Хенгель - Деяния апостолов и история первохристианства

Книга Мартина Хенгеля «Деяния апостолов и история первохристианства» принадлежит к числу исследований, которые заставляют заново рассмотреть фундаментальный вопрос новозаветной науки: в какой мере раннехристианские повествования могут служить достоверными свидетельствами о действительном прошлом? Этот вопрос выходит далеко за пределы оценки литературных достоинств евангелиста Луки. От ответа на него зависит наше понимание возникновения христианской церкви, распространения благовестия за пределы Палестины, отношений между апостолами и первых богословских конфликтов, сопровождавших формирование христианства как всемирного религиозного движения. Хенгель отказывается рассматривать Деяния апостолов исключительно как памятник богословских представлений конца I века. Он убеждён, что перед нами произведение историка, который сознательно стремился сохранить память о событиях, положивших начало христианству. Однако это убеждение не превращается у исследователя в требование некритического принятия каждого сообщения Луки. Напротив, историческая ценность Деяний раскрывается именно тогда, когда повествование подвергается тщательному сопоставлению с посланиями Павла, античными историками, иудейскими источниками и свидетельствами материальной культуры.

Мартин Хенгель (1926–2009), выдающийся немецкий историк раннего христианства и исследователь иудаизма эпохи Второго храма, создавал эту работу в период интенсивных дискуссий о происхождении новозаветных текстов и характере первохристианской традиции. Её первоначальной основой стали университетский семинар в Тюбингене в 1974–1975 годах, доклад для международной богословской конференции и последующие лекции в британских университетах. Немецкое издание появилось в 1979 году. Существенную роль в постановке проблемы сыграла критика господствовавших в немецкой библеистике подходов, связанных с историей форм, историей редакции и определёнными разновидностями экзистенциальной герменевтики. Хенгель полемизирует с представлением, будто богословская заинтересованность евангелистов несовместима с исторической достоверностью их свидетельства. Одновременно он отвергает противоположную крайность — попытку защитить Библию от исследовательских вопросов посредством отказа от исторического метода. За этой двойной полемикой стоит убеждение, что христианское богословие не может существовать без уважения к исторической действительности, поскольку само христианство основано на событиях, совершившихся в определённое время, в определённом месте и среди реальных людей.

Композиция книги отражает развитие исследовательской мысли от методологических оснований к конкретной исторической реконструкции. Первая часть рассматривает особенности античного историописания и место новозаветных повествований среди литературных свидетельств древности. Вторая предлагает последовательную реконструкцию становления миссии среди язычников — от изгнания грекоязычных последователей Иисуса из Иерусалима до соглашения апостольских руководителей и последующего конфликта в Антиохии. Третья формулирует основные положения о соотношении исторического познания и богословского истолкования Писания. Таким образом, работа объединяет историческое исследование, литературный анализ и богословскую герменевтику. Её центральная идея состоит не в доказательстве безошибочности Луки, а в восстановлении справедливого отношения к нему как к представителю античной историографической традиции, чьё сочинение обладает собственной богословской направленностью и одновременно сохраняет незаменимые сведения о возникновении церкви.

Первая глава начинается с методологически важного наблюдения: изучение раннего христианства страдает не от избытка противоречивых свидетельств, а прежде всего от их недостатка. Такое положение не является исключительным недостатком христианской историографии. Источники по истории эллинистических государств, римских провинций, философских школ и религиозных движений древности сохранились столь же неравномерно. Многие известные античные исторические сочинения дошли лишь в сокращениях, а некоторые исчезли полностью. Хенгель обращается к судьбе произведений Полибия, Диодора Сицилийского, Диона Кассия, Николая Дамасского, Тацита и Иосифа Флавия, показывая, насколько случайным зачастую оказывается сам факт сохранения исторического свидетельства. На этом фоне требования, которые отдельные исследователи предъявляют к новозаветным повествованиям, обнаруживают заметную методологическую непоследовательность. Нельзя отказывать христианским источникам в исторической ценности только потому, что они не обладают полнотой документации, которой не располагает практически ни один историк древности.

Особое внимание уделяется материальным условиям существования книги в античном мире. Дороговизна письменных материалов, ограниченный объём свитков, трудоёмкость переписывания и естественный отбор передаваемых произведений оказывали существенное влияние на характер историописания. Первохристианские повествователи были вынуждены сокращать материал, выделять наиболее значимые события и оставлять за пределами текста множество известных им подробностей. Хенгель предлагает учитывать это обстоятельство при анализе евангельской традиции: отсутствие определённого события в повествовании ещё не свидетельствует о незнании его евангелистом. Более того, письменная фиксация нередко означала сокращение гораздо более богатого устного предания. Здесь особенно важна мысль о том, что историк должен различать недостаточность источников и отсутствие исторической реальности, которая стояла за ними. Хенгель формулирует своё требование следующим образом: «Вот почему от историка требуется самокритичная скромность, но не скептицизм». Такая установка становится методологической основой всей книги.

