Хардт - Империя

«Империя» Майкла Хардта и Антонио Негри принадлежит к числу наиболее значительных произведений радикальной политической философии рубежа XX–XXI веков. Опубликованная в 2000 году, книга представляет собой масштабную попытку концептуального осмысления глобального капитализма после окончания холодной войны, распада советской системы и ускорения международной экономической интеграции. Авторы стремятся доказать, что современный мир переживает не просто расширение капиталистических отношений, но фундаментальное преобразование самой природы политического суверенитета. Национальные государства продолжают существовать, однако их власть всё в большей степени включается в транснациональные механизмы управления. Возникающий глобальный порядок Хардт и Негри называют Империей, подчёркивая, что речь идёт не о восстановлении традиционных имперских государств и не о простом продолжении колониального империализма, а о качественно новой форме организации мирового господства.

Интеллектуальная программа исследования формируется на пересечении марксистской политической экономии, европейской философии Нового времени, постструктурализма, политической социологии и критической теории глобализации. Центральное значение имеют идеи Карла Маркса о капиталистическом накоплении и классовой борьбе, философия имманентности Бенедикта Спинозы, теория политической власти Никколо Макиавелли, исследования дисциплинарных механизмов Мишеля Фуко и концепции желания, производства и социальных сетей Жиля Делеза и Феликса Гваттари. Особенно заметно влияние итальянского автономистского марксизма, в рамках которого рабочий класс и другие эксплуатируемые группы рассматриваются не только как объекты капиталистического господства, но и как активные силы, определяющие направление исторических преобразований. В результате авторы предлагают не завершённую модель мировой политической системы, а исследовательскую перспективу, объединяющую анализ современных форм власти с поиском возможностей её преодоления.

Исторический контекст возникновения книги существенно влияет на характер авторских выводов. Исследование было начато после войны в Персидском заливе и завершено накануне войны в Косове. Между этими событиями произошли глубокие изменения международного порядка: завершилась конфронтация двух сверхдержав, значительно расширились возможности транснационального капитала, усилилось влияние международных экономических организаций, получили распространение цифровые коммуникационные технологии. Многие исследователи интерпретировали происходящее как утверждение американского мирового лидерства. Хардт и Негри, напротив, считают подобное объяснение недостаточным. По их мнению, Соединённые Штаты занимают привилегированное положение в новой системе, однако не являются её единственным источником или абсолютным центром. Империя представляет собой более сложное устройство, включающее различные государства, корпорации и институты, объединённые общей логикой капиталистического управления.

Уже в предисловии авторы формулируют основополагающее положение: «У нас на глазах Империя обретает плоть». Эта фраза обозначает исходную методологическую установку всей работы. Империя рассматривается не как гипотетическое образование далёкого будущего, а как исторический процесс, элементы которого уже обнаруживаются в политической, экономической и культурной жизни. Авторы полемизируют с представлением, согласно которому глобализация означает исчезновение политического суверенитета под воздействием свободного рынка. Они признают ослабление некоторых традиционных полномочий национальных государств, но утверждают, что суверенитет не исчезает, а преобразуется. Его функции перераспределяются между национальными и наднациональными структурами, формирующими новую систему глобального регулирования.

Принципиальное значение имеет различение империализма и Империи. Империализм представлял собой историческую систему, в которой европейские державы расширяли власть за пределы собственных территорий, создавая колониальные владения и устанавливая экономическую зависимость периферийных обществ. Его организация предполагала относительно определённые центры господства и границы между метрополиями и колониями. Империя, напротив, характеризуется отсутствием единого территориального центра, подвижностью границ и способностью включать в собственные отношения самые разнообразные политические и культурные образования. Она не обязательно уничтожает различия между обществами, но стремится управлять ими посредством гибких механизмов координации, классификации и контроля.

Это различение составляет одну из наиболее оригинальных сторон книги. Хардт и Негри предлагают отказаться от привычной картины мира, разделённого между несколькими конкурирующими империалистическими державами, и исследовать способы производства единого глобального порядка. Однако единство Империи не следует понимать как абсолютную однородность. Внутри неё сохраняются глубокие экономические неравенства, культурные различия и политические иерархии. Более того, эти различия становятся функциональными элементами глобального управления. Империя не столько уничтожает многообразие, сколько организует его в рамках общей системы производства, обмена и принуждения.

Первая часть исследования, «Политическое устройство настоящего», посвящена выявлению основных механизмов новой власти. В разделе «Мировой порядок» авторы начинают с анализа международного права и исторического развития наднациональных институтов. Их интересует вопрос о том, каким образом мировая система, формально состоящая из суверенных государств, приобретает способность производить обязательные нормы и применять принуждение в глобальном масштабе. Особое внимание уделяется Организации Объединённых Наций, которая рассматривается как переходная форма между традиционным международным порядком и возникающим имперским суверенитетом. ООН сохраняет принцип государственного представительства, но одновременно воплощает стремление к созданию нормативной системы, выходящей за пределы отдельных национальных юрисдикций.

