Хардт - Множество

Работа Майкла Хардта и Антонио Негри «Множество: война и демократия в эпоху империи» принадлежит к числу наиболее амбициозных попыток переосмысления политической философии в условиях глобального капитализма начала XXI века. Опубликованная в оригинале в 2004 году, она продолжает исследовательский проект, начатый авторами в книге «Империя» 2000 года, но существенно изменяет направление анализа. Если в первой работе основное внимание уделялось становлению нового глобального порядка и трансформации суверенной власти, то теперь в центре исследования оказывается вопрос о том, какие общественные силы могут выступить альтернативой этому порядку. Переход от анализа структур господства к исследованию возможностей сопротивления определяет не только содержание книги, но и её философскую направленность. Авторы стремятся показать, что современная глобализация, несмотря на присущие ей механизмы эксплуатации, милитаризации и политического подчинения, создаёт одновременно материальные предпосылки для возникновения принципиально новой формы демократии.

Интеллектуальный контекст исследования складывается на пересечении нескольких традиций. Прежде всего это марксистская критика капиталистического способа производства, понимаемая не как завершённая доктрина, а как метод анализа изменяющихся общественных отношений. Существенную роль играют философия Бенедикта Спинозы, исследования власти и биополитики Мишеля Фуко, концепции суверенитета Томаса Гоббса, республиканская политическая традиция и история революционных движений. Особое значение имеет итальянский автономистский марксизм, для которого трудящиеся выступают не только объектами капиталистической эксплуатации, но и активными субъектами исторического развития. В рамках этой традиции сопротивление понимается как творческая сила, заставляющая капитал перестраивать механизмы управления и производства. Хардт и Негри переносят подобную перспективу на глобальный уровень, стремясь объяснить, каким образом современные формы кооперации способны порождать новые политические отношения.

Русское издание содержит обстоятельную вступительную статью Владислава Иноземцева «Глашатаи нового мира», которая представляет самостоятельный интерес как пример критического восприятия книги в контексте постиндустриальных исследований. Иноземцев признаёт оригинальность авторской концепции и значение её для обновления марксистской теории, но ставит под сомнение некоторые переходы от социально-экономических наблюдений к революционным политическим выводам. Особенно важен его вопрос о том, достаточно ли распространения кооперативного труда для возникновения действительного коллективного субъекта, способного осуществлять демократическое управление. Тем самым вступительная статья обозначает одно из центральных методологических затруднений всей книги: различие между обнаружением объективных возможностей исторического изменения и доказательством того, что эти возможности действительно будут реализованы.

Предисловие к русскому изданию позволяет точнее определить идейную позицию самих авторов. Хардт и Негри открыто связывают свою работу с коммунистической традицией, одновременно дистанцируясь от политической системы советского типа. Коммунизм понимается ими прежде всего через преодоление государственного господства, критику частной собственности и развитие абсолютной демократии. Это принципиальный момент: книга не предлагает возвращения к централизованной модели социалистической организации и не рассматривает укрепление государства как универсальное средство преодоления капиталистических противоречий. Напротив, авторы полагают, что освобождение требует пересмотра самой связи между политической властью и общественной деятельностью. Исторический опыт советского общества рассматривается ими двойственно: как значительный этап борьбы трудящихся и одновременно как свидетельство ограниченности революционного преобразования, не сумевшего обеспечить дальнейшее расширение свободы и самоорганизации.

Уже в первоначальном предисловии «Жить сообща» формулируется определяющий тезис исследования: «Сегодня впервые становится реально осуществимой демократия в глобальном масштабе». Это утверждение задаёт направление всей последующей аргументации. Авторы не утверждают, что глобальная демократия уже существует или неизбежно возникнет в ближайшем будущем. Их интересует возможность её создания в исторических условиях, когда экономическая и социальная кооперация всё меньше ограничивается государственными границами. Именно здесь появляется концепция множества как потенциального носителя демократического преобразования. Важнейшей особенностью множества оказывается способность сочетать разнообразие социальных субъектов с их совместной деятельностью. В противоположность народу, предполагающему определённое единство политической идентичности, множество сохраняет различия. В противоположность массе, отдельные элементы которой теряют самостоятельность, оно существует благодаря своеобразию своих участников. И наконец, в отличие от традиционного рабочего класса, множество охватывает гораздо более широкий спектр производительной и общественной деятельности.