Рассматривая античные биографии, собрания воспоминаний, исторические монографии и различные разновидности литературного повествования, Хенгель показывает, насколько многообразными были формы древней историографии. Античный историк не обязательно стремился к непрерывному хронологическому изложению. Он мог сосредоточиваться на отдельных выдающихся личностях, программных речах, характерных эпизодах и значительных событиях, соединяя их краткими переходами. Подобные особенности нельзя автоматически считать доказательством литературного вымысла. Особенно содержательно сопоставление Евангелий с античными биографическими воспоминаниями и ветхозаветными историческими повествованиями. Хенгель отвергает как полную изоляцию Евангелий от античной литературы, так и их безоговорочное сближение с религиозным романом. Их ближайшие истоки он обнаруживает в иудейской традиции повествования о действиях Бога в истории, где биографическое изображение отдельных людей неотделимо от свидетельства о Божественном откровении.

Существенное место занимает критика представления об анонимном коллективном происхождении евангельского предания. Хенгель сомневается, что отдельные рассказы об Иисусе первоначально существовали исключительно как независимые единицы, свободно преобразовывавшиеся в соответствии с потребностями неизвестных общин. Он подчёркивает значение конкретных носителей традиции — Петра, Иакова, других апостолов и ранних учителей. По его мнению, повествовательная память о деятельности Иисуса формировалась не в безличном пространстве, а внутри сообщества, сохранявшего связь с авторитетными свидетелями первоначальных событий. Это не отменяет редакторской и богословской деятельности евангелистов, но предполагает определённую преемственность между историческим Иисусом, первыми свидетелями и письменными Евангелиями. Отдельное значение имеет сопоставление евангельских воспоминаний с иудейскими преданиями и античными сообщениями о философах. Такое сравнение позволяет увидеть и общие литературные формы, и принципиальное своеобразие христианского свидетельства.

Во второй главе внимание непосредственно обращается к Деяниям апостолов. Хенгель рассматривает эту книгу как особую историческую монографию, посвящённую развитию миссионерского движения. Лука рассказывает не обо всём, что происходило в церкви, а о тех событиях, которые наиболее полно раскрывают распространение благовестия от Иерусалима к Риму. Этим объясняются избирательность географии, сосредоточенность на Петре и Павле, постепенное исчезновение из повествования других апостолов и неравномерное распределение материала. История некоторых значительных христианских общин почти полностью остаётся за пределами повествования, тогда как определённым эпизодам деятельности Павла посвящаются подробные рассказы. Хенгель подчёркивает необходимость учитывать литературную программу Луки, но не отождествлять её с произвольным созданием событий. Особенно важно, что Деяния не существуют изолированно: они представляют собой продолжение Евангелия от Луки, и оба произведения необходимо рассматривать как историческое и богословское единство.

Проверка исторической ценности Деяний требует привлечения независимых свидетельств. Главным источником здесь становятся подлинные послания Павла, которым Хенгель отдаёт преимущество как непосредственным свидетельствам самого участника событий. Вместе с тем эти послания невозможно полноценно расположить в исторической и географической последовательности без повествования Луки. Исследователь обращается также к Иосифу Флавию, Светонию, античным надписям и сведениям о римских должностных лицах. Дельфийская надпись с именем проконсула Галлиона приобретает особое значение для хронологии миссии Павла, а сообщения Иосифа позволяют уточнять обстоятельства правления иудейских царей и прокураторов. Хенгель не скрывает ошибок Луки, в частности неточной последовательности некоторых иудейских восстаний, но рассматривает их в контексте обычных трудностей античной историографии. Отсюда вытекает важный вывод: критическое исследование Деяний не только обнаруживает ограничения повествования, но и показывает, насколько незаменимым остаётся его историческое содержание.

Третья глава посвящена богословскому вопросу, определяющему понимание всего Нового Завета: может ли повествование одновременно быть проповедью и историческим свидетельством? Хенгель выступает против противопоставления керигмы и истории, характерного для некоторых направлений новозаветной науки XX века. Он считает ошибочным предположение, будто ранние христиане были заинтересованы исключительно в актуальном провозвестии спасения, а конкретное прошлое Иисуса имело для них лишь второстепенное значение. Напротив, содержание христианской проповеди изначально было связано с рассказом о земной жизни Иисуса, Его страданиях, смерти и воскресении. Провозглашение распятого человека Господом и Мессией предполагало сообщение о том, кем Он был, что совершил и почему был осуждён. Хенгель прямо утверждает, что «исследователи Нового Завета поступили опрометчиво, позволив убедить себя в том, что история и керигма — взаимоисключающие альтернативы». Историческое повествование оказывается не случайным дополнением к христианскому благовестию, а одной из необходимых форм его существования.

