Хенгель - Между Иисусом и Павлом

История первоначального христианства представляет собой одну из самых сложных областей новозаветных исследований. Между распятием Иисуса из Назарета и появлением первых сохранившихся посланий апостола Павла прошло приблизительно два десятилетия — чрезвычайно короткий срок, в течение которого небольшое движение последователей галилейского проповедника превратилось в религиозное сообщество, преодолевшее границы Палестины, иудейской этнической принадлежности и традиционных представлений о принадлежности к народу Божьему. Уже в посланиях Павла мы встречаем разработанное учение о спасительном значении смерти Христа, Его воскресении, Божественном достоинстве, предсуществовании и отношении ко всему творению. Каким образом столь значительные богословские представления могли сформироваться настолько быстро? Какую роль сыграли в этом ученики земного Иисуса, иерусалимская первообщина, грекоязычные иудеохристиане и сам Павел? Именно эти вопросы образуют интеллектуальное средоточие книги Мартина Хенгеля «Между Иисусом и Павлом». Шесть исследований, первоначально опубликованных в 1971–1983 годах и объединённых английским изданием 1983 года, представляют собой не последовательное изложение истории апостольского века, а совокупность взаимосвязанных научных работ. Их объединяет стремление восстановить историческую преемственность между земным служением Иисуса, послепасхальным опытом Его учеников, рождением христологического исповедания и развёртыванием всемирной христианской миссии.

Мартин Хенгель принадлежит к числу наиболее значительных исследователей Нового Завета, раннего иудаизма и эллинистического мира второй половины XX века. Его научный подход сформировался в полемике с теми направлениями немецкой историко-критической школы, которые склонны были объяснять возникновение христианства последовательным развитием разнородных религиозных представлений, значительная часть которых будто бы была заимствована из эллинистических мистериальных культов, гностических мифов и языческой религиозности. Хенгель не отрицает сложности становления христианского богословия и не стремится устранить историческую дистанцию между Иисусом и Павлом. Напротив, он настойчиво требует исследовать эту дистанцию с максимальной тщательностью. Его возражение направлено против превращения гипотетических реконструкций в общепринятые исторические факты. Особенность исследовательского метода Хенгеля состоит в соединении филологического анализа греческих и семитских терминов, изучения античной историографии, иудейских письменных источников, эпиграфики, археологических сведений и новозаветной хронологии. Первоначальное христианство рассматривается не как изолированное религиозное явление, а как движение, возникшее внутри многообразного иудаизма эпохи Второго храма. При этом автор отказывается от упрощённого противопоставления «палестинского» и «эллинистического» иудаизма, показывая, насколько тесно взаимодействовали соответствующие языковые, культурные и религиозные среды.

Первое и наиболее программное исследование посвящено загадочному кругу грекоязычных иудеохристиан, которых Книга Деяний апостолов называет «эллинистами». Отправной точкой становится повествование Деян. 6 о конфликте между эллинистами и евреями, избрании Семерых и последующих событиях, связанных со Стефаном. Хенгель подробно рассматривает многочисленные гипотезы, согласно которым эллинисты могли быть христианами из язычников, сторонниками религиозного синкретизма, выходцами из особой галилейской среды или представителями движения, враждебного традиционному иудаизму. Против подобных построений он выдвигает обстоятельное филологическое доказательство: обозначение Ἑλληνισταί в рассматриваемом контексте прежде всего указывает на греческий язык, а не на особую богословскую идеологию. Соответственно, противопоставленные им Ἑβραῖοι — это преимущественно арамеоязычные иудеохристиане. Обе группы принадлежали к первоначальному движению последователей Иисуса и разделяли его основные убеждения, хотя различались языком богослужения и культурным опытом. Такое объяснение существенно меняет историческую картину: переход христианской вести на греческий язык происходил не после проникновения христианства в языческий мир, а непосредственно в Иерусалиме, в первые годы после распятия Иисуса.