Эта первоначальная постановка проблемы обнаруживает характерное напряжение между описательной и нормативной сторонами исследования. С одной стороны, авторы стремятся выявить реальные экономические и социальные процессы, способствующие формированию новых общественных связей. С другой — они рассматривают множество как политический проект, реализация которого требует сознательных действий. Поэтому его нельзя понимать как уже сформировавшуюся социальную группу с определёнными границами и устойчивыми институтами. Множество представляет собой одновременно тенденцию исторического развития, способ интерпретации современной социальной структуры и образ возможного демократического будущего. Эта многозначность обеспечивает концепции значительную объяснительную гибкость, но одновременно порождает трудности при попытках установить её эмпирическое содержание.

Первая часть книги, озаглавленная «Война», посвящена исследованию изменения самого характера политического насилия. Авторы исходят из того, что война перестала быть исключительно временным столкновением между суверенными государствами и всё более превращается в постоянное состояние глобального политического порядка. Подобная трансформация не означает исчезновения традиционных межгосударственных конфликтов. Речь идёт о том, что их следует рассматривать в более широком контексте формирования транснациональных механизмов власти, безопасности и контроля. Прежнее противопоставление внутреннего мира и внешней войны постепенно утрачивает определённость: военные действия, полицейские операции, борьба с терроризмом и обеспечение политической стабильности становятся взаимосвязанными формами управления.

В разделе «Симплициссимус» эта проблема раскрывается через анализ чрезвычайного положения и кризиса политического суверенитета. Обращаясь к философии войны, международному праву и политической практике начала XXI века, Хардт и Негри показывают, как чрезвычайные меры приобретают характер нормальных управленческих процедур. Ключевую роль играет изменение соотношения между войной и политикой. В традиционной интерпретации Клаузевица война выступает продолжением политики иным способом. Современная ситуация, согласно авторам, заставляет поставить вопрос о возможности обратного отношения, когда политическая деятельность всё чаще определяется логикой военного противостояния. Война становится не только средством достижения политических целей, но и механизмом производства самого политического порядка.

Показательным примером выступает антитеррористическая политика после событий 11 сентября 2001 года. Хардт и Негри рассматривают её не просто как реакцию на конкретную угрозу, но и как проявление фундаментального изменения политической рациональности. Если традиционная оборона предполагала относительно определённого противника и ограниченные пространственные рамки, то обеспечение безопасности допускает постоянное расширение области возможных угроз. Противником может выступать не только государство или вооружённая организация, но и неопределённая сеть, политическое движение либо потенциально опасная общественная ситуация. В подобных условиях границы военного вмешательства становятся подвижными, а механизмы наблюдения и контроля распространяются на всё новые сферы жизни.

Особое место занимает противоречие между безопасностью и демократической легитимностью. Необходимость защиты населения используется для оправдания расширения полномочий исполнительной власти, ограничения гражданских свобод и ослабления общественного контроля. Однако авторы не ограничиваются привычной либеральной критикой чрезвычайного положения. Они связывают подобные процессы с изменением самой структуры глобального суверенитета. Власть, по их мнению, всё меньше сосредоточивается исключительно в институтах национального государства. Она реализуется посредством взаимодействия государств, международных организаций, военных структур и транснациональных экономических сил. Возникает парадоксальная ситуация: политический порядок приобретает глобальный масштаб, тогда как механизмы его демократической ответственности остаются преимущественно национальными.

В разделе «Подавление мятежей» исследование переходит от философии войны к исторической трансформации военной организации. Авторы анализируют развитие стратегий вооружённого противостояния, изменение способов управления войсками и возникновение сетевых моделей ведения войны. Принципиальное значение приобретает переход от относительно централизованных военных структур к распределённым системам, способным быстро обмениваться информацией и приспосабливаться к изменяющимся условиям. При этом военная технология рассматривается не изолированно, а во взаимосвязи с социальной организацией. Способы коммуникации, координации и принятия решений внутри вооружённых формирований отражают более широкие изменения общественных отношений.

Хардт и Негри обращают внимание на асимметричный характер современных конфликтов. Огромное технологическое превосходство регулярных армий не гарантирует победы над противником, который действует вне традиционной логики фронтового столкновения. Сетевые структуры способны воспроизводить себя, менять организационные формы и распределять функции между относительно самостоятельными участниками. Подавление отдельного элемента подобной сети не обязательно означает уничтожение всей организации. Отсюда возникает фундаментальное затруднение для систем военного господства: их возможности принуждения возрастают, однако способность достигать устойчивых политических результатов оказывается ограниченной. Это противоречие позволяет авторам рассматривать современную войну как симптом кризиса традиционных форм суверенной власти.