Для объяснения этого противоречия Хардт и Негри обращаются к философии права Ханса Кельзена, теориям общественного договора Томаса Гоббса и Джона Локка, а также к европейской традиции представлений об универсальном политическом порядке. Кельзен стремился обосновать возможность мирового права, способного преодолеть произвольное господство отдельных государств. Однако авторы считают, что формальное построение универсального юридического порядка ещё не позволяет объяснить материальные силы, обеспечивающие его реальное функционирование. Международные организации могут создавать нормы, но действительность этих норм зависит от экономической мощи, политического влияния и способности применять принуждение.

Особенно важным становится исследование чрезвычайного положения и права на вмешательство. Хардт и Негри показывают, как международные политические действия всё чаще оправдываются необходимостью восстановления порядка, предотвращения гуманитарных катастроф и защиты универсальных моральных ценностей. В таких условиях чрезвычайные меры способны превращаться в устойчивые механизмы управления. Военное вмешательство получает характер полицейской операции, а применение силы обосновывается не только международными соглашениями, но и ссылками на защиту человечества, справедливости и мира. Авторы обращают внимание на опасность ситуации, когда определение универсальных ценностей фактически оказывается привилегией наиболее могущественных участников глобального порядка.

Эта критика не означает отрицания самой идеи международного права или необходимости защиты человеческого достоинства. Предметом исследования является противоречие между универсальными этическими притязаниями и конкретными механизмами политического принуждения. Имперская власть представляет собственные действия как реализацию всеобщих норм, однако осуществление этих норм зависит от неравного распределения ресурсов и возможностей. В результате граница между правом и силой становится менее определённой, а легитимность власти всё теснее связывается с её способностью обеспечивать функционирование существующего порядка.

В разделе «Биополитическое производство» анализ переносится с юридических институтов на материальные механизмы общественного воспроизводства. Авторы опираются на исследования Фуко, прежде всего на различение дисциплинарного общества и общества контроля. В дисциплинарном обществе управление поведением осуществляется преимущественно посредством относительно обособленных институтов: фабрики, школы, армии, больницы и тюрьмы. Они формируют определённые привычки, нормы и способы социального взаимодействия. Общество контроля характеризуется более глубоким распространением управленческих механизмов, которые выходят за пределы отдельных учреждений и пронизывают повседневную жизнь.

В новой системе власть воздействует не только на поступки людей, но и на условия формирования их желаний, потребностей, представлений и способов общения. Коммуникационные сети, информационные технологии, экономические институты и механизмы социального обеспечения становятся элементами сложной системы регулирования. Власть больше не может быть представлена исключительно как внешнее принуждение, исходящее от суверенного центра. Она действует внутри общественных отношений, участвуя в их постоянном воспроизводстве. Именно в этом смысле Хардт и Негри используют понятие биовласти, обозначающее управление жизнью общества в её экономическом, телесном, культурном и политическом измерениях.

Однако авторы не ограничиваются воспроизведением концепции Фуко. Они стремятся дополнить её марксистским анализом производства, полагая, что новая система власти не может быть понята без исследования тех социальных сил, которые создают общественную жизнь. Биополитическое производство означает, что экономическая деятельность всё теснее переплетается с созданием знаний, коммуникаций, эмоциональных отношений и различных форм человеческой субъективности. Общество производит не только материальные товары, но и способы совместного существования. Поэтому власть, стремящаяся контролировать производство, неизбежно распространяет своё воздействие на социальные отношения в целом.

Особая роль отводится транснациональным корпорациям. Они рассматриваются не просто как крупные экономические организации, контролирующие производство и торговлю, но и как силы, участвующие в структурировании мирового пространства. Корпорации распределяют капитал, технологии и рабочую силу, формируют международные производственные цепочки, влияют на характер занятости и способы потребления. Через эти процессы происходит не только экономическая интеграция, но и преобразование повседневной жизни. Индустрия коммуникаций дополняет данную систему, организуя информационные потоки и формируя представления о социальной реальности.

Раздел «Альтернативы внутри Империи» завершает первую часть переходом от анализа господства к проблеме сопротивления. Здесь возникает принципиальный для всей книги тезис: глобализация не только создаёт новые формы эксплуатации, но и формирует условия для возникновения новых общественных связей. Авторы отказываются рассматривать возвращение к прежней системе национальных суверенитетов как достаточную альтернативу Империи. По их мнению, освобождение не должно означать восстановление старых территориальных и политических разделений. Новые формы коллективной деятельности должны возникать внутри уже существующего глобального пространства, используя возможности международной коммуникации, кооперации и общественного взаимодействия.