Особое значение Хенгель придаёт социальной и богослужебной организации первых христиан. Различие родных языков делало необходимыми отдельные собрания, поскольку молитва, пророческое наставление, истолкование Писания и воспоминание слов Иисуса должны были быть понятны участникам. Именно с возникновением грекоязычной общины исследователь связывает избрание Семерых, имена которых свидетельствуют о принадлежности к соответствующей среде. В отличие от распространённого толкования, представляющего Семерых исключительно служителями материального обеспечения, Хенгель видит в них руководителей относительно самостоятельного сообщества. Аргументом служит последующая деятельность Стефана и Филиппа: вместо описания их хозяйственного служения Лука повествует об их проповеди, чудесах и миссионерских путешествиях. Конфликт по поводу обеспечения вдовиц при этом получает социально-историческое объяснение. Пожилые женщины из диаспоры, переселившиеся в Иерусалим, могли оказаться особенно зависимыми от общинной помощи. Эсхатологическое ожидание, щедрое разделение имущества и отсутствие устойчивой хозяйственной организации делали распределение помощи непростой задачей. Автор убедительно показывает, что богословское развитие первоначальной церкви происходило не в отвлечённом пространстве религиозных идей, а внутри реальных сообществ со своими языковыми барьерами, материальными потребностями и организационными затруднениями.

Значительная часть первой главы представляет собой исследование иерусалимской религиозной среды, в особенности грекоязычных синагог диаспоры. Хенгель привлекает надгробные надписи, свидетельства Иосифа Флавия, Филона Александрийского, раввинистические материалы и знаменитую надпись Феодота, свидетельствующую о существовании в Иерусалиме синагоги, предназначенной также для обучения Закону и приёма паломников. Из этого материала складывается картина города, где наряду с арамеоязычным большинством существовали общины иудеев, переселившихся из разных областей Средиземноморья. Именно среди них проповедь Стефана могла вызвать наиболее острое противодействие. По реконструкции Хенгеля, конфликт со Стефаном был связан не просто с принадлежностью к новой религиозной группе, а с критическим отношением к храму и обрядовым предписаниям Закона. Исследователь допускает, что мученическая смерть Стефана произошла в результате стихийного самосуда внутри грекоязычной синагогальной среды, а не вследствие формального судебного приговора иерусалимского синедриона. Особую роль в этом предполагаемом противостоянии он отводит ревностным сторонникам Закона, к которым принадлежал будущий апостол Павел. Такая реконструкция позволяет связать преследование Стефана, изгнание эллинистов и последующее призвание Павла в единую историческую последовательность.

Результатом изгнания грекоязычных христиан из Иерусалима стало расширение миссии за пределы привычной иудейской среды. Хенгель прослеживает возможный путь от Иудеи к Самарии, приморским городам, Финикии и Антиохии. Постепенное включение самарян, прозелитов и боящихся Бога язычников в новое мессианское сообщество создавало предпосылки для миссии, не требовавшей обязательного принятия обрядового Закона. Однако важнейшим достижением эллинистов автор считает не организационное расширение, а перевод первоначального христианского предания на греческий язык. В этой среде могли возникнуть первые греческие формы повествований об Иисусе, исповедных формул и богословских обозначений, впоследствии ставших общим достоянием христианских общин. Даже устойчивое греческое выражение «Сын Человеческий» рассматривается как свидетельство ранней переводческой работы, происходившей в конкретном историческом окружении. Хенгель заключает: «Подлинным мостом между Иисусом и Павлом мы обязаны тем почти неизвестным иудеохристианским „эллинистам“ из круга Стефана». В этом положении выражен центральный тезис всей книги: всемирное христианство не возникло в результате позднейшего разрыва с первоначальной верой учеников, но выросло из процессов, начавшихся практически одновременно с образованием иерусалимской общины.

Во второй главе проблема преемственности получает хронологическое измерение. Хенгель начинает с обсуждения датировки основных событий апостольского периода, используя прежде всего сведения о проконсульстве Галлиона и пребывании Павла в Коринфе. Смерть Иисуса он относит к 30 году, обращение Павла — приблизительно к 32–34 годам, Апостольский собор — к 48 году, а написание основных посланий Павла — к периоду примерно между 50 и 57 годами. Из этой последовательности следует принципиальный вывод: основные положения христологии, засвидетельствованные в посланиях Павла, должны были сформироваться задолго до написания этих документов. Поскольку апостол не объясняет своим адресатам многие христологические представления как нечто новое, а предполагает их известность, необходимо учитывать их более раннее существование в миссионерском провозвестии. Если же в самих посланиях невозможно обнаружить принципиальных изменений в представлении о личности Христа, формирование основных убеждений следует отнести к периоду до масштабных миссионерских путешествий Павла. Следовательно, для возникновения удивительно развитой христологии остаётся менее двадцати лет, причём многие её существенные элементы могли существовать уже в первые годы после воскресения Иисуса.

