывчивости и любви. Украинский или белорусский читатель, которому автор отказывает в отдельной национальной судьбе, причисляя Малороссию и Белоруссию к единому русскому народу, не сможет принять такой подход.

Второе замечание касается отбора мыслителей и оценок. Гулыга отбирает лишь тех, кто вписывается в его понимание русской идеи, оставляя в стороне западников, либералов, а также религиозных мыслителей иных традиций. Его отношение к «оседлым» оппонентам, будь то советские марксисты или современные либералы, порой пристрастно. Некоторые портреты, например Розанова или Карсавина, сжаты до схемы, а сложные богословские вопросы — софиология Соловьёва и Булгакова, «общее дело» Фёдорова — изложены скорее восторженно, чем критически.

С евангельской точки зрения книга ставит ряд важнейших вопросов. Прежде всего, это вопрос об отношении веры и национальной идентичности. Гулыга утверждает, что «православная религия — стержень русской культуры», что «истинно русский человек, даже атеист… тянется к национальным святыням, а следовательно, и к православию». Евангельский христианин уважает историческое значение православия для русской культуры, но не может согласиться с тем, что вера определяется национальностью. Новый Завет говорит о Церкви, в которой «нет ни Еллина, ни Иудея» (Кол 3:11), и о спасении, которое приходит не через принадлежность к народу или традиции, а через личную веру во Христа (Ин 1:12–13). Когда вера становится прежде всего «национальной святыней», к которой тянется «даже атеист», она рискует превратиться в культурную идентичность, лишённую живого общения с Богом. История русских евангельских христиан, баптистов и других протестантов, нередко гонимых именно как «нерусских», показывает, к каким последствиям может привести отождествление веры с национальностью.

Второй вопрос — идея Фёдорова о «воскрешении» мёртвых средствами науки. Гулыга сам точно указывает на её главную особенность: Фёдоров мечтал «не о воскресении, как это предсказано в Священном Писании, а о воскрешении средствами науки, разумом человека». Для евангельского читателя здесь проходит принципиальная граница. Писание учит, что воскресение мёртвых — дело Бога, совершаемое силой Христа при Его втором пришествии: «Ибо Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдёт с неба, и мёртвые во Христе воскреснут прежде» (1 Фес 4:16). Проект «общего дела», при всём его нравственном пафосе, переносит на человека то, что принадлежит Богу, и в этом смысле родствен тем утопиям, которые XX век попытался воплотить в жизнь с катастрофическими последствиями. Не случайно сам Гулыга в послесловии признаёт крах «утопических проектов социальной гармонии через дисгармонию и насилие».

Третий вопрос — мистические и софиологические искания русских философов. Гулыга с симпатией рассказывает о Соловьёве, изучавшем каббалу и писавшем молитвы к «Пресвятой божественной Софии», о Булгакове, чьё богословие повлекло обвинение в ереси, о «Русском эросе» Вышеславцева, о «религиозном натурализме» Розанова. Евангельский читатель увидит в этих исканиях и искреннюю жажду Бога, и опасность смешения христианства с гностическими и мистическими спекуляциями. Апостол предостерегает от «баснословия и родословий бесконечных, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере» (1 Тим 1:4). Русская религиозная философия дала много глубоких прозрений, но её нельзя некритически принимать как выражение библейской веры; её нужно проверять Писанием.

С этим связан и вопрос о «космической ответственности духа», которому посвящена вторая часть послесловия. Гулыга, опираясь на русских мыслителей и на Тейяра де Шардена, пишет о любви «как космическом чувстве», о человеке как «участнике космического созидательного процесса» и о «преображении человечества, восхождении на новую ступень бытия». В этих словах слышится искренняя надежда и нравственная серьёзность: автор призывает перестать «разжигать ненависть во имя узких эгоистических интересов — классовых, расовых и любых других». Евангельский читатель согласится с этим призывом, но напомнит, что преображение мира, о котором говорит Писание, — не результат эволюции человеческого духа, а дело Бога, Который в конце времён сотворит «новое небо и новую землю» (Откр 21:1). Христианская надежда направлена не на постепенное восхождение человечества к совершенству, а на пришествие Христа, Который «уничижённое тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его» (Флп 3:21). Без этого различения космический оптимизм рискует стать ещё одной утопией, подобной тем, крах которых автор сам констатирует.

