Хайдеггер - Ранние работы

Русское издание «Ранних работ» объединяет тексты, написанные главным образом между 1912 и 1916 годами, с поздним авторским предисловием и редакционными материалами, позволяющими увидеть в них не просто довоенную фазу биографии знаменитого философа, а самостоятельный интеллектуальный корпус. Сюда входят первые журнальные статьи и рецензии, диссертационное исследование о психологизме в теории суждения, габилитационная работа о категориях и значениях в средневековой философии и пробная лекция о понятии времени в исторической науке. Их объединяет одна проблема, постоянно меняющая форму: каким образом философия может говорить об объективности, если всякое познание совершается в субъективном акте; каким образом логическая значимость отличается от психического события; каким образом предмет становится предметом знания; как соотносятся бытие, смысл и язык; наконец, почему время физика и время историка, формально обозначаемые одним словом, выполняют принципиально различные функции. Такое прочтение подтверждается самим Хайдеггером, который спустя десятилетия сформулировал ключ к собственным ранним опытам: «в форме проблемы категорий — вопрос о бытии, вопрос о языке в форме учения о значении». Эта ретроспектива чрезвычайно важна, хотя ею нельзя пользоваться как доказательством того, будто уже в 1912–1916 годах молодой исследователь в законченном виде обладал проектом позднейшей фундаментальной онтологии. Напротив, одна из главных ценностей тома состоит именно в возможности наблюдать, насколько сложным был переход от академической логики, теории познания и неокантианской проблематики к собственно хайдеггеровскому вопросу о бытии. Поздний Хайдеггер сам называет эти исследования в буквальном смысле «беспомощными»; тем значительнее, что он все же увидел в них след пути, а не архив случайных упражнений.

Вступительное слово Владимира Ткаченко-Гильдебрандта предлагает прочитать становление Хайдеггера прежде всего через фигуру Иоанна Дунса Скота. Переводчик соединяет сведения о религиозной юности философа, его первоначальном обучении богословию, интересе к средневековой мысли и позднейшей онтологии, превращая отношение «учитель — ученик» в сквозной образ вступления. Такая постановка полезна постольку, поскольку препятствует привычному представлению о Хайдеггере как мыслителе, возникшем исключительно из феноменологии Гуссерля: книга действительно показывает глубокое присутствие Аристотеля, схоластической проблематики, средневековых различений между видами реальности и богословской интеллектуальной культуры. Вместе с тем этот вводный текст требует значительно большей осторожности, чем собственные работы Хайдеггера. В нем документированная история соседствует со смелыми реконструкциями религиозных и орденских связей Дунса Скота, мотивами тамплиеров, попытками сблизить Шхину с хайдеггеровским пра-бытием и общей характеристикой Хайдеггера как «христианского экзистенциального пантеиста». Эти тезисы принадлежат переводчику, а не Хайдеггеру и не должны становиться герменевтической рамкой всего тома. При таком разграничении вступительное слово выполняет полезную функцию: оно напоминает, что ранний Хайдеггер формировался не в философском вакууме и что его будущая критика онто-теологической традиции выросла из весьма близкого знакомства с той самой традицией, которую ему позднее предстояло радикально переосмыслить.