Этот хронологический аргумент направлен против распространённой практики распределять новозаветные христологические формулы по последовательным стадиям развития на основании предполагаемой степени их богословской сложности. Хенгель внимательно обсуждает исследования Оскара Кульмана, Вильгельма Хайтмюллера, Вильгельма Буссе, Рудольфа Бультмана, Фердинанда Хана и Вернера Крамера. Он признаёт значение их анализа отдельных титулов и исповедных формул, однако считает недостаточным представление о последовательной смене арамеоязычного палестинского христианства, эллинистического иудеохристианства и самостоятельного христианства из язычников. В действительности соответствующие общины долго существовали одновременно, взаимодействовали друг с другом и могли обмениваться преданиями в обоих направлениях. Более того, сам Павел на протяжении многих лет участвовал в жизни грекоязычных иудеохристианских общин, поэтому не всякая формула, существовавшая до написания его посланий, обязательно возникла до его обращения или независимо от его богословской деятельности. Тем самым автор требует более строгого различения литературного свидетельства, предполагаемого времени возникновения предания и гипотез о среде его формирования. Его замечание о том, что в первые десятилетия христианства произошло больше, чем за последующие столетия, служит не риторическим преувеличением, а выражением принципиальной исторической проблемы.

Положительная реконструкция Хенгеля исходит из двух взаимосвязанных исторических оснований: мессианского характера служения земного Иисуса и радикального перелома, вызванного Его смертью и воскресением. Воскресение не породило христологию из ничего, поскольку ученики уже знали Иисуса как необычного носителя Божественной власти, возвещавшего наступление Царства Божьего. Но именно опыт явлений Воскресшего и дарования Духа позволил по-новому осмыслить Его мессианское достоинство, страдание и отношение к Богу. Первоначальное исповедание постепенно обогащалось языком ветхозаветных пророчеств, псалмов и представлений о Божественной Премудрости. Титулы «Мессия», «Сын Человеческий», «Сын Божий», «Господь» и «Раб Божий» выражали различные стороны единого представления о спасительном деянии Иисуса. Особенно важны здесь Пс. 2, 8, 21, 109 и Ис. 53. Хенгель подчёркивает, что множественность христологических обозначений не обязательно предполагает существование нескольких взаимоисключающих христологий. Напротив, различные обозначения могли одновременно развивать понимание одной и той же личности. Формирование христологии предсуществования, посредничества Христа в творении и Его Божественного достоинства автор объясняет прежде всего внутренним развитием иудейских богословских предпосылок, а не непосредственным заимствованием языческих мифов.

Особенно выразительно Хенгель формулирует масштаб этого процесса: «По существу, за эти немногие годы в христологии произошло больше, чем за все последующие семьсот лет церковной истории». Смысл такого утверждения заключается не в отрицании значения позднейшего догматического развития, а в различении возникновения фундаментального христологического содержания и его последующей понятийной формулировки. Уже раннехристианские тексты содержали представления о предсуществовании Сына, Его участии в Божественном творческом действии и Его исключительном отношении к Отцу. Более поздняя христология должна была выразить эти убеждения средствами философского и догматического языка. Историческая проблема, следовательно, состоит не столько в том, каким образом позднейшая церковь постепенно возвысила простого человека до Божественного достоинства, сколько в том, каким образом первоначальные последователи Иисуса пришли к столь высоким утверждениям почти сразу после Его распятия. Для Хенгеля ответ следует искать в соединении памяти о земном Иисусе, веры в Его воскресение, опыта Святого Духа, мессианского истолкования Писания и миссионерской необходимости объяснять значение Иисуса новым слушателям.

Третье исследование переносит внимание с христологических формул на возникновение христианской миссии. Автор начинает с римских свидетельств Плиния Младшего, Тацита и Светония, позволяющих увидеть распространение новой веры глазами внешних наблюдателей. Эти свидетельства показывают, насколько быстро движение, возникшее в небольшой восточной провинции, проникло в важнейшие центры империи и вызвало беспокойство властей. Затем Хенгель обращается к миссионерской деятельности Павла, которая по своим целям и организационному масштабу представляла необычное явление в религиозной жизни античности. Апостол стремился не просто привлекать отдельных последователей, но распространять христианскую весть на территории целых провинций. Особое значение приобретали крупные города, торговые и административные центры, откуда проповедь могла распространяться дальше. Послания, личные посещения и деятельность сотрудников обеспечивали связь между основанными общинами. Хенгель показывает, что богословие Павла невозможно отделить от его миссионерского призвания: размышления о праведности Божией, примирении, единстве иудеев и язычников и будущем Израиля формировались внутри практической задачи возвещения Евангелия народам.