Особую богословскую глубину этому рассуждению придаёт анализ ранних христологических исповеданий. Даже краткая формула о смерти Христа предполагает конкретное событие прошлого. Для Павла распятие и воскресение не были вневременными религиозными символами, которые можно произвольно наполнять новым содержанием. Это однократные события, определяющие настоящее верующего. Хенгель показывает, что миссионерская проповедь неизбежно включала повествование о страстях Иисуса, а апостольское служение понималось как продолжение действия воскресшего Господа. Именно поэтому история Иисуса и последующая история апостолов образуют внутреннее единство. Исторический исследователь может изучать события и свидетельства, но не способен собственными методами доказать, что в них действовал Сам Бог. Такое суждение принадлежит сфере веры. Тем самым Хенгель сохраняет принципиальное различие между историческим познанием и богословским признанием спасительного значения истории.

Четвёртая глава развивает проблему историко-критического метода. Автор рассматривает представления античных историков о действии божественного провидения, судьбы и сверхъестественных сил, показывая, что их мировоззренческие предпосылки существенно отличались от современных. Однако это не означает, будто античные сочинения лишены исторической ценности. Хенгель оспаривает представление об исследователе, способном полностью устранить собственные убеждения и получить непосредственный доступ к фактам прошлого. Любое историческое исследование предполагает вопросы, интересы, оценки и предварительное понимание материала. Научная добросовестность заключается не в мнимом отсутствии предпосылок, а в их критической проверке посредством источников. Столь же ошибочным оказывается превращение исторического метода в догматическую систему, заранее исключающую всё, что не соответствует современному представлению о возможном. Хенгель требует методологической открытости, осмотрительности и постоянной готовности исправлять первоначальные выводы.

Богословская сторона этого рассуждения заключается в признании ограниченности исторического знания. Историк способен устанавливать обстоятельства событий, исследовать свидетельства и оценивать вероятность реконструкций, но не может вывести из этих процедур окончательное суждение о смысле человеческого существования и Божественном откровении. Вместе с тем невозможность исторически доказать спасительное значение событий не делает историческое исследование ненужным. Напротив, поскольку христианская вера обращена к действительному воплощению, крестной смерти и воскресению Иисуса Христа, богослов обязан серьёзно относиться к историческому вопросу. Здесь Хенгель видит одинаковую опасность в двух направлениях: в критическом рационализме, превращающем методологические предпосылки в непроверяемые догмы, и в религиозной апологетике, боящейся неудобных свидетельств. Историческая истина не должна приноситься в жертву ни академической моде, ни заранее установленной богословской схеме.

Пятая глава представляет собой наиболее непосредственную защиту Луки как богослова-историка. Хенгель полемизирует с концепцией трёх периодов истории спасения, связанной с Хансом Концельманом, и отвергает представление, будто Лука заменил первоначальное эсхатологическое ожидание церковной идеологией длительного исторического существования. По мысли исследователя, Евангелие и Деяния описывают единую историю Иисуса Христа, в которой деятельность земного Иисуса продолжается действием воскресшего Господа через Святого Духа и апостольских свидетелей. Лука не устраняет ожидание второго пришествия, но подчёркивает необходимость миссии, стойкости и верности в промежутке между воскресением и парусией. Отсюда вытекает и особое положение Павла: он становится образцовым свидетелем Христа, готовым переносить страдания ради распространения благовестия. Хенгель характеризует евангелиста словами: «Он не просто „назидательный писатель“, а историк и богослов, к которому нужно относиться серьёзно».

В этой же главе раскрывается представление Хенгеля о методах работы Луки с источниками. Евангелист, по его мнению, мог сокращать сообщения, соединять эпизоды и литературно перерабатывать речи, но подобная практика соответствовала общепринятым нормам античного историописания. Его богословие складывалось не только под воздействием современной ему церковной жизни, но и благодаря обращению к ранним преданиям. Именно этим Хенгель объясняет некоторые архаические черты христологии, представления о Святом Духе, терминологию богослужения и внимание к бедным. Исследователь защищает традиционное отождествление автора Деяний с Лукой, спутником Павла, и понимает повествования от первого лица множественного числа как свидетельство личного участия автора в описываемых путешествиях. При этом он признаёт существенные различия между богословием Павла и его изображением в Деяниях. Лука, по мнению Хенгеля, не полностью усвоил учение апостола об оправдании верой и богословие креста, однако это ограничение не уничтожает исторической ценности его повествования.