Третий раздел первой части, «Сопротивление», имеет особое значение для общей композиции книги. Здесь внимание переносится с механизмов господства на историческое развитие освободительных движений. Хардт и Негри исследуют переход от партизанских армий и централизованных революционных организаций к более гибким формам политического взаимодействия. В поле их анализа оказываются различные модели революционной борьбы, национально-освободительные движения и формы коллективного действия, возникшие во второй половине XX века. История сопротивления рассматривается как процесс преобразования организационных структур, в ходе которого постоянно возникает противоречие между необходимостью координации и стремлением сохранить самостоятельность участников.

Особенно существенна проблема превращения освободительного движения в новую систему господства. Исторический опыт показывает, что революционные организации, первоначально выступавшие против угнетения, нередко воспроизводили после победы иерархические механизмы власти. Военная дисциплина, централизация командования и политическая монополия руководящей организации могли сохраняться и после завершения вооружённой борьбы. Поэтому демократический характер сопротивления нельзя определять только по провозглашаемым целям. Он зависит также от внутренней организации движения и способов принятия решений. Именно здесь формируется переход к центральному тезису книги: средства политической борьбы должны соответствовать её демократическим целям, поскольку авторитарная организация сопротивления способна породить авторитарный результат.

Исторический анализ первой части позволяет увидеть важную особенность исследовательского метода Хардта и Негри. Они рассматривают политические и военные формы не как неизменные институты, а как исторически обусловленные способы организации коллективной деятельности. Изменение социальной кооперации влияет на организацию сопротивления, а новые формы сопротивления вынуждают власть перестраивать механизмы подавления. Между господством и противодействием существует постоянная взаимозависимость. Однако авторы придают сопротивлению особый онтологический и политический приоритет. Властные структуры, с их точки зрения, во многом реагируют на активность тех общественных сил, которые стремятся подчинить. Такая инверсия традиционного понимания власти подготавливает переход от исследования войны к анализу множества как производительной силы.

Вторая часть, «Множество», образует теоретическое ядро книги. Если первая часть была посвящена кризису политического порядка и историческим формам противодействия ему, то теперь авторы стремятся выяснить, какие изменения в самом общественном производстве делают возможным новый тип коллективной организации. Их исходная предпосылка заключается в том, что преобразование труда изменяет не только хозяйственную систему, но и структуру социальных отношений, способы коммуникации, формы идентичности и условия политического действия. Тем самым политическая теория оказывается непосредственно связанной с критикой политической экономии.

Раздел «Опасные классы» посвящён пересмотру традиционных представлений о классовой структуре капиталистического общества. Хардт и Негри не отказываются от классового анализа, но считают необходимым изменить его исходные категории. В классическом индустриальном капитализме центральное место занимал фабричный рабочий, труд которого рассматривался как основная производительная сила. Однако современное общество включает множество форм деятельности, которые невозможно адекватно описать через традиционное противопоставление промышленного пролетариата и собственников капитала. Сельскохозяйственные работники, занятые в сфере услуг, мигранты, безработные, люди, выполняющие домашний и неоплачиваемый труд, участвуют в процессах общественного воспроизводства, хотя их положение существенно различается.

Расширение классовой перспективы означает здесь не простое механическое объединение всех угнетённых категорий населения. Авторы пытаются установить, что именно создаёт возможность их совместной политической деятельности. Ответ они ищут в изменении характера производства и распространении кооперативных форм труда. Даже там, где труд остаётся материальным, его результат всё чаще зависит от информационного обмена, социальных связей, совместного решения задач и способности взаимодействовать с другими людьми. Поэтому границы между отдельными профессиональными и социальными группами сохраняются, но перестают быть абсолютным препятствием для возникновения общих интересов.

Центральное место занимает концепция нематериального, или неовеществлённого, труда. Речь идёт о деятельности, результатом которой становятся знания, информация, образы, коммуникации, эмоциональные состояния и общественные отношения. Авторы выделяют когнитивные, языковые и аффективные составляющие такого труда, подчёркивая, что в реальных производственных процессах они обычно переплетаются. Работа журналиста, преподавателя, медицинского специалиста или участника информационной сети предполагает не только выполнение определённых технических операций, но и создание отношений между людьми. При этом термин «нематериальный» не означает отсутствия материальных условий производства. Компьютеры, инфраструктура, человеческие тела и физические ресурсы остаются необходимыми. Изменяется прежде всего характер создаваемого продукта и способ организации производительной деятельности.