Статья «Проблема реальности в современной философии» представляет Хайдеггера еще как молодого сторонника критического реализма. Исходным пунктом служит разрыв между повседневной и естественнонаучной убежденностью в существовании независимого мира и философскими концепциями, которые превращают действительность в содержание сознания либо ограничивают познание феноменальной данностью. История проблемы проводится от Беркли и Юма через Канта к современным Хайдеггеру имманентизму, эмпириокритицизму и феноменализму. Но статья интересна не перечислением школ, а методической постановкой четырех вопросов: допустимо ли устанавливать реальное, как возможно такое установление, допустимо ли определять реальное и каким образом возможно его определение. Эта расчлененность предвосхищает более позднюю привычку Хайдеггера разрушать кажущуюся самоочевидность проблемы, прежде чем предлагать решение. В полемике с концепциями сознания он особенно настаивает на различии психического акта мышления и объективного содержания, которое этим актом мыслится. Простая регистрация фактов сознания не объясняет научного знания: для знания необходимы принципы, чья обязательность не тождественна психической причинности. Практика естествознания также важна как косвенное свидетельство того, что ученый имеет дело не с собственными ощущениями, а с предметами, предполагаемыми независимо от индивидуального сознания. В качестве наиболее перспективного современного решения Хайдеггер рассматривает критический реализм Освальда Кюльпе, однако не превращает его в готовую метафизику. Уже здесь характерно стремление сохранить реалистическую направленность познания, одновременно отказавшись от наивного реализма, который просто объявлял бы воспринимаемый мир полностью тождественным действительности.

«Недавние исследования логики» переводят ту же коллизию в более строгую область. Основным событием современной логики Хайдеггер считает освобождение ее от психологизма, то есть от попытки объяснять законы мысли законами фактически протекающего мышления. Поэтому в центре оказываются Гуссерль, Больцано, Фреге, Риккерт, Ласк, теория предмета и новая логистика. Внешне перед читателем обзор литературы, но за библиографической формой быстро проступает собственная программа. Логика не должна описывать то, как люди в действительности соединяют представления; ее вопрос касается значимости, смысла и объективной структуры суждения. Отсюда интерес к различению психического акта и логического содержания, к теории предмета, к отношениям между логическими категориями и областями наук. В математической логике и символическом исчислении Хайдеггер признает значительное достижение: они позволяют увидеть формальную структуру отношений там, где традиционная логика, ориентированная почти исключительно на субъектно-предикатную форму, оставалась слишком узкой. Но он одновременно предупреждает, что совершенство символической техники способно скрыть вопрос о смысле. Формализация не отменяет философской задачи понять, что именно делает суждение суждением, истину истиной, а логическое отношение объективно значимым. Для последующего развития Хайдеггера существенно и другое: здесь наука уже рассматривается не как безразличная совокупность результатов, а как определенная предметная область, конституируемая своим категориальным строем. В позднейшей онтологической терминологии это направление будет переосмыслено, но его генетический источник виден отчетливо.

Пять небольших обзоров 1913–1914 годов образуют не случайное приложение, а интеллектуальный профиль молодого философа. Издание избранных писем Канта привлекает его возможностью увидеть философа не только в системе положений, но и в этической форме жизни; при этом Хайдеггер не склонен заменять исследование культом личности. Книга Николая фон Бубноффа о временности и отсутствии времени ценится за масштаб исторического материала — от античности до современной философии, — однако Хайдеггер требует отчетливее различать логический, гносеологический и метафизический уровни вопроса. В рецензии на Брентано особенно заметна близость к проблеме, которая станет ядром диссертации: классификация психических феноменов плодотворна для психологии, но рассмотрение суждения как разновидности психического акта еще не дает логической теории суждения. Работа Шарля Сентруля «Кант и Аристотель» получает положительную оценку за проблемный характер сопоставления, но Хайдеггер возражает против недостаточно исторического обращения с системами и против надежды решить современный вопрос об истине простым возвращением к «онтологической истине». Наконец, популярный «Кант–Лайенбревер», составленный Ф. Гроссом, принимается как полезное введение, но не как замена дисциплинированному философскому образованию. За рецензионной лаконичностью во всех этих текстах стоит единый критерий: философский источник ценен не авторитетом имени, а способностью вновь поставить живую проблему.