Немаловажно и то, что Гулыга определяет русскую религиозную мысль как «философию любви». «Христианство возвело любовь в божественный принцип; русская религиозная мысль обращена не столько к мысли, сколько к „сердцу“», — пишет он, ссылаясь на слова Соловьёва о том, что смысл любви — «рождение нового человека», которое следует понимать и как преображение человека, и как рождение ребёнка в браке, являющемся таинством. Евангельский читатель с радостью услышит здесь отзвук новозаветного учения о новом рождении: «если кто во Христе, тот новая тварь» (2 Кор 5:17). Однако он заметит и важное различие. В Новом Завете новое рождение совершается не силой человеческой любви, а действием Духа Святого через веру в Евангелие (Ин 3:5–8; 1 Пет 1:23), а любовь, о которой говорит апостол, — это прежде всего любовь Бога к грешникам, явленная на кресте: «Не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши» (1 Ин 4:10). Русская философия любви, при всей её глубине, часто начинала с человеческого чувства, восходя к Божественному; Евангелие начинает с Божественной благодати, нисходящей к человеку.

Четвёртый вопрос — о соборности. Определение, которое даёт Гулыга, — общее собрание, в котором каждый «остаётся самим собой» и «держит ответ» перед Богом за свои поступки, — близко к новозаветному образу Церкви как Тела, где много членов, но одно тело (1 Кор 12:12–27). Это понятие может стать мостом для диалога между традициями: евангельские общины, придающие большое значение общинной жизни и личной ответственности каждого верующего, найдут в нём много созвучного. Важно лишь, чтобы соборность понималась как единство во Христе, а не как растворение личности в национальном коллективе или подчинение государственной идее.

Отдельного размышления заслуживает судьба имяславия, о котором рассказывается в главе о Лосеве. Для евангельского читателя почитание имени Божия — глубоко библейская тема: «Да святится имя Твоё» (Мф 6:9), «всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся» (Рим 10:13). Однако утверждение, что имя Божие есть Сам Бог, переносит библейское благоговение перед именем в область мистических спекуляций и было отвергнуто большинством православных богословов. Книга Гулыги, при всём уважении к Лосеву, не помогает читателю разобраться в сути этого спора, а между тем именно на таких примерах видно, как русская религиозная философия, стремясь к глубине, нередко уходила от ясного свидетельства Писания. Евангельская традиция, настаивающая на авторитете Библии как высшего мерила веры и жизни, может предложить здесь трезвый противовес: благоговение перед именем Господа выражается прежде всего в послушании Его слову и в жизни, достойной этого имени.

Важна для христианского читателя и та трагическая страница, которую Гулыга вписывает в свою книгу почти мимоходом: высылка философов в 1922 году, расстрелы, лагеря, многолетнее молчание. Автор напоминает, что Шпет и Флоренский были расстреляны, Лосев прошёл через тюрьмы и лагеря, Бердяев, Франк, Лосский, Вышеславцев, Карсавин оказались в изгнании. Эта судьба русских религиозных мыслителей была частью общей судьбы христиан в Советском Союзе, к которым принадлежали и тысячи евангельских верующих, сидевших в тех же лагерях. Общая память о гонениях может стать основанием для взаимного уважения христиан разных традиций, которое так необходимо сегодня, когда вопросы веры вновь оказываются в центре политических споров.

Наконец, следует отметить вывод, к которому приходит Гулыга в послесловии: мир спасает не красота и не сила, а любовь, ибо «Бог есть любовь» (1 Ин 4:8), и только христианство может спасти мир. Это свидетельство человека, прошедшего путь от советского марксизма к христианской вере, заслуживает глубокого уважения. Однако евангельский читатель уточнит: мир спасает не христианство как культурная традиция и не «русская идея», а Сам Христос, «ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян 4:12). Надежда России, как и любого другого народа, не в возвращении к «древним устоям» и не в национальном сплочении, а в покаянии и вере, к которым призывает Евангелие все народы без различия.

В целом книга Арсения Гулыги — содержательное, яркое и глубоко личное введение в мир русской религиозной философии, которое стоит прочитать каждому, кто хочет понять духовные искания России XIX–XX веков. Её следует читать критически, особенно последние страницы, где философия уступает место политической публицистике, требующей трезвой оценки. Христианскому читателю она даст богатый материал для размышления о вере и культуре, о национальном и вселенском, о человеческих проектах спасения мира и о единственном Спасителе, Который один может преобразить и человека, и народ.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!