Переход ко второй части книги знаменует перемену исследовательской перспективы. Теперь Хенгель стремится реконструировать последовательность событий, благодаря которым сравнительно небольшое мессианское движение внутри палестинского иудаизма превратилось во всемирную миссию. Центральное значение приобретает вопрос об отношении христиан к Моисееву Закону. Речь идёт не просто о споре относительно отдельных религиозных предписаний, а об определении условий принадлежности к народу Божьему. Должны ли язычники становиться иудеями, прежде чем получить полноправное участие в спасении, открытом через Иисуса Христа? Может ли община Мессии включать необрезанных верующих без нарушения собственной духовной преемственности с Израилем? Хенгель показывает, что ответы складывались постепенно, в результате миссионерского опыта, богословских размышлений, внутренних конфликтов и неожиданных исторических обстоятельств.

Шестая глава посвящена грекоязычным иудеохристианам Иерусалима, которых Деяния называют эллинистами. Хенгель рассматривает напряжённость между ними и арамоязычной частью первообщины как свидетельство реальных культурных и богословских различий. Группа «Семерых», связанная со Стефаном и Филиппом, по его реконструкции, представляла самостоятельную среду внутри первоначального христианского движения. Её участники были особенно восприимчивы к универсалистским чертам проповеди Иисуса и более решительно ставили под вопрос обязательность храмового культа и определённых предписаний Торы. Гибель Стефана и гонения против этой группы вызвали её рассеяние за пределами Иерусалима. Однако преследования привели к результату, противоположному намерениям противников: изгнанные верующие стали переносить благовестие в новые области. Здесь исторический конфликт оказывается важнейшим фактором миссионерского расширения христианства.

Хенгель внимательно рассматривает деятельность Филиппа среди самарян и обращение эфиопского сановника. Эти события становятся последовательными этапами преодоления религиозных и этнических границ. Самаряне занимали промежуточное положение по отношению к иудейскому религиозному миру, тогда как евнух, связанный с почитанием Бога Израиля, сталкивался с ограничениями, обусловленными требованиями Закона. Для миссионеров из среды эллинистов подобные преграды постепенно утрачивали прежнее значение. Особенно важно, что Хенгель не изображает возникновение миссии среди язычников как единовременное решение. Поначалу обращение было направлено прежде всего к людям, уже соприкасавшимся с иудейской религией, и лишь постепенно распространилось на более широкий языческий мир. Сама миссионерская практика становилась средой богословского осмысления универсальности спасения.

Седьмая глава посвящена призванию Павла и его первоначальной деятельности. Хенгель подчёркивает глубокие иудейские корни апостола, его фарисейское образование и принадлежность одновременно к двум культурным мирам. Именно это сочетание позволяет объяснить его первоначальную враждебность к христианам и последующую способность обращаться к грекоязычной аудитории. Призвание на пути в Дамаск рассматривается как радикальное изменение богословского понимания истории спасения. Павел, прежде защищавший обязательность Закона и преследовавший последователей Иисуса, приходит к убеждению, что спасение основывается на действии Бога во Христе, а не на исполнении предписаний Торы. По реконструкции Хенгеля, Павел довёл до последовательного богословского выражения те предпосылки критики Закона, которые уже присутствовали в проповеди Иисуса и деятельности эллинистов. Его учение об оправдании верой становится не отвлечённой системой, а основанием новой миссионерской практики.

Особенно внимательно исследуются первые годы деятельности Павла, о которых источники сообщают крайне мало. Хенгель сопоставляет рассказ Деяний с автобиографическими замечаниями Послания к Галатам, рассматривая пребывание в Дамаске и Аравии, первое посещение Иерусалима, встречи с Петром и Иаковом и последующее возвращение в Киликию. Он подчёркивает, что Павел в своих посланиях нередко умалчивает о существенных обстоятельствах, поскольку преследует конкретные полемические цели. Поэтому отсутствие события в письме апостола не обязательно опровергает сообщение Луки. Вместе с тем Хенгель не стремится устранять все противоречия посредством искусственной гармонизации. Значительная часть ранней биографии Павла остаётся реконструкцией различной степени вероятности. Особое значение придаётся его контактам с общинами, возникшими благодаря эллинистам, а также подготовительному характеру миссии среди людей, связанных с синагогой, но не принадлежавших к иудаизму в полном религиозно-правовом смысле.

Восьмая глава обращается к личности Петра и его участию в развитии миссии среди язычников. Хенгель отвергает упрощённое противопоставление Петра как представителя законнического иудеохристианства Павлу как выразителю свободы от Закона. Напротив, Пётр изображается сравнительно открытым руководителем, способным допускать новые формы миссионерской деятельности. Эпизод обращения Корнилия приобретает здесь принципиальное значение: принятие необрезанного человека в мессианскую общину обнаруживает, что авторитет воскресшего Христа и действие Святого Духа могли пониматься как превосходящие прежние обрядовые ограничения. Хенгель допускает, что подобная открытость первоначально была характерна не только для эллинистов, но и для части арамоязычных последователей Иисуса. Следовательно, последующее усиление строгости в отношении Закона не следует автоматически переносить на самые первые годы существования иерусалимской общины.