Показательно, что сопротивление рассматривается здесь не исключительно как отрицание власти. Хардт и Негри подчеркивают производительный характер общественной активности: люди создают новые отношения, формы солидарности и способы организации совместной жизни. Поэтому политическое освобождение должно быть связано с развитием способности общества самостоятельно производить собственные институты. Эта идея подготавливает последующую концепцию контр-Империи — альтернативного глобального порядка, который возникает не посредством внешнего разрушения мировой системы, а благодаря преобразованию социальных отношений изнутри.

Вторая часть, «Переходы суверенитета», представляет собой историко-философскую реконструкцию происхождения современного политического порядка. Если первая часть описывает основные характеристики складывающейся Империи, то теперь Хардт и Негри обращаются к длительной истории европейской современности, стремясь выявить внутренние противоречия, которые подготовили её преобразование. Важнейшая особенность их подхода заключается в отказе рассматривать современность как единый и последовательный процесс становления рационального государства. Авторы различают две противоположные тенденции, сосуществовавшие с самого начала Нового времени: освободительную, основанную на признании творческой способности человеческой деятельности, и властную, стремившуюся подчинить эту способность устойчивым механизмам суверенного управления.

Раздел «Две Европы, две современности» начинается с обращения к интеллектуальным и социальным преобразованиям эпохи Возрождения. Хардт и Негри рассматривают становление новых научных представлений, изменение отношения к человеческой деятельности и постепенное разрушение средневековых иерархических моделей миропорядка. Особое значение приобретает понятие имманентности, предполагающее, что источник человеческой деятельности и политического творчества находится внутри самого общественного мира, а не в трансцендентной инстанции, возвышающейся над ним. В этой перспективе история современности первоначально предстаёт как история освобождения производительных и познавательных способностей человека.

Однако развитие имманентной философии сопровождалось формированием новых способов политического подчинения. Возникающее государство стремилось восстановить управляемость общественных отношений посредством концентрации власти и учреждения суверенного центра. Таким образом, современность оказывается внутренне противоречивой: она одновременно освобождает человеческую деятельность от прежних ограничений и создаёт новые аппараты её регулирования. Именно это противоречие позволяет авторам интерпретировать политическую историю Европы как борьбу между созидательной силой общества и механизмами её институционального ограничения.

Важное место занимает рассмотрение философии Гоббса, Декарта, Канта, Спинозы и других мыслителей, по-разному решавших проблему основания политического и познавательного порядка. Хардт и Негри не предлагают нейтральной истории философских школ. Их реконструкция подчинена задаче выявить две конкурирующие логики современности. Одна связывает общественное развитие с самостоятельной активностью людей, другая предполагает необходимость трансцендентного принципа, способного организовать эту активность. В результате история европейской философии рассматривается как составная часть истории политического господства и сопротивления ему.

Раздел «Суверенитет национального государства» показывает, каким образом это противоречие получило институциональное воплощение. Авторы исследуют становление представлений о государстве, нации и народе как основаниях политического единства. Национальное государство оказывается историческим способом организации общественного многообразия посредством единой идентичности. Власть представляется как выражение коллективной воли народа, однако сама эта воля получает институциональную форму, отделённую от непосредственной деятельности составляющих его людей.

Особое внимание уделяется превращению национальной идентичности в средство политической интеграции. Нация позволяет связать различные социальные группы общим историческим повествованием, культурной принадлежностью и представлением о коллективной судьбе. Вместе с тем подобное единство может скрывать реальные экономические противоречия и отношения господства. Авторы показывают, что национальное государство сыграло существенную роль в организации капиталистического производства, формировании внутреннего рынка и обеспечении дисциплины труда. Тем самым политический суверенитет оказывается тесно связанным с историческим развитием капитала.

Принципиальная особенность этой аргументации состоит в критике представления о государстве как естественном выражении общественной общности. Хардт и Негри рассматривают государственную власть как исторически сформировавшийся механизм, который одновременно организует и ограничивает социальную деятельность. Даже тогда, когда суверенитет провозглашается народным, между непосредственной активностью людей и централизованной политической властью сохраняется напряжение. Именно эта проблема становится одной из предпосылок последующего перехода к имперскому порядку.

В разделе «Диалектика колониального суверенитета» исследование приобретает глобальный масштаб. Авторы рассматривают европейский колониализм как существенную часть становления современности, а не как случайное отклонение от её универсалистских идеалов. Колониальное господство предполагает производство различий между метрополией и подчинёнными территориями, цивилизованным и нецивилизованным, европейским и неевропейским населением. Эти различия используются для обоснования политического подчинения, экономической эксплуатации и культурной иерархии.

Особенно важно рассмотрение расизма как исторически изменяющегося механизма организации власти. Колониальная система не просто опиралась на существовавшие различия, но и активно производила формы классификации населения, необходимые для закрепления господства. В этом смысле расовые и культурные иерархии рассматриваются во взаимосвязи с капиталистическими отношениями и политическим суверенитетом. Хардт и Негри обращаются к истории рабства, колониальной эксплуатации и национально-освободительных движений, показывая, что сопротивление подчинённых групп было внутренним фактором преобразования колониальной системы.