Наибольший объем первой половины книги занимает «Учение о суждении в психологизме». Введение определяет суждение как центральную проблему логики и выбирает особый метод: вместо абстрактного опровержения психологизма Хайдеггер последовательно анализирует четыре влиятельные теории, показывая, что каждая из них смешивает психическое осуществление суждения с его логическим содержанием. У Вильгельма Вундта суждение выводится из апперцептивной деятельности: первоначальное представление расчленяется, а затем элементы вновь связываются в структуру суждения. Хайдеггер подробно рассматривает формы, которые Вундт получает из этой модели, но решающее возражение относится не к отдельной классификации. Если логическая норма обосновывается фактической закономерностью психической жизни, остается непонятным, почему из того, как человек мыслит, должно следовать, как он обязан мыслить и что является истинным независимо от индивидуального процесса. Психофизиологическая причинность не порождает логической обязательности. Даже если определенный ход представлений повторяется неизменно, такая регулярность сама по себе не становится доказательством. Поэтому первая часть исследования обнаруживает фундаментальную ошибку психологизма: он обращается к реальным, временно протекающим процессам там, где предметом логики выступают отношения другого порядка.

Теория Генриха Майера усложняет картину, поскольку делает акцент не просто на представлениях, а на действиях, посредством которых возникает суждение. Анализируются элементарные суждения, предметная направленность, «уравнивание», формы отрицания и экзистенциальные конструкции. Хайдеггер признает психологическую содержательность такого описания, однако замечает, что переход к норме снова остается необоснованным. Идеал правильного мышления нельзя вывести из желательных или целесообразных состояний сознания. У Франца Брентано и Антона Марти суждение становится самостоятельным классом психических феноменов наряду с представлением и актами любви и ненависти; его сущность определяется через принятие или отвержение. Эта теория разрушает некоторые традиционные схемы и особенно плодотворна в анализе экзистенциального суждения, но логическая истина опять оказывается зависимой от характера акта признания. Хайдеггер показывает, что «существует» не обладает одним и тем же смыслом в высказываниях о физическом предмете и о математическом объекте, а значит, психологическое описание принятия не исчерпывает структуры мыслимого. Теодор Липпс оказывается для него более сложным противником. В историческом развитии своей теории Липпс движется от прямого сведения логики к психологии к понятию предметного «требования», обращенного к субъекту. Тем самым объективность и нормативность получают более серьезный статус, но последний источник логической обязательности по-прежнему ищется в отношении психического субъекта к предмету. Даже развитая психология суждения поэтому не превращается в чистую логику.

Пятый раздел диссертации не просто суммирует критику, а предлагает положительный проект. Хайдеггеру необходим способ бытия логического, который нельзя смешать ни с физическим существованием вещи, ни с психическим существованием акта, ни с метафизической субстанцией. Вслед за Лотце он обращается к понятию значимости: логическое содержание не «существует» подобно бумаге или душевному переживанию, но действует как истинное, сохраняющее тождество при множестве меняющихся актов. Пример с желтой обложкой особенно показателен: восприятия, воспоминания и словесные выражения могут различаться, тогда как то, что сообщается, сохраняет идентичность. Из этой постановки возникает понятие смысла, и Хайдеггер формулирует его предельно коротко: «Суждение логики и есть смысл». Тем самым предмет логики перемещается от акта утверждения к структурированному объективному содержанию. Следующие параграфы исследуют само суждение, его элементы, связь субъекта и предиката, функцию связки, отрицание и безличные предложения. Особенно продуктивно различение грамматической и логической формы: наличие или отсутствие грамматического подлежащего еще не решает вопроса о структуре смысла. Отрицание также нельзя объяснить как поздний психический акт, присоединенный к первоначально положительному суждению; оно принадлежит логическому отношению. Исследование «идет дождь» и подобных безличных высказываний служит испытанием логики, слишком буквально зависящей от грамматики. Именно здесь ранняя работа выходит за пределы полемики с психологизмом: вопрос о разных способах значимости постепенно превращается в вопрос о разных способах бытия предметного.