Особое место занимает возвышение Иакова, брата Господня. После преследований при Ироде Агриппе I и ослабления непосредственного руководства Петра именно Иаков постепенно становится главой иерусалимской церкви. Его строгое соблюдение Закона Хенгель объясняет не только личными убеждениями, но и необходимостью сохранить общину в религиозно напряжённой иудейской среде. Таким образом, различия между Петром, Иаковом и Павлом рассматриваются в конкретном историческом контексте. Особенно интересна попытка объяснить дальнейшую деятельность Петра за пределами Палестины и его влияние на общины Сирии, Рима и Коринфа. В этой реконструкции противоречия между апостолами оказываются значительно сложнее простого богословского противостояния. Они включают вопросы личного авторитета, миссионерской ответственности, церковного общения и разных способов сохранения единства среди верующих неодинакового культурного происхождения.

Девятая глава, посвящённая Антиохии, составляет один из центральных разделов книги. Хенгель показывает, почему именно этот крупный космополитический город стал местом решающего прорыва к самостоятельной миссии среди язычников. Здесь христианское движение вышло за пределы сравнительно замкнутой иудейской среды и приобрело новый общественный характер. Переход от сельской Галилеи к Иерусалиму, а затем к большой сирийской метрополии сопровождался изменением социального состава общин, расширением культурного горизонта и развитием новых миссионерских методов. Особое значение приобретает деятельность Варнавы, который, по реконструкции исследователя, сумел соединить первоначальную иерусалимскую традицию с миссионерскими потребностями Антиохии. Присоединение Павла придало этому движению дополнительную богословскую глубину и организационную энергию. Хенгель рассматривает Антиохию как настоящую лабораторию всемирного христианства, где постепенно формировалась программа миссии, не требовавшей от язычников предварительного обращения в иудаизм.

С развитием миссии Хенгель связывает и раннюю историю христологии. Расширение христианского движения на грекоязычный мир сопровождалось употреблением новых выражений для исповедания достоинства Иисуса. Исследователь рассматривает значение титула «Господь», развитие представлений о превознесении Христа, употребление мессианских обозначений и постепенное появление более развитых утверждений о Его предсуществовании. При этом он стремится проследить связь между изменениями религиозного языка и изменениями миссионерской практики. Вопрос о том, кем является Иисус, непосредственно затрагивал вопрос о Его отношении к Моисею, Закону и народу Израиля. Признание универсального господства Христа создавало основание для универсальной миссии. Такая интерпретация позволяет увидеть богословское развитие первых десятилетий не как последовательность отвлечённых догматических построений, а как процесс осмысления событий и практических вопросов, возникавших в жизни общин.

Отдельно рассматриваются первые миссионерские путешествия Павла и Варнавы. Хенгель подчёркивает, что первоначальная миссия среди язычников ещё не обладала вполне разработанной всемирной программой. Она развивалась постепенно, начиная с Сирии, Киликии, Кипра и соседних областей Малой Азии. Повествование Деяний, по его мнению, сохраняет исторически вероятную последовательность этого движения, хотя существенно сокращает его подробности. Сведения из посланий Павла свидетельствуют, что действительная география и интенсивность его деятельности были значительно шире описанного Лукой. Особое значение имеет различение между обращением отдельных язычников, связанных с синагогой, и сознательной миссией ко всем народам. Именно вторая становится характерной программой Павла и определяет последующую историю христианства. Хенгель рассматривает эту программу как результат длительного исторического и богословского созревания, а не как готовый организационный план, возникший сразу после воскресения Иисуса.

Десятая глава исследует так называемый Апостольский собор и его последствия. Здесь сходятся главные линии всей книги: отношение к Закону, миссия среди язычников, авторитет иерусалимских руководителей и проблема исторической достоверности Деяний. Хенгель сопоставляет повествование пятнадцатой главы Деяний с рассказом Павла во второй главе Послания к Галатам и стремится восстановить реальные обстоятельства переговоров. По его реконструкции, в Антиохии возникла серьёзная угроза единству общины после появления сторонников обязательного соблюдения Закона язычниками. Павел и Варнава отправились в Иерусалим добиваться признания законности своей миссионерской практики. В центре конфликта оказался вопрос о том, должны ли христиане из язычников принимать обрезание. Решение иерусалимских руководителей не требовать обрезания Тита и признать миссию Павла и Варнавы стало принципиальной победой свободы благовестия.

Важнейшим моментом анализа становится различение исторического соглашения в Иерусалиме и постановлений, известных как апостольский декрет. Хенгель обращает внимание на то, что Павел не упоминает о каких-либо дополнительных обрядовых требованиях, наложенных на язычников во время переговоров. Исследователь предполагает, что декрет, содержащий определённые ограничения в отношении пищи и нравственного поведения, возник позднее как попытка восстановить нарушенное общение между иудеохристианами и христианами из язычников. Лука, согласно этой гипотезе, объединил в одном повествовании события, первоначально принадлежавшие к разным этапам конфликта. Такая реконструкция позволяет объяснить различия между Галатами и Деяниями, не объявляя ни один источник полностью недостоверным. Особенно примечательно, что Хенгель признаёт тенденцию Луки к гармонизации церковной истории, но не считает её достаточным основанием для отрицания исторической ценности его труда.