Важнейшим основанием Павловой миссии исследователь считает эсхатологическое понимание истории спасения. Павел убеждён, что воскресение Христа открыло завершающую эпоху мировой истории, а возвещение Евангелия народам связано с приближением Его возвращения. Особое значение получает Рим. 9–11, где спасение язычников рассматривается в связи с будущим избавлением Израиля. По истолкованию Хенгеля, всемирная миссия Павла представляет собой необходимый этап Божественного замысла, предшествующий эсхатологическому исполнению обетований. Поэтому миссионерская деятельность приобретает для апостола исключительную срочность и личную значимость. Одновременно Хенгель различает первоначальное призвание Павла и позднейшее развитие его всемирной миссионерской программы. Обращение на дороге в Дамаск уже содержало призвание возвещать Христа язычникам, но конкретная стратегия распространения Евангелия от Восточного Средиземноморья до Рима и Испании складывалась постепенно. Автор убедительно показывает, что напряжённое ожидание парусии не обязательно исключало длительной и организованной миссии. Напротив, именно убеждение в наступлении последнего времени могло породить необычайную энергию распространения новой вести.

Двигаясь от Павла к истокам миссии, Хенгель вновь обращается к иерусалимским эллинистам и к первоначальной общине, а затем делает ещё один шаг назад — к Самому Иисусу. Он оспаривает представление, будто первые ученики после Пасхи жили замкнутым сообществом, ожидавшим скорого возвращения Господа, и только позднее начали активную проповедь. Напротив, возвращение учеников в Иерусалим, их публичное свидетельство и возникновение грекоязычной общины предполагают миссионерскую деятельность практически с самого начала. Основанием этой деятельности были явления Воскресшего, Его посылание учеников и дар Святого Духа. Но и послепасхальная миссия не представляла собой совершенно нового религиозного явления. Иисус Сам выступал как странствующий проповедник, призывал учеников следовать за Ним, направлял их на служение и обращался к отверженным, грешникам и людям, находившимся на периферии религиозного общества. Хотя Его земное служение было сосредоточено преимущественно на Израиле, в нём уже присутствовали предпосылки позднейшей открытости к другим народам. Поэтому Хенгель называет Иисуса «первомиссионером» и заключает, что «история и богословие первохристианства — это „история миссии“ и „богословие миссии“». В этом проявляется одна из наиболее последовательных сторон его понимания преемственности между Иисусом, первоначальной общиной и Павлом.

Четвёртая глава посвящена одному из самых интересных вопросов исторической христологии: каким образом иудейский мессианский титул «Христос» стал настолько тесно связан с именем Иисуса, что в посланиях Павла фактически употребляется как собственное имя. Хенгель начинает с подробного статистического и филологического анализа греческого текста подлинных Павловых посланий. Обозначение Χριστός встречается здесь значительно чаще, чем в других новозаветных сочинениях, а также значительно чаще многих иных христологических титулов. Однако само это обстоятельство ещё не объясняет его богословского значения. Исследователь рассматривает употребление слова с определённым артиклем и без него, его положение в предложении, устойчивые формулы «во Христе», «Христос Иисус», «Иисус Христос» и сочетания с титулом «Господь». Результат оказывается достаточно определённым: в большинстве случаев Павел не использует слово «Христос» как предикативный титул, требующий доказательства, что Иисус действительно является Мессией. Для него это уже общепризнанное обозначение определённой личности. При этом Хенгель предостерегает от попыток связывать отдельные грамматические особенности с предполагаемыми стадиями богословского развития.

Особое внимание уделяется распространённой гипотезе, согласно которой превращение мессианского титула в собственное имя произошло среди христиан из язычников, постепенно утративших понимание иудейского мессианского ожидания. Хенгель отвергает такое объяснение, поскольку ранние миссионерские общины находились под сильным влиянием иудеохристианских руководителей, а многие первые обращённые язычники ранее были связаны с синагогами и знакомы с библейским языком. По его реконструкции, устойчивое исповедание Иисуса как Мессии могло возникнуть ещё в арамеоязычной среде, а затем приобрести греческую форму в первоначальной общине эллинистов. Тем самым тесное соединение имени и титула свидетельствовало не об утрате мессианского содержания, а о его сосредоточении на конкретной личности. Хенгель подчёркивает: «„Christos“ так неразрывно слит с Иисусом, что спасительное значение имени естественным образом присутствует для апостола в связи с распятием Христа». Для Павла решающим было не абстрактное представление о Мессии, а убеждение, что именно распятый Иисус из Назарета является обетованным Богом Спасителем. Поэтому крест, первоначально воспринимавшийся как непреодолимый соблазн для ревностного фарисея, после встречи с Воскресшим становится средоточием его Евангелия.