Важнейшим результатом этого анализа становится критика диалектики колониального освобождения. Национально-освободительные движения стремились преодолеть власть колониальных метрополий посредством создания независимых государств. Однако обретение политического суверенитета не обязательно означало прекращение экономической зависимости и социальных иерархий. Более того, новые национальные государства могли воспроизводить некоторые механизмы власти, характерные для прежнего колониального порядка. Поэтому освобождение, по мнению авторов, не может окончательно завершаться учреждением национального суверенитета.

Раздел «Симптомы перехода» посвящён культурным и интеллектуальным признакам кризиса современности. Хардт и Негри рассматривают постмодернистскую и постколониальную теории как формы критического осмысления прежнего порядка. Постмодернистская мысль подвергает сомнению универсальные идентичности, устойчивые противопоставления и централизованные системы знания. Постколониальная теория раскрывает способы формирования культурного господства и европейской исключительности. Авторы признают значимость этих исследований, но считают, что они не всегда способны объяснить новую структуру глобального капитализма.

Проблема заключается в том, что критика прежних механизмов власти может утратить эффективность, если сама власть уже преобразовала способы своего функционирования. Империя способна использовать культурную гибкость, разнообразие идентичностей и разрушение прежних границ в собственных целях. В отличие от колониального порядка, основанного на жёстком противопоставлении центра и периферии, глобальная система может управлять различиями посредством их постоянного включения и перераспределения. Таким образом, признание культурного многообразия ещё не означает освобождения от экономической и политической зависимости.

В разделе «Сетевая власть: суверенитет США и новая Империя» авторы обращаются к американской политической истории. Их интересует своеобразие американского конституционализма и его отличие от европейских моделей суверенитета. Через анализ республиканской традиции, федерализма и истории территориального расширения Соединённых Штатов они выявляют элементы сетевой организации власти. Американская политическая система рассматривается как историческая форма, способная сочетать распределение полномочий с постоянным расширением пространства политического и экономического влияния.

Вместе с тем Хардт и Негри не идеализируют американский конституционный опыт. Они показывают противоречие между республиканскими принципами свободы и историческими практиками рабства, территориальной экспансии и политического подчинения. Особое значение имеет исследование того, каким образом американская модель власти оказалась способной адаптироваться к новому глобальному порядку. Привилегированное положение США объясняется не исключительно военным превосходством, но и особенностями политической организации, финансовой системы и международного влияния.

Раздел «Имперский суверенитет» завершает историческую реконструкцию анализом новой логики господства. Авторы показывают, что Империя не просто заменяет одни государственные институты другими. Она преобразует сам способ организации политического пространства, в котором национальные, культурные и экономические различия постоянно включаются в единую систему управления. Важнейшую роль приобретают механизмы дифференциации, гибкой интеграции и административного регулирования. Власть стремится действовать не только посредством запретов и исключения, но и посредством организации различий внутри глобального порядка.

Особенно значимо обращение к расизму, культурной идентичности и управлению социальным разнообразием. Авторы противопоставляют жёсткие колониальные классификации более гибким механизмам постсовременного господства. Новая система не обязательно требует устранения культурных различий: напротив, она способна использовать их для распределения населения по различным экономическим и социальным позициям. Подобная постановка вопроса позволяет увидеть, что политическое признание многообразия само по себе не гарантирует преодоления эксплуатации.

Интермеццо «Контр-Империя» занимает особое место в композиции исследования. Оно соединяет философско-историческую реконструкцию суверенитета с последующим анализом капиталистического производства. Здесь авторы формулируют принципиальную установку: сопротивление глобальному господству должно исходить из реальных форм общественной жизни, существующих внутри Империи. Невозможно просто вернуться к состоянию, предшествовавшему глобализации. Новые возможности освобождения необходимо искать в самих процессах транснациональной кооперации, перемещения людей, обмена знаниями и изменения социальных отношений.

В интермеццо появляется также важная проблема политической субъективности. Хардт и Негри обращаются к способности людей отказываться от навязанных форм подчинения, перемещаться через установленные границы и создавать новые способы совместного существования. Политическая свобода связывается не только с разрушением аппаратов господства, но и с развитием созидательных возможностей общества. Поэтому контр-Империя не является простым отрицательным отражением существующей системы. Она предполагает принципиально иную организацию коллективной деятельности.

Третья часть книги, «Переходы производства», представляет собой политико-экономическое основание всей авторской концепции. Если вторая часть реконструировала исторические изменения суверенитета, то теперь исследование обращается к трансформации производственных отношений. Авторы стремятся показать, что новая форма политической власти соответствует определённому этапу капиталистического развития. Империя не может быть объяснена исключительно юридическими или культурными изменениями. Её становление связано с преобразованием труда, собственности, накопления капитала и способов организации общественного производства.