Не менее значимым оказывается исследование столкновения Павла и Петра в Антиохии. Хенгель показывает, что здесь речь шла не просто о личном разногласии двух апостолов, а о практической возможности церковного общения между верующими, различавшимися отношением к Закону. Совместная трапеза имела непосредственное отношение к единству церкви и её евхаристической жизни. Отказ Петра от прежней практики общения с язычниками под давлением представителей Иакова вызвал резкую реакцию Павла. Хенгель предполагает, что последующий разрыв Павла с Варнавой и Антиохией был обусловлен более глубокими богословскими причинами, чем разногласие относительно участия Иоанна Марка в миссионерском путешествии. Именно этот конфликт мог привести к окончательному самостоятельному характеру Павловой миссии. Тем самым событие, выглядевшее как поражение церковного единства, оказалось одним из факторов дальнейшего распространения благовестия в греко-римском мире.

Заключительные рассуждения второй части посвящены последствиям этих конфликтов для раннехристианской истории. Хенгель подчёркивает, что схема противостояния двух непримиримых направлений не способна выразить реальное разнообразие позиций. Пётр, Варнава, Иаков и Павел действовали в разных обстоятельствах и не всегда одинаково понимали достигнутые соглашения. При этом каждая из этих фигур стремилась сохранить верность полученному благовестию. Особенно важна критика представления о том, будто раннее христианство развивалось посредством механического перехода от первоначального законничества к свободе Павла и затем к церковному компромиссу. Хенгель показывает более сложную картину, в которой свобода по отношению к Закону присутствовала уже в ранней общине, а усиление законнических тенденций возникало позднее под влиянием определённых обстоятельств. Результатом становится представление о христианской истории как о процессе напряжённого взаимодействия различных традиций, объединённых признанием Иисуса Мессией.

Завершая историческую реконструкцию, исследователь возвращается к оценке Луки. По его мнению, даже при всех сокращениях и стремлении сглаживать конфликты евангелист сумел сохранить главное направление развития первохристианства: от первоначальной иерусалимской общины через деятельность эллинистов и Антиохию к всемирной миссии Павла. Именно это направление объясняет внутреннее построение Деяний и их значение для новозаветного канона. Лука не предоставляет читателю исчерпывающей истории церкви, но сохраняет рассказ о том, каким образом благовестие о воскресшем Иисусе вышло за пределы своего первоначального иудейского окружения. Хенгель завершает этот анализ выразительным суждением: «Церковь по сей день обязана его труду больше, чем обычно готовы признать богословы». Эта оценка относится не только к исторической информативности Деяний, но и к их роли в сохранении памяти об апостольской миссии как определяющей особенности христианского существования.

Третья часть книги представляет собой систему тезисов об исторических методах и богословском толковании Нового Завета. Её первый раздел посвящён критике самого выражения «историко-критический метод». Хенгель считает, что историческое исследование невозможно свести к единой универсальной процедуре: существуют различные методы, применимость которых определяется характером источников и исследовательских вопросов. Особой критике подвергается превращение принципа аналогии в абсолютный критерий исторической возможности. Если исследователь заранее принимает современный опыт за окончательную меру всей действительности, он рискует исключить из рассмотрения события, не имеющие очевидных аналогий. Хенгель не предлагает отказаться от научной проверки свидетельств, но требует различать методологическую осторожность и мировоззренческое утверждение о том, чего в истории принципиально не могло происходить.

Во втором разделе развивается представление о многообразии исторических горизонтов познания. Хенгель различает установление фактов, понимание их содержания и личное отношение к притязанию источника на истину. Чем дальше исследователь продвигается от фактических сведений к интерпретации и оценке, тем значительнее становится роль его предпосылок и мировоззрения. Однако это не превращает историческое знание в произвольное мнение. Напротив, исследователь обязан постоянно проверять собственные выводы, учитывая ограниченность источников и сложность исторической действительности. Особое значение имеет различение между признанием исторической вероятности события и верой в его спасительное значение. Последнее нельзя вывести непосредственно из научной реконструкции, поскольку оно связано с ответом человека на Божественное откровение.