Габилитационная работа «Учение о категориях и значениях Дунса Скота» расширяет эту программу исторически и систематически. Во введении Хайдеггер отказывается как от чисто антикварного изучения схоластики, так и от модернизации, которая использовала бы средневековые тексты лишь как повод для современных построений. Его собственное обозначение метода — проблемно-историческое исследование: история философии должна прослеживать не последовательность мнений как таковых, а судьбу философских проблем, сохраняя одновременно историческую конкретность источника и право на систематический вопрос. Средневековую мысль нельзя понять, если отвлечься от ее религиозной структуры, от направленности души к Богу и от единства философского и богословского образования; однако Хайдеггер сознательно ограничивает себя прежде всего логико-категориальной проблематикой. Уже здесь возникает характерное напряжение. Он требует исторической конкретности, но ищет в схоластике проблемы, сформулированные языком современной теории значимости, неокантианства и феноменологии. Это делает исследование чрезвычайно плодотворным для истории самого Хайдеггера и одновременно ограничивает его как нейтральную реконструкцию средневековой философии.

Первая часть строится вокруг учения о категориях и разграничения предметных областей. Глава об Unum исследует единство в математической, естественной и метафизической реальности. «Одно» не сводится к числу: как трансцендентальное определение оно связано с самим предметом, тогда как число требует особой структуры множества. Отсюда Хайдеггер переходит к индивидуальности, количеству и различию способов предметности. Эта глава важна тем, что проблема категорий перестает означать составление единой таблицы всеобщих предикатов: различные регионы действительности требуют несводимых категориальных средств. Глава о Verum переносит анализ к отношению предмета и познания. Истина рассматривается не как психическое состояние уверенности, а как определенность предмета в его отношении к интеллекту; поэтому вновь возникает различие логической и психической действительности. Объективность знания не может быть объяснена одной реальностью познающего акта. Третья глава, посвященная языковой форме, содержанию языка и области значения, создает переход к центральному вопросу второй части. Средневековая теория modi significandi интересует Хайдеггера потому, что грамматическая форма оказывается не произвольным звуковым оформлением мысли: способы означивания предполагают определенные способы схватывания предметного. Язык тем самым оказывается связан и с логикой, и с онтологией, хотя эта связь еще мыслится через категориальную теорию значения, а не через позднейшее понимание языка.

Вторая часть переносит акцент на само значение. Сначала анализируются акт означивания, его функция и то содержание, на которое акт направлен. Хайдеггер стремится удержать одновременно три различия: реальный психический акт не тождествен значению; значение не тождественно звучащему выражению; направленность на предмет не позволяет превратить значение в замкнутое содержание сознания. В главе о формах значения исследуются модусы означивания, грамматические классы и уровни всеобщности, отношения существенных и привходящих определений, способность форм сохраняться при изменении материального содержания. Через эти средневековые схемы молодой философ фактически разрабатывает вопрос об априорной грамматике: почему язык вообще способен расчленять предметность и каким образом его формальные структуры связаны со структурой того, что может быть предметом. Здесь особенно ясно, почему поздний Хайдеггер увидел в этой работе скрытое начало собственного вопроса о языке. Но именно здесь требуется важнейшая историко-филологическая поправка. Современная медиевистика установила, что «Grammatica speculativa», на которой в значительной степени основано хайдеггеровское учение о значении, принадлежит не Дунсу Скоту, а Томасу Эрфуртскому. Stanford Encyclopedia of Philosophy прямо отмечает, что первая, категориальная половина работы действительно опирается на аутентичного Скота, тогда как семантическая часть в существенной мере работает с Томасом Эрфуртским; Cambridge Companion также подтверждает позднейшее установление неаутентичности этого приписывавшегося Скоту трактата. Для оценки Хайдеггера это не уничтожает философскую ценность анализа, поскольку он следовал доступной тогда атрибуции, но радикально меняет его значение как исследования исторического учения именно Дунса Скота. (Stanford Encyclopedia of Philosophy)