Пятое исследование раскрывает связь между развитием христологии и богослужебной жизнью первых христиан. Хенгель исходит из наблюдения, что раннехристианская богословская мысль формировалась не только в полемике и истолковании Писания, но и в совместной молитве, пророческом вдохновении и пении гимнов. Особое значение имеют 1 Кор. 14:26, Кол. 3:16 и Еф. 5:19, свидетельствующие о важной роли псалмов, духовных песнопений и взаимного назидания в общинных собраниях. Исследователь подчёркивает, что первоначальные христианские гимны нельзя без достаточных оснований выводить из эллинистических мистериальных культов. Их ближайшим религиозным окружением были ветхозаветная Псалтирь, иудейская богослужебная традиция, религиозная поэзия эпохи Второго храма и представление о действии пророческого Духа. Важную роль здесь играли не только традиционные песни, но и новые композиции, рождавшиеся непосредственно в богослужебном собрании. Они служили прославлению Бога и Христа, одновременно напоминая общине о совершившемся спасении и раскрывая его значение. Таким образом, богослужение выступает у Хенгеля не вторичным выражением уже сформированного учения, а важнейшей средой его возникновения и развития.

В центре исследования находятся новозаветные гимнические тексты, особенно описание небесного богослужения в Откр. 4–5, христологические высказывания Послания к Евреям, гимн Флп. 2:6–11 и другие формулы, связанные со смертью, воскресением и превознесением Христа. Хенгель показывает устойчивую последовательность мотивов: Христос претерпевает страдание и смерть, Бог превозносит Его, наделяет исключительной властью, а небесные силы и всё творение признают Его достоинство. Особое значение получают Пс. 109 и Пс. 8, которые позволяли первым христианам осмысливать положение воскресшего Иисуса одесную Бога и Его власть над творением. Эти псалмы не просто использовались в богословских доказательствах, но могли исполняться в общинном богослужении как пророческие свидетельства о Мессии. Соединение ветхозаветных образов с воспоминанием о смерти Иисуса и опытом Его воскресения создавало предпосылки для формирования новых христологических гимнов. Впоследствии к мотивам превознесения добавлялись представления о предсуществовании Христа, Его посредничестве в творении и воплощении. По мысли Хенгеля, этот процесс происходил прежде всего в рамках иудейской традиции Божественной Премудрости, а не вследствие прямого заимствования языческих мифологических представлений.

Особенно ценна попытка Хенгеля показать богословское значение художественной формы гимна. Поэтическая хвала позволяла выражать представления, которые ещё не получили строгой понятийной формулировки. Вдохновлённое Духом прославление Христа могло предшествовать систематическому богословскому объяснению Его достоинства. Поэтому автор утверждает, что «гимн Христу служил живой средой поступательного развития христологической мысли». Не менее существенно, что совместное пение создавало единство общины. В нём земное богослужение осмысливалось как участие в небесном прославлении Бога и Агнца, а ожидание будущего спасения соединялось с переживанием присутствия воскресшего Господа уже в настоящем. Своё особое значение это приобретало в контексте Вечери Господней, где воспоминание о крестной смерти Христа неотделимо от радости Его воскресения и надежды на возвращение. Хенгель обращает внимание на характерное для ранних христиан представление об эсхатологическом ликовании, выраженном в совместной трапезе, молитве и прославлении. Его исследование позволяет увидеть, что ранняя христология была не только интеллектуальным ответом на вопрос о личности Иисуса, но и выражением живой религиозной практики, соединявшей память, исповедание, надежду и общинное участие.

Заключительное исследование, наиболее пространное после первой главы, посвящено исторической достоверности географических сведений Книги Деяний апостолов. Хенгель вступает здесь в полемику с исследователями, считавшими Луку автором, плохо знавшим Палестину и потому не заслуживающим доверия как исторический повествователь. Прежде всего он напоминает, что географические познания античных писателей необходимо оценивать в соответствии с возможностями их эпохи. Даже выдающиеся географы и историки, включая Страбона, Плиния Старшего и Иосифа Флавия, могли допускать ошибки, пользоваться противоречивыми источниками и не обладать точным представлением о территориях, которых не посещали лично. Поэтому отсутствие географической точности в отдельных сообщениях ещё не доказывает исторической несостоятельности целого произведения. Хенгель различает характер географических сведений в Евангелии от Луки и в Деяниях. В первом случае автор в значительной степени зависит от предания, прежде всего от Марка, и подчиняет географическую информацию повествованию о пути Иисуса к Иерусалиму. Во втором случае география приобретает более существенное значение, поскольку сама история миссии описывается как движение Евангелия от Иерусалима к Риму.