Третий раздел утверждает необходимость исторического поиска истины и одновременно признаёт его пределы. Хенгель считает историческое исследование важнейшей формой ответственного отношения к прошлому. Отказ от неудобных сведений и сознательное искажение истории ведут к самообману как отдельного человека, так и религиозного сообщества. Христианское богословие не имеет права уклоняться от исследовательских вопросов только потому, что их результаты могут потребовать пересмотра привычных представлений. Вместе с тем историческая наука не способна самостоятельно ответить на вопрос об окончательном смысле человеческого существования и истории. Этот ответ, согласно Хенгелю, раскрывается через отношение человека к Богу как Творцу и Господу истории и через откровение Его любви в Иисусе Христе.

Четвёртый раздел объединяет историческую и богословскую проблематику. Новозаветные писания рассматриваются одновременно как древнейшие свидетельства о возникновении христианства и как тексты, обращённые к человеку с призывом веры. Хенгель отвергает представление, будто богословская экзегеза может обойтись без исторического исследования, опираясь исключительно на религиозное переживание или церковную традицию. Исторический анализ необходим именно потому, что христианское благовестие утверждает действительное самооткровение Бога в определённом человеке и определённых событиях. Вместе с тем подлинное богословское понимание не ограничивается установлением прошлого: оно предполагает внимательное восприятие самого содержания свидетельства. В конце книги исследователь утверждает: «Принять её притязание на истину и согласиться с ним — не дело, которое надо совершить, а незаслуженный дар». Здесь наиболее ясно выражается его стремление соединить научную ответственность с признанием благодатного характера христианской веры.

Хронологическая таблица и библиография существенно дополняют основное исследование. Таблица сопоставляет события раннехристианской истории с правлением римских императоров, иудейских царей и прокураторов, позволяя увидеть последовательность миссионерских инициатив, гонений и церковных конфликтов. Библиография организована в соответствии с двумя главными исследовательскими частями книги и отражает научные дискуссии, внутри которых формировалась концепция Хенгеля. Особенно важно, что автор не ограничивается литературой непосредственно о Деяниях, но привлекает труды по античной историографии, раннему иудаизму, христологии, миссии Павла и истории апостольской церкви. Вместе с тем библиографический аппарат сохраняет характер своего времени: это исследование конца 1970-х годов, а не обзор современного состояния новозаветной науки. Поэтому его хронологические решения и исторические гипотезы следует рассматривать с учётом последующего развития исследований.

Главное достоинство книги заключается в последовательной попытке восстановить историческую сложность первоначального христианства. Хенгель не удовлетворяется ни богословскими схемами, которые заранее распределяют ранние общины по устойчивым направлениям, ни поверхностным согласием между всеми новозаветными свидетельствами. Его анализ показывает, что первые христиане жили в мире реальных социальных различий, политических ограничений, культурных конфликтов и непростых богословских решений. Особенно плодотворен отказ от противопоставления исторического интереса и веры. Для Хенгеля богословская заинтересованность новозаветного автора не является достаточным основанием для отрицания исторической достоверности его свидетельства. Напротив, именно убеждённость в значении произошедшего могла побуждать христианских повествователей сохранять память о конкретных событиях. Такой подход позволяет серьёзно относиться к Деяниям, не превращая их в современный исторический отчёт и не устраняя необходимость критического сопоставления свидетельств.

Существенным достоинством является также глубокое знание иудейского и греко-римского контекста. Хенгель постоянно показывает, что новозаветные события невозможно правильно понять вне религиозных, общественных и литературных обстоятельств эпохи. Сопоставление с античной биографией, анализ положения иудейских общин диаспоры, исследование социальных границ между прозелитами и «боящимися Бога», внимание к роли городов и торговых путей делают реконструкцию убедительной и содержательно насыщенной. Особенно полезно его стремление различать реальные исторические проблемы и позднейшие богословские обозначения. Например, отношения между Иерусалимом и Антиохией рассматриваются не как отвлечённая борьба двух систем, а как сложный процесс сохранения церковного единства при возникновении новых миссионерских обстоятельств.

Для пасторов и проповедников книга представляет особую ценность как средство более глубокого понимания Деяний апостолов. Она помогает увидеть за знакомыми повествованиями не только отдельные нравственные примеры, но и последовательное развитие Божьего дела в истории. Для преподавателей и студентов богословия работа может служить введением в основные проблемы исторической реконструкции первохристианства и критической оценки новозаветных источников. Исследователям ранней церкви она предлагает содержательную модель сопоставления разных свидетельств и построения исторических гипотез. Для читателей, интересующихся апостолом Павлом, особенно важны главы о его призвании, связи с Антиохией и отношениях с иерусалимской общиной. Одновременно книга требует определённой подготовки: многие выводы предполагают знакомство с научными спорами, греческой терминологией, хронологией Нового Завета и историей иудаизма эпохи Второго храма.