Особую значимость имеет тезис о гегемонии нематериального труда. Хардт и Негри не утверждают, что он уже составляет большинство всех трудовых операций в мировой экономике. Их аргументация строится на различении количественного преобладания и качественного господства определённой производственной модели. Подобно тому как индустриальное производство в предшествующую эпоху преобразовывало организацию сельскохозяйственной деятельности, нематериальный труд теперь задаёт новые стандарты производственной кооперации. Информация, коммуникация и способность к совместному созданию знаний приобретают определяющее значение для самых различных сфер хозяйственной жизни. В этом состоит одна из наиболее содержательных попыток авторов обновить марксистскую теорию производительных сил.

Переход к понятию биополитического производства ещё более расширяет масштаб исследования. Если производство охватывает создание знаний, коммуникаций, социальных связей и форм субъективности, то его невозможно строго ограничить сферой оплачиваемой экономической деятельности. Общественная жизнь начинает рассматриваться как пространство непрерывного производства и воспроизводства отношений. Люди создают не только товары и услуги, но и способы совместного существования. В этом отношении экономическая деятельность оказывается неотделимой от культурной, социальной и политической. Авторы используют понятие биополитики для обозначения производительной способности самой общественной жизни, противопоставляя её механизмам биовласти, посредством которых власть стремится организовать и контролировать население.

Такое различение позволяет выявить философскую глубину авторского проекта. Общество не является для Хардта и Негри исключительно объектом внешнего политического управления. Оно обладает внутренней способностью производить собственные отношения, нормы и организационные структуры. Именно поэтому демократическое преобразование потенциально может опираться не на внешнюю власть, которая формирует общество сверху, а на уже существующие формы сотрудничества. Однако здесь возникает принципиальная трудность: экономическая кооперация сама по себе не гарантирует политического равенства. Совместное производство может успешно функционировать в условиях жёсткой управленческой иерархии. Следовательно, переход от производственной взаимозависимости к демократической самоорганизации требует дополнительного обоснования.

Раздел «De corpore» развивает эти положения через философию тела, политического организма и общественного единства. Авторы возвращаются к историческим представлениям о государстве как едином теле, части которого занимают определённые места в общей иерархии. Подобные модели позволяют представить общество как гармоничную целостность, но часто достигают этой гармонии посредством подчинения многообразия централизованной власти. В противоположность такому пониманию Хардт и Негри предлагают мыслить множество как совокупность взаимодействующих своеобразий, не нуждающихся в превращении в единый политический организм.

Здесь особенно заметно влияние Спинозы и философской традиции, связывающей коллективную мощь с взаимодействием различных тел и способностей. Множество не является единым субъектом в том смысле, в каком единым субъектом выступает суверенный народ в классической политической теории. Оно не предполагает полного совпадения целей, идентичностей и жизненных интересов своих участников. Его единство имеет процессуальный характер: оно возникает и воспроизводится в совместной деятельности. Такая концепция позволяет отказаться от представления, будто коллективная свобода обязательно требует ограничения индивидуального своеобразия.

Важную роль играет категория общего. Авторы различают частную собственность, государственно-публичные формы управления и то общее, что возникает посредством социальной кооперации. К нему относятся не только природные ресурсы, но и знания, языки, культурные формы, способы коммуникации и результаты коллективного творчества. Общее одновременно выступает предпосылкой производства и его результатом. Люди используют уже существующие знания и отношения для создания новых знаний и отношений, которые, в свою очередь, становятся условием дальнейшей деятельности. Отсюда вытекает критика распространения исключительных прав собственности на информацию, научные результаты и другие продукты кооперативного труда.

Принципиальная особенность этой критики заключается в том, что авторы не сводят проблему собственности к противопоставлению частного владельца и государства. Государственная собственность сама по себе не гарантирует демократического контроля над общественным богатством. Поэтому предлагается более радикальная перспектива, предполагающая непосредственное участие производителей в управлении тем, что создаётся их совместной деятельностью. Концепция общего оказывается одновременно экономической, антропологической и политической. Она служит основанием для объяснения множества и критерием будущей демократической организации.

Тем не менее аргументация сталкивается с проблемой различения фактической доступности знания и институционально закреплённых прав на его использование. Информационный продукт действительно может воспроизводиться без уничтожения оригинала, однако его создание и распространение требуют материальных ресурсов, труда и организационных структур. Поэтому сама техническая воспроизводимость информации не устраняет вопроса о распределении затрат, прав и ответственности. Представленная авторами концепция убедительно выявляет противоречия исключительного присвоения результатов коллективного производства, но оставляет открытым вопрос о конкретных институтах, способных справедливо управлять общими ресурсами.