Первый крупный комплекс доказательств связан с иерусалимским храмом. Хенгель подробно обсуждает притвор Соломонов, так называемые Красные ворота, устройство храмовой территории, часы молитвы и обстоятельства ареста Павла. Он сопоставляет сведения Луки с описаниями Иосифа Флавия, раввинистическими свидетельствами и археологическими реконструкциями. Особенно показателен анализ Деян. 21, где рассказывается о вмешательстве римских воинов, находившихся в крепости Антония. Описание путей доступа к храмовой территории, условий охраны святилища и характера обвинений против Павла обнаруживает осведомлённость о реальной политической и религиозной обстановке Иерусалима. При этом Хенгель не утверждает, что все географические детали Луки безошибочны. Рассматривая затруднения с отождествлением Красных ворот, он признаёт неполноту имеющихся данных и невозможность окончательного решения. Его вывод представляется методологически важным: «Из двух топографических подробностей Луки, касающихся храма, нельзя заключить ни о его общем неведении, ни о его точном знании». Таким образом, автор предлагает заменить обобщённые суждения о достоверности или недостоверности Луки конкретным исследованием каждого сообщения.

Следующая группа наблюдений касается городов прибрежной равнины, миссии Филиппа и путешествий Петра. Хенгель показывает, что упоминания Газы, Азота, Лидды, Иоппии и Кесарии обнаруживают достаточно последовательное представление о расположении этих городов и их политико-религиозных особенностях. Особое место занимает Кесария — крупный эллинистический город, резиденция римского наместника и важнейший пункт сообщения Палестины со средиземноморским миром. Именно здесь получает дальнейшее развитие повествование о Филиппе, а затем разворачивается история обращения Корнилия. Географический материал приобретает богословское значение: передвижение от Иерусалима к приморским городам отражает постепенное преодоление этнических и религиозных границ. Путешествие Петра через Лидду и Иоппию, его прибытие в Кесарию и обращение язычника становятся пространственным выражением перехода христианской миссии к новому этапу. Автор также уделяет внимание историческим различиям между городами, подчёркивая, что Лидда и Иоппия сохраняли преимущественно иудейский характер, тогда как Кесария и Азот принадлежали к смешанной культурной среде, где отношения между иудеями и язычниками нередко сопровождались острыми конфликтами.

Особый интерес представляет подробное исследование маршрута, которым Павла под вооружённой охраной доставили из Иерусалима в Кесарию через Антипатриду. Хенгель рассматривает расстояния, стратегическое положение населённых пунктов, характер римского военного присутствия и политическую нестабильность Иудеи в последние десятилетия перед восстанием 66 года. Он допускает некоторое литературное преувеличение численности охраны, но считает общую картину исторически убедительной. Подобные подробности, по его мнению, трудно объяснить исключительно свободным литературным вымыслом. Они могли восходить к свидетельству участника событий или к источнику, близкому к непосредственным очевидцам. На этом основании Хенгель выступает в пользу традиционного понимания так называемых «мы-отрывков» как свидетельства участия Луки в путешествиях Павла. Он также считает, что характер исторических интересов автора Деяний плохо согласуется с поздней датировкой произведения II веком. Однако важнейший вывод исследования не сводится к доказательству точного авторства или даты. Он заключается в необходимости различать степень исторической осведомлённости повествователя в зависимости от территории, характера его источников и близости к описываемым событиям.