Заключительная «Проблема категорий» показывает, насколько далеко исследование ушло от первоначального исторического задания. Категориальная система, если она остается перечнем, производит впечатление «смертельной пустоты»; категории обретают смысл только внутри живой постановки вопроса о предметности. Хайдеггер пишет: «Если категории понимать как элементы и средства осмысления переживаемого — предметного вообще», первой задачей становится разграничение категориально несводимых предметных областей. Но этого недостаточно. Второй фундаментальной задачей объявляется превращение проблемы категорий в проблему суждения и субъекта. Учение о значениях, по его мысли, дает доступ к субъективности не как индивидуальной психике, а как полю актов, в которых предметное получает смысл. Отсюда возникает корреляция объекта и субъекта, модуса бытия и модуса означивания. В «Личном свидетельстве», помещенном непосредственно после основного текста, автор еще раз подчеркивает замысел: «Это исследование проблем истории в конечном счете имеет систематическую цель». Эта короткая декларация чрезвычайно полезна для правильного чтения всей габилитации. Хайдеггер не скрывает, что Дунс Скот нужен ему не только как предмет исторического описания; средневековый материал используется для построения современной теории категорий. Поэтому историческая филология и философская конструкция намеренно сосуществуют здесь, а их напряжение составляет одновременно силу и уязвимость работы.

«Понятие времени в исторической науке» завершает содержательную дугу тома и уже самим предметом кажется особенно близким будущему автору «Бытия и времени». Однако важно не переносить на лекцию 1916 года проблематику 1927-го. Здесь Хайдеггер еще рассуждает преимущественно в рамках теории науки. Он начинает с различия естествознания и наук о культуре и спрашивает, какую функцию выполняет время в каждом типе знания. Для физики время выступает условием измерения движения. От Галилея и классической механики до Эйнштейна физическое описание требует соотносить координаты с временной переменной; при этом теория относительности, по замечанию Хайдеггера, меняет способы измерения, но не превращает физическую теорию в исследование сущности времени. Физическое время должно быть однородным, количественно определимым и обратимым в смысле измерительной шкалы: различие моментов определяется их местом в ряду. Историческое время устроено иначе. Историка интересует не число само по себе и не длина интервала, а качественная определенность эпохи, события и взаимосвязи событий. Дата имеет смысл лишь потому, что отсылает к содержательно значимому историческому комплексу. Хайдеггер выражает это одной из самых сильных формул тома: «Качество исторического понятия времени означает не что иное, как уплотнение — кристаллизацию — объективации жизни, данной в истории». Отсюда объясняется роль периодизации: эпохи следуют друг за другом, но различаются не только порядковым положением. Они имеют собственную содержательную структуру, а начало летосчисления уже предполагает ценностно значимое событие — основание Рима, Рождество Христово, Хиджру.

Особенно содержателен переход от абстрактного различия времен к реальной работе историка. Критика источника требует датировки, поскольку подлинность документа определяется соответствием его языка, правовых форм и культурного содержания эпохе. Время здесь не внешний индекс, прикрепленный к завершенному факту: оно входит в структуру исторической значимости. Пример с Лжеисидоровыми декреталиями показывает, как анахронизм способен обнаружить подделку именно потому, что документ несет отпечаток иной эпохи. Другой пример связан с интерпретацией Августина у Эрнста Трёльча: мыслителя можно понять лишь в культурно-религиозной конфигурации христианской древности, причем различение периодов определяется не абстрактным хронологическим расстоянием, а изменением отношений между церковью и общим культурным миром. Историческая хронология поэтому остается необходимой вспомогательной дисциплиной, но число года получает научный смысл только внутри качественной исторической связи. В этом рассуждении уже присутствует принципиальная мысль, которая позднее будет радикализирована: время нельзя понимать одинаково для всякого способа бытия предмета. Физическая природа и историческая жизнь не просто пользуются различными методами; сами способы их предметности требуют разных структур времени.