Третий раздел второй части, «Зачатки множества», переводит теоретические рассуждения в плоскость политической организации. Хардт и Негри обращаются к современным социальным движениям, экспериментирующим с горизонтальными формами коммуникации, распределённым руководством и временными коалициями. Особое значение имеет опыт альтерглобалистского движения, объединявшего организации с различными политическими и культурными ориентациями. В подобных объединениях авторы обнаруживают возможность совместного действия без обязательного подчинения всех участников единой программе, партии или централизованному руководству.

Показательным примером служат протесты против деятельности международных экономических организаций, в частности события в Сиэтле в 1999 году. В центре внимания находится не только политическое содержание требований, но и сама форма организации протестующих. Различные движения способны взаимодействовать, сохраняя собственные особенности и не превращаясь в однородную массу. Такая кооперация демонстрирует возможность объединения на основе конкретных общих целей, возникающих в ходе взаимодействия. Авторы рассматривают подобные практики как предварительные формы демократической деятельности множества, хотя их историческая устойчивость и способность преобразовывать институты власти остаются предметом дискуссии.

Примечательно обращение к эстетике карнавала и философии Михаила Бахтина. Карнавальные формы действия позволяют мыслить политическое участие как пространство множественности голосов, неожиданных сочетаний и временного преодоления установленных иерархий. В отличие от монологической организации, предполагающей единственный центр смыслообразования, полифоническая структура допускает сосуществование различных перспектив. Для Хардта и Негри это не просто литературная аналогия, а способ объяснить возможность коллективного действия без уничтожения различий. Однако карнавальная форма обладает прежде всего способностью временно приостанавливать привычные порядки. Вопрос о её превращении в устойчивую институциональную альтернативу остаётся значительно более сложным.

В конечном счёте вторая часть формирует центральное положение всей книги: множество должно пониматься не как готовая социологическая категория, а как историческая возможность, возникающая внутри существующих отношений производства. Именно поэтому авторы предлагают перенести внимание с вопроса о том, чем множество является в настоящий момент, на вопрос о том, чем оно способно стать. Такой подход придаёт исследованию выраженный проектный характер. Он позволяет избегать механического отождествления отдельных протестных движений с универсальным революционным субъектом, но одновременно затрудняет проверку основных утверждений. Чем сильнее понятие множества ориентируется на потенциальное будущее, тем труднее определить, какие реальные общественные процессы свидетельствуют о его формировании.

Третья часть книги, «Демократия», представляет собой кульминацию всей аргументации. Именно здесь анализ войны и биополитического производства соединяется в проект нового политического устройства. Авторы исходят из того, что традиционные демократические институты сформировались в исторических условиях, существенно отличающихся от современного глобального общества. Национальное государство, территориальный суверенитет и представительная система длительное время составляли основные рамки демократической политики. Однако развитие транснациональной экономики, международных институтов и глобальных коммуникаций ставит вопрос о возможности демократии за пределами этих рамок.

Раздел «Долгий путь демократии» посвящён историческому развитию демократической идеи и противоречиям её институционального воплощения. Хардт и Негри обращаются к политической мысли Нового времени, европейским революциям, становлению современных конституционных государств и истории американского республиканизма. Их интересует прежде всего различие между демократией как непосредственным участием людей в осуществлении власти и представительством как механизмом передачи политических полномочий ограниченному кругу должностных лиц. Авторы показывают, что современное понимание демократии нередко отождествляет её с представительными процедурами, хотя исторически демократическая традиция содержала значительно более радикальные требования политического равенства.

Важную роль играет анализ противоречия между учредительной силой общества и уже установленными конституционными институтами. Политические революции создавали новые формы власти, провозглашая народ источником суверенитета. Однако после установления конституционного порядка непосредственная активность общества нередко ограничивалась механизмами представительства. Возникало различие между первоначальным демократическим импульсом и институциональными формами, призванными закрепить его результаты. Обращение к историческим конфликтам, сопровождавшим формирование Соединённых Штатов, позволяет авторам показать, что борьба вокруг демократического участия была не внешним обстоятельством, а существенным элементом становления современной государственности.

Особое внимание уделяется социальной и экономической ограниченности формального политического равенства. Демократические институты могут обеспечивать юридически равные права, одновременно сохраняя существенное имущественное неравенство и зависимость значительных групп населения. С этой точки зрения политическая демократия не может рассматриваться независимо от отношений собственности, труда и распределения общественных ресурсов. Подобная постановка вопроса продолжает марксистскую традицию критики формального равенства, но дополняется стремлением преодолеть её историческую привязанность к централизованному государству и индустриальному рабочему классу.