Последний раздел книги посвящён Самарии и её месту в повествовании Деяний. Здесь Хенгель обнаруживает заметный контраст с относительно точными сведениями о прибрежной равнине. Упоминание Филиппова прибытия в «город Самарийский» порождает сложную проблему, поскольку неясно, какое именно поселение имеется в виду. Исследователь последовательно рассматривает Себастию, Сихем, Сихарь и другие возможные места, сопоставляя географические сведения с историей самарянского населения и разрушением прежних религиозных центров. Он отвергает распространённое отождествление этого города с языческой Себастией и подчёркивает необходимость различать самарян как самостоятельную религиозно-этническую группу и население эллинистического полиса. В итоге Хенгель признаёт, что Лука, по-видимому, недостаточно хорошо знал внутренние области Самарии. Эта ограниченность, однако, не уничтожает ценности его повествования в других частях Палестины. Напротив, различие между точными сведениями о приморских городах и неопределёнными сообщениями о внутренних территориях становится важным аргументом в пользу того, что Лука зависел от неодинаковых по качеству источников и, возможно, от собственного опыта некоторых путешествий. Завершение книги тем самым возвращает читателя к центральной методологической установке Хенгеля: историческую ценность новозаветного текста необходимо определять посредством внимательного исследования конкретных данных, а не заранее принятой оценки всего произведения.

Для исследователей истории первоначального христианства книга представляет ценность прежде всего благодаря последовательному соединению нескольких областей знания, которые нередко изучаются раздельно. Хенгель показывает, что вопросы первоначальной христологии невозможно разрешить без реконструкции социальной среды первых общин, что история христианской миссии тесно связана с истолкованием ветхозаветных Писаний, а оценка достоверности Деяний требует знания античной географии и исторических условий Палестины. Особенно полезным оказывается его внимание к грекоязычному иудаизму Иерусалима — среде, которая позволяет преодолеть слишком резкое противопоставление палестинского христианства и позднейшей эллинистической церкви. Для преподавателей Нового Завета и студентов богословских учебных заведений исследования предлагают богатый материал по истории апостольского века, критике предания, новозаветной хронологии и раннему развитию христологических представлений. Для пасторов и проповедников особенно значимы главы о миссионерском характере первоначальной церкви, богослужении и христологических гимнах. Они позволяют осмыслить христианское служение в перспективе его библейских истоков, не подменяя историческое исследование непосредственными практическими наставлениями.

Наиболее сильная сторона книги заключается в необычайной плотности исторической аргументации. Хенгель редко довольствуется общими утверждениями: он сопоставляет свидетельства, уточняет значение терминов, обсуждает хронологические ограничения и обращается к исследованиям предшественников. Его работа демонстрирует, насколько важны для новозаветной науки знания древнего иудаизма, греческой филологии, эпиграфики и античного историописания. Не менее ценно стремление исследователя избежать как некритического доверия к библейскому повествованию, так и радикального скептицизма, который порой подменяет сомнительные свидетельства ещё менее проверяемыми реконструкциями. Хенгель не считает историко-критический метод угрозой христианской вере; напротив, он настаивает на его последовательном применении. Его критика направлена прежде всего против необоснованного разложения источников и построения исторических схем, которые невозможно разместить в реальном времени и пространстве. Благодаря этому книга остаётся методологически значимой даже там, где отдельные выводы исследователя вызывают возражения.

Другим существенным достоинством является цельность богословского видения. Несмотря на самостоятельное происхождение шести исследований, они последовательно раскрывают одну историческую проблему с разных сторон. В первой главе устанавливается предполагаемый посредник между Иисусом и Павлом — грекоязычная иерусалимская община. Во второй показывается чрезвычайная краткость времени, в которое возникли основные христологические представления. Третья прослеживает миссионерский импульс от Павла к первоначальной общине и далее к земному служению Иисуса. Четвёртая раскрывает значение мессианского исповедания, соединённого с именем распятого Спасителя. Пятая показывает богослужебную среду формирования христологии, а шестая исследует историческую основу важнейшего новозаветного повествования о развитии миссии. В результате возникает не механическая последовательность догматических изменений, а сложная картина религиозного движения, в котором историческая память, истолкование Писания, действие Духа, миссионерское призвание и общинное богослужение образуют взаимосвязанные составляющие.

Вместе с тем некоторые положения Хенгеля требуют осторожной оценки. Прежде всего это касается степени уверенности, с которой он восстанавливает историю грекоязычной общины в Иерусалиме. Само существование эллинистов засвидетельствовано в Деяниях, однако реконструкция их относительно самостоятельной организации, особой руководящей структуры, направленности богословия и решающего влияния на формирование греческого евангельского предания во многом строится на косвенных данных. Представление о Семерых как о руководителях самостоятельной общины исторически возможно, но не является единственным объяснением текста. Аналогично предположение о гибели Стефана вследствие стихийного самосуда внутри грекоязычной синагогальной среды содержит ряд правдоподобных деталей, однако не может быть окончательно подтверждено независимыми свидетельствами. Хенгель обычно признаёт гипотетический характер таких построений, но общая убедительность его повествования иногда создаёт впечатление большей определённости, чем позволяют источники. В особенности это заметно там, где из ограниченного числа текстуальных особенностей делаются выводы о конкретной социальной организации или последовательности событий.