Редакционные материалы существенно увеличивают научную ценность издания. Библиографическая справка фиксирует первоначальные публикации и тем самым позволяет видеть, что книга представляет не единое произведение, созданное в один момент, а ретроспективно собранный ранний корпус. Послесловие Ф.-В. фон Германна объясняет место тома в Gesamtausgabe и редакционную историю «Ранних сочинений». Особенно важен девиз Хайдеггера «Пути — не произведения»: полное собрание должно показывать не музей завершенных доктрин, а движение вопрошания. Редактор рассказывает, как издание 1972 года было расширено ранними статьями и обзорами, как сохранялись указатели и пагинация прежней книги, почему в содержании обозначены годы возникновения отдельных текстов. Тем самым внешняя гетерогенность тома получает принципиальное оправдание. Читателю предлагается не искусственно унифицированная «первая система Хайдеггера», а документация нескольких одновременно развивающихся линий. Именной указатель особенно полезен именно в таком собрании, поскольку сеть собеседников огромна: Аристотель, Дунс Скот, Кант, Брентано, Гуссерль, Риккерт, Ласк, Лотце, Кюльпе, Вундт, Липпс, Эйнштейн, Трёльч и многие другие образуют тот интеллектуальный ландшафт, на фоне которого собственная позиция Хайдеггера постепенно приобретает очертания.

Сильнейшая сторона книги — возможность наблюдать философскую работу до канонизации ее результатов. Здесь еще нет поздней риторики «преодоления метафизики», но уже существует недоверие к нерасчлененным понятиям бытия, истины, времени и субъективности. Здесь нет экзистенциальной аналитики Dasein, но уже обнаруживается невозможность объяснить логическое через наличное психическое событие. Нет зрелой герменевтики фактичности, однако история уже понимается как область, чья предметность не исчерпывается причинно-количественным объяснением. Нет поздней философии языка, но исследование значения заставляет различать выражение, акт и смысл и спрашивать об их отношении к предмету. Это делает «Ранние работы» особенно полезными студентам и преподавателям истории философии: они позволяют заменить учебниковую легенду о внезапном появлении «Бытия и времени» реконструкцией длительного формирования проблем. Для специалистов по логике здесь интересна критика психологизма и ранняя теория значимости; для медиевистов — своеобразный пример философского прочтения схоластики начала XX века; для историков богословия — свидетельство того, как средневековые понятия verum, unum, трансценденций и модусов означивания входили в современную философскую дискуссию; для исследователей Хайдеггера — важнейший материал о переходе от Риккерта, Ласка и Гуссерля к самостоятельной проблематике. Пасторам и богословам книга может быть полезна меньше как руководство по доктрине, чем как школа дисциплинированного различения языка, значения, исторического контекста и способов предметности богословского высказывания.

Высокая оценка тома оправдана и тем, что ранний Хайдеггер оказывается значительно менее догматичным, чем иногда предполагает ретроспективное чтение. Он умеет признавать достижения позиции, которую затем критикует. Вундт, Брентано, Майер и Липпс не превращаются в карикатуры; каждый позволяет уточнить собственную постановку проблемы. Критический реализм принимается не как окончательная метафизика, а как направление дальнейшей работы. Математическая логика признается плодотворной, хотя ее формализм недостаточен для вопроса о смысле. Схоластика ценится не за старину и не за конфессиональный авторитет, а за проблемную мощь. Даже различие естественных и исторических наук не превращается в простое противопоставление: физика анализируется серьезно, с учетом современной теории относительности, прежде чем выявляется иная функция исторического времени. В этом отношении книга дает образец того, что можно назвать философией через имманентную критику: позиция преодолевается не внешним объявлением ошибочности, а доведением ее собственных предпосылок до точки, в которой они перестают объяснять предмет.