Существенное место занимает полемика с различными концепциями глобального управления. Авторы рассматривают либеральный космополитизм, сторонников международного сотрудничества и политические проекты, связывающие распространение демократии с расширением американского влияния. Они отказываются считать глобализацию капитала равнозначной демократизации. Экономическая интеграция способна сопровождаться усилением политической зависимости, неравенства и административного контроля. В то же время противопоставление глобализации исключительно национального суверенитета также представляется недостаточным. Государства уже включены в транснациональные отношения, а многие важнейшие решения принимаются структурами, не располагающими полноценной демократической легитимностью.

Раздел «Глобальный запрос на демократию» развивает эту критику через исследование существующих международных институтов и социальных движений. Хардт и Негри обращаются к историческим формам коллективного предъявления требований, включая революционные жалобы, петиции и массовые общественные выступления. Подобные практики рассматриваются как способы артикуляции интересов тех, кто исключён из реального принятия решений. Современные глобальные протесты оказываются продолжением длительной истории борьбы за расширение политического участия, но отличаются масштабом и организационными возможностями.

Центральной проблемой становится кризис представительства на международном уровне. Механизмы принятия решений в таких организациях, как Международный валютный фонд и Всемирный банк, не обеспечивают равного политического участия населения различных стран. Даже Организация Объединённых Наций, обладающая более широкой системой государственного представительства, воспроизводит существенные структурные ограничения. Генеральная Ассамблея представляет государства, а не непосредственно мировое население, тогда как особые полномочия постоянных членов Совета Безопасности закрепляют неравенство политического влияния. Авторы рассматривают различные предложения по реформированию международных институтов, но показывают, что изменение процедур представительства не устраняет всех исходных противоречий.

Наиболее радикальная сторона их анализа заключается в постановке под вопрос самого представительства как универсального основания демократии. В книге обсуждается возможность создания новых всемирных представительных структур, однако такие проекты сталкиваются с проблемами определения политического сообщества, распределения голосов и обеспечения подотчётности. Именно поэтому авторы стремятся мыслить демократическое участие иначе, чем через последовательную передачу полномочий от граждан к национальным правительствам, а затем к международным организациям. Их интересует возможность непосредственного взаимодействия политических субъектов в глобальном пространстве.

Вместе с тем эта критика вызывает существенные методологические вопросы. Представительство действительно способно отчуждать политическую власть от граждан, но в больших и сложно организованных обществах оно выполняет функции координации, принятия решений и распределения ответственности. Отказ от традиционных представительных механизмов требует объяснения того, каким образом будут обеспечиваться общеобязательные решения, защита меньшинств и разрешение устойчивых конфликтов интересов. Хардт и Негри убедительно обнаруживают противоречия существующих институтов, однако их положительная альтернатива остаётся менее определённой в процедурном отношении.

Отдельное значение имеет рассмотрение миграции, неравенства и транснациональных социальных связей. Авторы показывают, что политические требования всё чаще возникают из процессов, которые невозможно адекватно ограничить рамками одного государства. Миграционные потоки, международные трудовые отношения и глобальное распространение информации создают новые формы взаимозависимости. Поэтому универсализация демократических прав предполагает пересмотр их исключительной привязки к гражданству и национальной принадлежности. Политическое сообщество должно, с точки зрения авторов, определяться не только территориальной принадлежностью, но и реальными отношениями общественной кооперации.

В последнем разделе, «Демократия множества», исследование достигает своего философского завершения. Авторы возвращаются к проблеме суверенитета, но теперь рассматривают её со стороны подчинённых общественных сил. Суверенная власть не является полностью самостоятельной: она зависит от труда, согласия и жизнедеятельности населения. Даже наиболее мощные механизмы принуждения не способны существовать независимо от тех социальных отношений, которые они стремятся контролировать. Отсюда следует возможность сопротивления, основанного не только на прямом противостоянии власти, но и на отказе участвовать в воспроизводстве отношений подчинения.

Концепция исхода становится одним из существенных элементов этой политической перспективы. Исход понимается не исключительно как физическое перемещение или бегство, а как отказ от определённой системы властных отношений и создание альтернативных способов совместной деятельности. Политическое значение приобретает способность людей преобразовывать социальные связи таким образом, чтобы уменьшать собственную зависимость от централизованных механизмов господства. В этом смысле сопротивление оказывается не только отрицанием существующего порядка, но и производством новых общественных отношений.

Важное место занимает вопрос о допустимости насилия. Историческая традиция сопротивления тирании допускает применение принуждения против угнетающей власти, однако авторы не рассматривают военное противостояние как универсальное средство освобождения. Напротив, опыт революций и национально-освободительных движений обнаруживает опасность воспроизводства иерархического порядка средствами самой борьбы. Если организация сопротивления основана исключительно на дисциплине и подчинении командованию, она рискует сохранить эти принципы и после достижения политической победы. Поэтому демократический проект требует изменения не только политических целей, но и способов коллективного действия.