В разделе «Пределы империализма» Хардт и Негри возвращаются к классическим марксистским теориям капиталистической экспансии. Особое значение имеет анализ противоречий накопления капитала, необходимости расширения рынков и поиска новых пространств эксплуатации. Авторы обращаются к наследию Маркса, Розы Люксембург, Ленина и других исследователей империализма. Их интересует вопрос о том, почему капиталистическое производство постоянно стремится выходить за существующие пространственные и социальные пределы.

Классические теории империализма объясняли экспансию капитала необходимостью освоения новых территорий, рынков и источников рабочей силы. Однако Хардт и Негри считают, что глобализация существенно преобразует пространственную логику капиталистического развития. В условиях формирования мирового рынка капитал всё меньше сталкивается с территориями, полностью находящимися вне капиталистических отношений. Следовательно, экспансия приобретает не только внешний, но и внутренний характер: капитал стремится включать в процессы накопления новые сферы общественной жизни.

Раздел «Дисциплинарное регулирование» посвящён историческим механизмам организации капиталистического труда. Авторы рассматривают развитие фабричной дисциплины, социальных институтов и государственного регулирования производства. Особое внимание уделяется историческому становлению общества, в котором поведение людей всё глубже подчиняется требованиям производственной эффективности. Дисциплинарная организация предполагает распределение времени, пространства и человеческой деятельности по определённым правилам, обеспечивающим воспроизводство капиталистических отношений.

Однако анализ дисциплинарного общества не сводится к описанию всесилия капитала. В соответствии с автономистской марксистской традицией Хардт и Негри подчёркивают активную роль рабочего сопротивления. Изменения производственной организации рассматриваются не только как результат технического прогресса или управленческих решений, но и как реакция на борьбу трудящихся. Забастовки, социальные конфликты, требования повышения заработной платы и расширения прав оказывают непосредственное влияние на развитие капиталистических институтов. Таким образом, классовая борьба понимается как внутренняя движущая сила преобразования самого капитализма.

В разделе «Сопротивление, кризис, трансформация» эта логика получает дальнейшее развитие. Авторы исследуют кризисы индустриального капитализма и изменения социальной организации во второй половине XX века. Особое место занимает трансформация массового фабричного производства, сопровождавшаяся изменением характера трудовых конфликтов. Традиционные механизмы дисциплинарного контроля всё чаще сталкивались с требованиями автономии, гибкости и самостоятельности работников. В результате капитал был вынужден перестраивать производственные процессы и способы управления трудом.

Принципиальная особенность авторской интерпретации состоит в том, что сопротивление оказывается не внешней помехой капиталистическому развитию, а одной из сил, определяющих его историческую динамику. Капитал постоянно стремится присваивать результаты общественного творчества, одновременно перестраивая собственные механизмы власти под воздействием возникающих противоречий. Такая перспектива позволяет переосмыслить отношения между производительными силами и политической организацией. Общественная активность рассматривается как первичная способность, которую капитал стремится подчинить и использовать.

Раздел «Постмодернизация, или информатизация производства» посвящён изменениям труда в условиях распространения информационных технологий. Хардт и Негри показывают, что индустриальное производство постепенно утрачивает исключительное положение в организации капиталистической экономики. Возрастает значение сферы услуг, знаний, коммуникаций и информационных сетей. При этом речь идёт не об исчезновении промышленности, а об изменении принципов её функционирования. Даже материальное производство всё чаще зависит от информационного обмена, гибкой кооперации и способности оперативно перераспределять ресурсы.

Центральное место занимает концепция нематериального труда. Авторы рассматривают деятельность, связанную с производством информации, символов, знаний и эмоциональных отношений. Особое внимание уделяется коммуникационному и аффективному измерениям труда. Современная экономика нуждается не только в физических усилиях работников, но и в их способности взаимодействовать, создавать новые решения, поддерживать социальные связи и производить определённые эмоциональные состояния. Тем самым производственная деятельность всё теснее переплетается с культурой и повседневной жизнью.

Важным следствием становится изменение характера производственной кооперации. Если индустриальная фабрика предполагала относительно чёткую пространственную концентрацию работников, то информационные сети позволяют организовывать совместную деятельность между географически удалёнными участниками. Производство становится более распределённым, однако одновременно усиливается зависимость работников от глобальных механизмов экономического управления. Это противоречие позволяет авторам рассматривать новые технологии как источник одновременно расширения общественных возможностей и совершенствования капиталистического контроля.

Раздел «Смешанное устройство» возвращает исследование к политической организации Империи. Хардт и Негри используют классическую традицию анализа смешанных форм правления, прежде всего идеи Полибия, рассматривавшего Римскую республику через сочетание монархических, аристократических и демократических элементов. Авторы предлагают применить подобную перспективу к глобальному порядку, в котором различные уровни власти выполняют неодинаковые функции. Наиболее могущественные государства, международные организации, финансовые институты и многочисленные общественные структуры образуют сложную систему взаимосвязей.