Вместе с тем достоинства исследования не устраняют его методологических ограничений. Одно из наиболее существенных связано с уверенностью Хенгеля в традиционном авторстве Деяний и понимании «мы»-отрывков как непосредственных воспоминаний спутника Павла. Такая позиция обладает историческими аргументами, но не является единственно возможной. Предположение, что автор двухтомного сочинения действительно сопровождал Павла, требует самостоятельного рассмотрения особенностей античной литературной композиции и характера повествования от первого лица. Не менее спорна датировка труда Луки концом I века и объяснение различий между Деяниями и посланиями Павла преимущественно временной дистанцией и отсутствием у евангелиста доступа к письмам апостола. Хенгель признаёт богословские расхождения между источниками, однако временами его стремление защитить историческую добросовестность Луки заставляет отдавать предпочтение объяснениям, которые остаются вероятными гипотезами.

Определённые вопросы вызывает и реконструкция первоначальных отношений между эллинистами и арамоязычной частью иерусалимской общины. Хенгель связывает различия языка и культурного происхождения с существенно неодинаковым отношением к Закону и Храму. Такая связь возможна, но ограниченность источников не позволяет с полной уверенностью восстановить внутреннюю богословскую структуру этих групп. Равным образом предположение, что именно изгнанные эллинисты первыми сформулировали последовательную программу освобождения миссии от обрядовых требований, нуждается в более строгом разграничении между непосредственными свидетельствами и исследовательскими выводами. Иногда общая логика реконструкции выглядит более определённой, чем допускают сохранившиеся сведения. Особенно это заметно при попытках восстановить личные мотивы апостолов и объяснить молчание источников предположительными конфликтами.

Богословская оценка ранней христологии также требует осторожности. Хенгель стремится проследить развитие от первоначальных представлений о превознесении Иисуса к более сложным утверждениям о Его Божественном достоинстве и предсуществовании. Такой исторический анализ может быть плодотворным, но используемые категории иногда создают впечатление слишком прямолинейной последовательности богословского развития. В частности, указания на архаические или адопционистские элементы отдельных формул требуют тщательного различения между языком ранних исповеданий, их возможным историческим происхождением и последующей догматической интерпретацией. Для читателя, исходящего из классического христианского учения о личности Иисуса Христа, важно понимать, что реконструкция истории христологических формул не тождественна доказательству соответствующей догматической концепции. Необходимо учитывать возможность одновременного существования нескольких способов выражения веры в достоинство Христа уже на ранних этапах христианства.

Отдельного критического внимания заслуживает изображение отношений первохристианства с иудаизмом. Хенгель подчёркивает иудейское происхождение христианского движения и решительно отвергает представление о его первоначальной изоляции от религиозного мира Израиля. Однако в некоторых местах его рассуждения слишком резко противопоставляют свободу благовестия и законнические тенденции иудеохристианства. Историческая проблема соблюдения Торы была сложнее простого противостояния свободы и религиозного формализма. Соблюдение заповедей могло пониматься как выражение верности завету и сохранения общинной идентичности, а не только как попытка получить спасение собственными заслугами. Кроме того, суждения об ответственности иудейских властей за окончательный разрыв между христианами и синагогами требуют учёта многообразия иудейских групп и местных обстоятельств. Здесь историческая реконструкция должна особенно внимательно избегать перенесения более поздних межрелигиозных противопоставлений на сложную действительность I века.

Наконец, сама полемическая направленность исследования иногда затрудняет объективную оценку альтернативных научных подходов. Хенгель убедительно обнаруживает слабости радикального скептицизма и догматического отрицания исторического знания, но его критика отдельных направлений библеистики порой оказывается резче, чем необходимо для оценки их конкретных аргументов. История форм, редакционная критика и другие методы действительно могут превращаться в схематические объяснения, однако они также позволяют выявлять важные особенности литературного формирования новозаветных текстов. Признание исторического интереса Луки не должно приводить к недооценке его самостоятельной богословской композиции. Наиболее плодотворным было бы дальнейшее развитие предложенного Хенгелем подхода в сочетании с внимательным анализом повествовательной структуры Деяний, их риторики и богословских целей.

Несмотря на эти ограничения, «Деяния апостолов и история первохристианства» остаётся значительным исследованием, побуждающим читателя серьёзно относиться одновременно к исторической действительности и к богословскому свидетельству Нового Завета. Его непреходящее значение заключается не столько в окончательности предложенных реконструкций, сколько в характере поставленных вопросов и последовательности исследовательского поиска. Хенгель показывает, что история ранней церкви не является ни прозрачным повествованием, исключающим всякие трудности, ни областью, в которой историческое познание обречено на неудачу. Источники требуют терпения, внимательности, критической честности и готовности признавать пределы собственных выводов. В то же время они сохраняют достаточно свидетельств, чтобы исследовать становление христианства как реальный исторический процесс. Для богословия особенно важно заключительное убеждение исследователя: уважение к исторической истине не ослабляет христианскую веру, а предохраняет её от превращения в отвлечённую религиозную систему, утратившую живую связь с Иисусом Христом, Его апостолами и событиями, положившими начало истории церкви.