Рассуждения о конституирующей силе позволяют точнее определить положительную сторону авторской программы. Демократия рассматривается как непрерывное создание и преобразование общественных отношений, а не как однажды учреждённая система институтов. Множество должно обладать способностью не просто отвергать существующие механизмы власти, но и формировать новые нормы, способы взаимодействия и организации совместной жизни. Это предполагает переход от сопротивления к созиданию. Тем самым завершающая часть книги возвращается к проблеме, возникшей уже при рассмотрении исторических революционных движений: каким образом общественная сила, добившаяся освобождения, может избежать собственного превращения в новую форму господства.

Неожиданное, но закономерное место в заключительной аргументации занимает понятие любви. Хардт и Негри стремятся вернуть ему общественное и политическое значение, выходящее за пределы частных эмоциональных отношений. Любовь рассматривается как способность создавать устойчивую общность, не уничтожая своеобразия её участников. В контексте рассуждений об учреждении нового общества авторы формулируют предельно краткий тезис: «Говоря короче, это акт любви». Подобное определение связано с философской традицией, в которой человеческая способность к взаимодействию, солидарности и совместному творчеству обладает самостоятельным политическим значением.

Привлечение категории любви показывает, насколько далеко авторы стремятся выйти за пределы узкой политической экономии. Их демократия предполагает не только изменение форм собственности и распределения политической власти, но и преобразование способов человеческого существования. Общественные связи должны формироваться благодаря сотрудничеству, взаимному признанию и созидательной деятельности. В этом отношении политический проект приобретает выраженное этическое и антропологическое измерение. Однако философская убедительность подобного идеала не устраняет необходимости определить механизмы его институционального осуществления.

Завершая исследование, Хардт и Негри сознательно сохраняют различие между теоретическим обоснованием исторической возможности и предсказанием конкретного политического будущего. Они прямо указывают: «Наша книга посвящена теории, а потому тут не место прогнозам о том, насколько близко подошло время для принятия революционного политического решения». Это замечание важно для корректной оценки всего труда. Авторы не предлагают подробного плана будущей мировой конституции, последовательности революционных мероприятий или завершённой институциональной модели общества. Их задача состоит прежде всего в раскрытии социальных условий, при которых демократическая самоорганизация может стать исторической альтернативой существующему глобальному порядку.

С методологической точки зрения книга представляет собой соединение исторической генеалогии, критики политической экономии и философского построения политических возможностей. Хардт и Негри не проводят систематического количественного исследования социальных изменений и не пытаются построить эмпирически проверяемую модель политического поведения. Их рассуждения развиваются посредством сопоставления исторических примеров, интерпретации философских концепций и выявления структурных сходств между различными областями общественной деятельности. Подобный метод позволяет обнаруживать неожиданные связи между экономикой, войной, коммуникацией и демократией, но требует внимательного различения аргументированных исторических тенденций и нормативных ожиданий.

Одна из наиболее сильных сторон книги заключается в преодолении упрощённого противопоставления глобализации и сопротивления ей. Авторы показывают, что глобальные экономические процессы не только усиливают неравенство и механизмы контроля, но и создают новые средства коммуникации, сотрудничества и политической организации. В этом состоит принципиальный отказ от представления о глобализации как исключительно внешнем воздействии на пассивные общества. Социальные субъекты оказываются участниками и создателями процессов, которые одновременно ограничивают их свободу и открывают возможности преобразования существующего порядка.

Не менее значительным достоинством является пересмотр традиционного классового анализа. Расширение понимания производительной деятельности позволяет включить в исследование те категории населения, которые оставались на периферии индустриального марксизма. Признание значения неоплачиваемого труда, социальных коммуникаций, миграции и производства знаний обогащает представления о современных механизмах эксплуатации. Особенно плодотворна концепция общего как результата и условия кооперативной деятельности. Она позволяет ставить вопросы об общественном характере информации, научного знания и культурного производства, не сводя их к привычному выбору между государственным регулированием и частной собственностью.

Вместе с тем центральная концепция множества сохраняет заметную внутреннюю неопределённость. Иногда она выступает как описание реально существующих форм общественной кооперации, иногда — как потенциальный класс, объединённый отношениями эксплуатации, а иногда — как нормативный образ демократического сообщества будущего. Эти значения тесно связаны, но не тождественны. Из существования общих производственных условий не следует автоматически наличие единой политической воли. Аналогичным образом способность людей взаимодействовать в экономической сфере не гарантирует их готовности принимать совместные политические решения. Именно переход между этими уровнями остаётся одним из наиболее дискуссионных элементов авторской аргументации.