Особенность этой системы состоит в отсутствии простого совпадения политической власти с одной организацией или территорией. Империя функционирует посредством многоуровневого распределения полномочий, возможностей регулирования и механизмов принуждения. Такая структура позволяет сочетать централизованное принятие стратегических решений с децентрализованным исполнением и административным управлением. Вместе с тем подобная организация не устраняет иерархии: различные участники обладают крайне неравными ресурсами и политическим влиянием.

Заключительный раздел третьей части, «Капиталистический суверенитет, или управление обществом контроля», объединяет экономический и политический анализ. Авторы стремятся показать, что глобальная власть формируется непосредственно внутри процессов капиталистического производства. Политическое управление больше невозможно строго отделить от регулирования финансовых потоков, коммуникаций, трудовых отношений и социальных потребностей. Власть становится имманентной экономическим процессам, а капиталистическое производство приобретает всё более выраженный политический характер.

Именно здесь обнаруживается фундаментальное противоречие Империи. Глобальный капитал стремится подчинить общественную кооперацию механизмам накопления, однако сама эта кооперация обладает внутренними возможностями самостоятельного развития. Чем больше производство зависит от знаний, коммуникации и коллективного творчества, тем очевиднее становится, что его действительными носителями выступают взаимодействующие люди. Поэтому имперская система одновременно усиливает контроль и создаёт предпосылки для возникновения новых форм общественной автономии.

Четвёртая часть, «Закат и падение Империи», представляет собой философское завершение исследования. Её название отсылает к классической историографии имперских государств, прежде всего к традиции осмысления упадка Римской империи. Однако Хардт и Негри предлагают существенно изменить привычную постановку проблемы. Их интересует не последовательность событий, которые в будущем приведут к разрушению глобального порядка, а противоречия, присутствующие в самом процессе его формирования. Империя возникает благодаря производительной деятельности общества, но одновременно стремится установить над этой деятельностью собственное господство. Поэтому условия её возникновения оказываются также источником нестабильности.

Эту мысль авторы формулируют предельно определённо: «Империя рождается и существует как кризис». В данном случае кризис не следует понимать исключительно как временное нарушение нормального функционирования экономической или политической системы. Он рассматривается как структурная характеристика глобального порядка, основанного на постоянном противоречии между общественной способностью к творчеству и механизмами её подчинения. Империя стремится организовать всеобщую систему управления, но никогда не может полностью устранить самостоятельность тех социальных сил, благодаря которым существует.

В разделе «Виртуальности» центральное место занимает проблема потенциальных возможностей общественного действия. Авторы используют понятие виртуального для обозначения реально существующих, но ещё не получивших завершённого институционального выражения способностей множества. Речь идёт не об иллюзорном или исключительно воображаемом будущем, а о силах, уже действующих внутри общественных отношений. Производственная кооперация, коммуникация, перемещение людей и создание новых социальных связей обладают политическим потенциалом, который не исчерпывается их непосредственными экономическими функциями.

Особое значение приобретает миграция и номадизм. Хардт и Негри рассматривают перемещение населения через государственные границы как один из исторических способов сопротивления закреплённым отношениям подчинения. Люди, покидающие привычные территории и институциональные структуры, обнаруживают способность преодолевать навязанные им ограничения. Однако подобные перемещения не идеализируются исключительно как акты свободного выбора. Они происходят в контексте экономического неравенства, эксплуатации и политических конфликтов. Тем не менее сама мобильность населения показывает, что социальная деятельность не может быть окончательно заключена внутри национальных границ.

Важным аспектом этого анализа становится проблема телесности. Если капиталистическое производство охватывает не только материальный труд, но и эмоциональные, интеллектуальные и коммуникативные способности человека, то политическое сопротивление также не может ограничиваться традиционными формами организации рабочего движения. Человеческое тело выступает одновременно объектом дисциплинарного воздействия и носителем самостоятельной производительной способности. Именно поэтому вопросы свободы передвижения, организации труда и контроля над собственной жизнью оказываются непосредственно политическими.

Раздел «Порождение и разложение» развивает противоречие между общественной созидательностью и имперским господством. Авторы обращаются к политической философии Макиавелли, историческим представлениям о республиканской свободе и проблеме внутренней нестабильности политических образований. Разложение рассматривается не только как нравственная деградация или разрушение общественных институтов, но и как неспособность существующей системы власти адекватно организовать те производительные силы, благодаря которым она воспроизводится.

Особое значение здесь приобретает различение учредительной силы общества и уже установленной власти. Учредительная сила выражает способность людей создавать новые формы политической организации, тогда как учреждённая власть стремится закрепить определённый порядок и обеспечить его воспроизводство. Между ними существует постоянное напряжение. Империя стремится представить собственное господство как необходимое условие всеобщего порядка, однако общественная деятельность постоянно выходит за пределы установленных механизмов регулирования.