Не менее существенные вопросы вызывает его полемика с исследователями, подчёркивавшими многообразие раннего христианства. Справедливое неприятие произвольных гипотез о языческих и гностических влияниях не всегда означает, что все альтернативные реконструкции необходимо отвергнуть столь же решительно. Хенгель последовательно подчёркивает внутреннее единство первоначального движения и преемственность между Иисусом, иерусалимской общиной и Павлом. Однако свидетельства Нового Завета позволяют говорить и о серьёзных разногласиях относительно Закона, характера общения иудеев и язычников, апостольского авторитета и практического устройства общин. В некоторых случаях подобные расхождения могли иметь более глубокие богословские последствия, чем допускает предлагаемая автором объединяющая модель. Дополнительной осторожности требует представление о почти завершённом развитии основных положений христологии уже в первые годы после Пасхи. Хронологический аргумент показывает, что соответствующее развитие происходило очень быстро, но сам по себе не позволяет установить точный порядок возникновения отдельных представлений. Различение ранних исповедных формул, более поздних богословских интерпретаций и возможного участия Павла в их формировании остаётся открытой исследовательской задачей.

Заключительное исследование также демонстрирует пределы предложенного метода. Географическая правдоподобность отдельных рассказов Деяний является существенным доводом в пользу исторической осведомлённости повествователя, но не доказывает автоматически его личного участия в событиях. Точные сведения могли поступать из письменных документов, устных рассказов, путевых записей или других источников, доступных автору. Поэтому традиционное отождествление Луки со спутником Павла, хотя и получает у Хенгеля содержательное обоснование, не становится единственно возможным решением. Сходным образом необходимость учитывать литературные особенности античной историографии не устраняет вопросов о том, насколько свободно автор Деяний перерабатывал речи, соединял эпизоды и подчинял исторический материал своей богословской композиции. Сам Хенгель признаёт такую редакторскую деятельность, но её последствия для реконструкции конкретных событий могли быть рассмотрены более систематически. Отдельного внимания заслуживает и соотношение исторической памяти с богословским замыслом Луки: эти две характеристики необязательно противоречат друг другу, однако их разграничение требует особенно строгих критериев.

Определённые ограничения связаны и с первоначальным временем написания исследований. Основная научная дискуссия книги отражает состояние новозаветной науки 1970-х и начала 1980-х годов. За прошедшие десятилетия существенно расширились исследования иудаизма эпохи Второго храма, социального устройства раннехристианских общин, формирования религиозной памяти и разнообразия первоначальных христологических представлений. Возникли новые подходы к интерпретации богословия Павла и его отношения к иудаизму, а также более подробные исследования раннего почитания Иисуса в контексте иудейского монотеизма. Включение этих направлений позволило бы полнее оценить некоторые центральные тезисы Хенгеля. Особенно полезным было бы более обстоятельное рассмотрение роли женщин, домохозяйств, отношений покровительства, материальных ресурсов и социальных сетей в распространении христианства. Автор касается этих вопросов, например обсуждая обеспечение вдовиц и городскую среду миссии, но главным предметом его исследований остаются богословские идеи, руководители общин и письменные свидетельства.

Научный аппарат русского издания сохраняет значительную исследовательскую ценность благодаря многочисленным примечаниям, ссылкам на античные тексты, обсуждению филологических вопросов и библиографии, сопровождающей первое исследование. Вместе с тем отсутствие обновлённого библиографического дополнения, учитывающего последующие десятилетия исследований, ограничивает его использование как современного путеводителя по научной литературе. Отсутствие общих предметного и библейского указателей также затрудняет обращение к многочисленным текстам Писания, историческим именам и специальным терминам, обсуждаемым в разных главах. Эти недостатки не умаляют значения самих исследований, но требуют от читателя самостоятельной работы с более поздней научной литературой и внимательного различения установленных исторических данных, аргументированных предположений и реконструкций, остающихся предметом дискуссии. Именно при таком чтении труд Хенгеля раскрывает свою непреходящую ценность: он предлагает не окончательно завершённую историю первоначальной церкви, а образец напряжённого исследования её истоков, в котором каждое свидетельство должно быть понято в исторической среде, а всякая гипотеза — выдержать проверку языком, хронологией и доступными источниками.