Определённые ограничения обнаруживаются и в трактовке исторического развития войны. Концепция постоянного глобального военного состояния представляет собой продуктивный инструмент анализа милитаризации политики и расширения чрезвычайных полномочий. Однако она способна сглаживать существенные различия между межгосударственной агрессией, гражданской войной, терроризмом, полицейским принуждением и различными формами общественного сопротивления. Эти явления могут пересекаться, но обладают неодинаковыми правовыми основаниями, механизмами ответственности и последствиями для населения. Поэтому философская универсализация понятия войны требует дополнения конкретным историческим и международно-правовым анализом.

Следует также учитывать историческую обусловленность исследования. Книга создавалась в контексте первых лет после 11 сентября 2001 года, американской интервенции в Ираке и подъёма альтерглобалистских движений. Эти обстоятельства существенно повлияли на выбор примеров и оценку международных отношений. Дальнейшие изменения глобального порядка требуют самостоятельного пересмотра некоторых авторских предпосылок, прежде всего представлений о снижении роли национального суверенитета и возможностях сетевой демократической самоорганизации. Однако подобная необходимость не свидетельствует об утрате теоретической ценности исследования. Напротив, она подчёркивает его принадлежность к определённому историческому моменту и позволяет использовать предложенные концепции для сравнительного анализа последующих изменений.

Отдельной оценки заслуживает характер изложения. Хардт и Негри соединяют строгие философские рассуждения с публицистическими формулировками, историческими отступлениями и обращениями к литературным произведениям. Подобная композиция делает книгу значительно более широкой по интеллектуальному охвату, чем специализированное исследование политических институтов. Однако она также затрудняет последовательную реконструкцию аргументации. Не все переходы между экономическими, философскими и политическими положениями обоснованы с одинаковой полнотой. Иногда исторический пример служит скорее иллюстрацией уже сформулированного тезиса, чем самостоятельным доказательством его справедливости.

Особую ценность для русскоязычного читателя представляет возможность сопоставить авторскую позицию с критическими замечаниями Иноземцева. Его вступительная статья помогает увидеть различие между философской перспективой радикального общественного преобразования и более осторожным анализом социально-экономических тенденций. При этом позиции сторон нельзя сводить к простому противопоставлению утопии и научного реализма. Хардт и Негри сознательно работают в области политической возможности, тогда как Иноземцев требует более определённых оснований для перехода от исторической тенденции к утверждению о будущем общественном устройстве. Это расхождение касается не только отдельных выводов, но и самого понимания задач социальной теории.

Книга представляет значительный интерес для исследователей политической философии, социологии, истории революционных движений и глобальных общественных процессов. Специалистам по политической экономии она предлагает нестандартную интерпретацию изменений труда и производства. Исследователям демократии — критический анализ представительства, суверенитета и транснациональных институтов. Историкам политических идей — своеобразное переосмысление марксизма, республиканизма и философии коллективного действия. Для изучающих современные социальные движения особенно полезна постановка вопроса о возможности демократической координации без централизованной организационной иерархии.

Итоговое значение «Множества» заключается прежде всего в создании теоретической перспективы, позволяющей рассматривать глобальное общество не только как систему экономической зависимости и политического господства, но и как пространство возникновения новых форм коллективной свободы. Хардт и Негри стремятся показать, что демократия не должна ограничиваться периодическим избранием представителей или распределением полномочий между уже существующими институтами. Её наиболее радикальный смысл связан со способностью людей самостоятельно производить условия своей совместной жизни и участвовать в их преобразовании. Этот идеал остаётся философски содержательным даже там, где предложенная авторами аргументация нуждается в дальнейшем уточнении.

«Множество» следует оценивать не как завершённую модель будущего общественного устройства, а как фундаментальный труд по критической политической теории, соединяющий анализ современного капитализма с поиском альтернативных форм демократии. Его сильнейшая сторона состоит в постановке вопроса о том, каким образом социальное многообразие может стать основанием коллективного политического действия без подчинения единому центру. Главная нерешённая проблема — институциональное выражение этой возможности: каким образом множество, сохраняя внутренние различия, способно принимать обязательные решения, обеспечивать справедливое распределение ресурсов и поддерживать устойчивые формы общественного взаимодействия. Именно напряжение между радикальностью демократического идеала и неопределённостью путей его осуществления делает книгу значительным и продолжающим вызывать дискуссии произведением современной политической философии.