Авторы рассматривают историческое развитие капитализма как процесс последовательного расширения общественных производительных возможностей. В то же время капиталистические отношения присвоения ограничивают использование этих возможностей в интересах самих производителей. Возникает противоречие между общественным характером производства и частным либо иерархическим характером распоряжения его результатами. В условиях информационного и биополитического производства это противоречие приобретает особую остроту, поскольку знания, коммуникации и социальные связи создаются посредством коллективной деятельности.

Заключительный раздел «Массы против Империи» представляет собой наиболее непосредственное выражение политической программы исследования. Хардт и Негри обращаются к вопросу о том, каким образом разнообразные формы общественного сопротивления могут преобразоваться в созидательную политическую силу. Их интересует не только разрушение существующих механизмов господства, но и создание альтернативных отношений собственности, труда и коллективного управления.

Важное место занимает требование глобального гражданства. Авторы связывают его с необходимостью преодоления политического неравенства, возникающего вследствие различий между национальными режимами гражданства и миграционными ограничениями. В условиях глобального производства, основанного на международном перемещении капитала, товаров и информации, ограничения свободы передвижения людей приобретают особое значение. Поэтому вопрос о правах мигрантов становится частью более широкой проблемы демократической организации мирового общества.

Другим существенным элементом программы выступает требование гарантированного дохода. Оно связано с пересмотром традиционного представления о производительном труде. Если общественное производство охватывает всё более широкий круг деятельности, включая коммуникацию, обучение, заботу и различные формы социального воспроизводства, то привычное отождествление общественного вклада исключительно с оплачиваемой занятостью оказывается недостаточным. Гарантированный доход рассматривается как возможное средство признания общественного характера производства и расширения материальных условий свободы.

Третье направление связано с правом на репроприацию, то есть возвращение производителям контроля над результатами собственной коллективной деятельности. В данном случае речь идёт не только о перераспределении материальной собственности, но и о доступе к знаниям, технологиям, коммуникационным средствам и организационным возможностям. Авторы стремятся показать, что современное производство всё больше зависит от общественных ресурсов, которые не могут быть адекватно поняты исключительно через категории индивидуального владения.

Эти требования объединяет стремление перейти от сопротивления эксплуатации к положительному преобразованию общественных отношений. Политическая свобода предполагает не только отсутствие внешнего принуждения, но и возможность самостоятельно определять условия совместной жизни. Именно поэтому авторы связывают освобождение с развитием производительной и организационной автономии множества. Демократия в такой перспективе перестаёт быть исключительно формой государственного правления и становится способом осуществления общественной способности к коллективному творчеству.

Особенно характерным для заключительных страниц оказывается соединение революционной политической традиции с философскими и религиозными образами. Хардт и Негри обращаются к фигуре Франциска Ассизского, рассматривая его как пример радикального отказа от господства и утверждения новой формы отношения к миру. Эта аналогия не превращает их политическую программу в религиозное учение. Скорее, она позволяет выразить этическую сторону революционного проекта, основанного на солидарности, совместной жизни и преодолении отношений подчинения.

Здесь обнаруживается характерная особенность всей книги: философия освобождения приобретает не только политическое и экономическое, но и антропологическое измерение. Авторы стремятся представить новый общественный порядок как результат преобразования человеческой деятельности и отношений между людьми. Поэтому сопротивление Империи понимается как процесс создания иного способа существования, а не исключительно как борьба за контроль над уже существующими институтами.

С методологической точки зрения «Империя» представляет собой соединение исторической генеалогии, критики политической экономии и философской теории власти. Хардт и Негри не ограничиваются одной дисциплиной и сознательно разрушают привычные границы между экономическим, политическим и культурным анализом. Их исходная предпосылка заключается в том, что современная глобализация преобразует сами основания такого разделения. Экономическое производство становится непосредственно связано с формированием социальных отношений, политическое управление распространяется на сферу повседневной жизни, а коммуникационные технологии приобретают фундаментальное значение для организации власти.

Наиболее значительным достижением книги следует считать разработку концепции глобального суверенитета, не сводимого к власти одного государства. Авторы убедительно показывают необходимость исследовать взаимодействие национальных правительств, международных институтов, корпораций и финансовых структур как элементы единого мирового порядка. Подобная перспектива позволяет выйти за пределы представлений, согласно которым глобальная политика определяется исключительно отношениями между формально независимыми государствами.

Не менее важным является исследование биополитического характера современного капитализма. Хардт и Негри обращают внимание на то, что производство богатства невозможно отделить от создания знаний, коммуникаций, потребностей и социальных отношений. Это положение позволяет существенно расширить традиционный марксистский анализ и поставить новые вопросы о формах эксплуатации, характере труда и распределении общественных ресурсов. Особенно плодотворной оказывается попытка связать изменения производственных отношений с трансформацией политической организации.