Ограничения корпуса столь же показательны. Антипсихологизм молодого Хайдеггера иногда слишком быстро переводит различие между психическим актом и логической значимостью в почти онтологическое разделение областей, не всегда достаточно объясняя, каким образом идеальный смысл становится доступен конкретному познающему субъекту. Понятие Geltung помогает избежать редукции истины к психическому факту, но само нуждается в дальнейшем онтологическом прояснении — и именно эта неудовлетворенность позднее станет продуктивной. Реализм статьи 1912 года также сохраняет характер программы: ссылка на успешную практику естествознания подтверждает необходимость предметной направленности знания, но еще не дает законченной теории отношения между трансцендентным предметом и сознанием. В исследовании суждения сильна негативная демонстрация несостоятельности психологизма, тогда как положительная теория смысла остается более эскизной. Хайдеггер ясно видит, что грамматика и логика не совпадают, но еще не располагает разработанной философией языка, которая позволила бы показать их связь без возвращения к схеме объективного идеального содержания.

Еще серьезнее методологическая трудность габилитационной работы. «Проблемно-исторический» метод способен оживить источник, потому что отказывается от мертвого коллекционирования фактов, но он же создает постоянную опасность прочитать средневековый текст через современную проблематику. В языке анализа слишком отчетливо слышны Гуссерль, Риккерт и Ласк; категории схоластики местами выглядят как незавершенные предформы теории значимости начала XX века. Установление авторства Томаса Эрфуртского для «Grammatica speculativa» усиливает эту проблему: значительная часть того, что книга называет «учением о значениях Дунса Скота», исторически требует перераспределения между Скотом и традицией модистов. Это не делает работу философски бесплодной, но заставляет различать два вопроса: что действительно думал Дунс Скот и что молодой Хайдеггер сумел философски увидеть в корпусе текстов, который его эпоха считала скотистским. Второй вопрос для истории Хайдеггера оказывается даже важнее первого; для медиевистики же эта разница принципиальна.

Подобное разграничение требуется и при чтении русского издательского аппарата. Вступительное слово переводчика живо и амбициозно, но его широкие религиозно-исторические реконструкции существенно менее надежны, чем собственно перевод основного корпуса, и их следует воспринимать именно как авторскую интерпретацию переводчика. Напротив, послесловие Ф.-В. фон Германна обладает иной функцией: оно документирует издательскую концепцию Gesamtausgabe и историю формирования тома. Их нельзя ставить на один уровень и тем более переносить утверждения первого на самого Хайдеггера. Некоторую сложность создает и сам русский заголовок «Ранние работы», тогда как внутри издания и в истории немецкого корпуса функционируют «Ранние сочинения» / Frühe Schriften; однако титульная и библиографическая ответственность русского издания однозначно закрепляет именно название «Ранние работы».

В результате перед нами не просто собрание текстов «до настоящего Хайдеггера», а книга о рождении его собственных вопросов из проблем академической философии начала XX века. Ее основное интеллектуальное движение идет от требования объективности к анализу значимости, от значимости к смыслу, от смысла к категориям и языку, от категорий — к различным способам предметности, а от них — к особой структуре исторического времени. Позднейшая онтология здесь еще не сформирована, и потому особенно хорошо видно, зачем она вообще понадобилась. Чистая логика обнаруживает способ действительности, который нельзя описать языком наличной вещи; теория значения выводит к корреляции предмета и субъекта; историческая наука показывает время, не сводимое к измеримому ряду. Эти напряжения остаются нерешенными, но именно они делают ранние тексты философски живыми. «Ранние работы» ценны не тем, что в каждой строке заранее содержится «Бытие и время», а тем, что позволяют увидеть путь, на котором традиционные вопросы логики, схоластики, теории знания и методологии истории постепенно перестали помещаться в традиционные границы дисциплин. В этом смысле редакционный девиз «Пути — не произведения» особенно точно характеризует первый том: его единство создается не завершенной доктриной, а последовательностью вопросов, каждый из которых вынуждает Хайдеггера переходить к более фундаментальному уровню философского исследования.