Вместе с тем центральная концепция Империи содержит определённые теоретические затруднения. Прежде всего возникает вопрос о степени единства глобального порядка. Авторы признают глубокие противоречия между отдельными государствами и экономическими субъектами, но одновременно рассматривают их как элементы общей системы имперского управления. Не всегда достаточно ясно, каким образом следует различать действительную координацию политических сил и их временное совпадение интересов. Существование международной экономической взаимозависимости само по себе ещё не доказывает наличия единого механизма суверенной власти.

Другой важной проблемой является оценка исторической роли национального государства. Хардт и Негри убедительно показывают ограниченность представлений о государственном суверенитете как абсолютной и неизменной форме политической организации. Однако их тезис о структурном ослаблении национальных государств требует более дифференцированного анализа конкретных институтов. Государства сохраняют существенные полномочия в области налогообложения, законодательства, социальной политики, военной организации и принуждения. Поэтому трансформация государственного суверенитета не обязательно означает его однонаправленного исчезновения.

Определённые ограничения обнаруживаются и в концепции нематериального труда. Авторы справедливо подчёркивают возрастающее значение знаний, информации и коммуникации, однако сама категория нематериального производства охватывает весьма различные формы деятельности. Интеллектуальный труд, эмоциональная забота, информационные услуги и промышленное управление обладают неодинаковыми экономическими характеристиками. Их объединение в рамках общей теоретической модели требует дополнительных критериев, позволяющих различать механизмы создания стоимости, формы эксплуатации и условия коллективной организации.

Особенно сложным остаётся переход от критического анализа Империи к проекту её преодоления. Хардт и Негри рассматривают социальную кооперацию как источник альтернативных политических возможностей. Однако наличие производительной взаимозависимости не гарантирует возникновения устойчивой демократической организации. Совместная деятельность может сопровождаться конкуренцией, неравенством интересов и конфликтами. Поэтому положительная политическая программа требует дальнейшей разработки механизмов принятия решений, разрешения противоречий и распределения общественной ответственности.

Следует также учитывать историческую ограниченность некоторых авторских оценок. Исследование отражает интеллектуальную атмосферу 1990-х годов, когда окончание холодной войны, распространение информационных технологий и развитие глобальных рынков создавали впечатление необратимого движения к единому мировому порядку. Последующая история международных отношений продемонстрировала необходимость более сложного понимания взаимодействия глобальной экономической интеграции, государственного суверенитета и геополитических конфликтов. Тем не менее это обстоятельство не отменяет ценности книги как анализа определённого этапа капиталистической глобализации.

Отдельного внимания заслуживает философский язык исследования. Хардт и Негри используют сложный понятийный аппарат, объединяющий марксистскую терминологию, спинозистскую онтологию, постструктуралистские концепции и категории современной политической теории. Подобная междисциплинарность позволяет обнаруживать глубокие связи между различными областями общественной жизни, но одновременно усложняет реконструкцию аргументации. Некоторые ключевые понятия приобретают различные значения в зависимости от контекста, а переходы между историческим описанием и философским обобщением не всегда сопровождаются достаточным методологическим обоснованием.

Несмотря на эти ограничения, «Империя» обладает несомненной интеллектуальной значимостью. Авторы предлагают последовательную попытку переосмыслить глобальный капитализм как систему, в которой политическая власть и общественное производство становятся всё более взаимозависимыми. Особенно важно, что анализ господства не приводит их к представлению об абсолютной беспомощности человека перед глобальными структурами. Напротив, они стремятся обнаружить в самих процессах общественной кооперации возможности возникновения новых форм свободы.

Книга представляет интерес для специалистов по политической философии, социологии, международным отношениям, истории политической мысли и критической экономической теории. Для исследователей глобализации она предлагает концептуальные средства анализа транснациональной власти. Для историков — оригинальную реконструкцию европейской современности, колониального суверенитета и революционных движений. Для философов — попытку соединить марксистскую теорию производства с философией имманентности, биополитики и политической субъективности.

Итоговое значение «Империи» определяется прежде всего масштабом поставленной проблемы. Хардт и Негри стремятся объяснить, каким образом капиталистическая глобализация преобразует не только экономические отношения, но и сами основания политического порядка. Одновременно они ставят вопрос о том, может ли общество, производящее собственные материальные и культурные условия существования, самостоятельно организовать политическую жизнь без подчинения централизованным механизмам господства.

«Империя» не является завершённой моделью современного глобального устройства и не предлагает исчерпывающего решения проблемы демократического преобразования капитализма. Её значение заключается в разработке оригинальной теоретической перспективы, соединяющей исследование власти, производства и сопротивления. Главным достижением авторов становится представление глобального порядка как исторически возникающей и внутренне противоречивой системы, существование которой зависит от созидательной деятельности самого общества. Именно это противоречие между общественным производством и политическим господством образует философское ядро книги и делает её существенным произведением современной критической социальной мысли.