Чингисхан принадлежит к тем фигурам мировой истории, о которых трудно писать спокойно. Для одних он гениальный организатор, создавший из разрозненных кочевых племён народ и державу, для других — воплощение разрушения, погубившее миллионы людей и цветущие цивилизации. Книга французского историка Мишеля Хоанга, вышедшая во Франции в 1988 году и переведённая на русский язык В. Н. Зайцевым, принадлежит к числу тех биографий, которые стремятся не к приговору, а к пониманию. Уже во введении автор формулирует главную трудность своей задачи: история Чингисхана не может быть написана так, как история его современника Филиппа Августа, потому что в середине XII века монголы не составляли ни нации, ни государства, не знали письменности, а о первых тридцати годах жизни будущего покорителя Азии сведений мало, и они малодостоверны. Поэтому Хоанг подробно рассказывает об источниках — об утраченной «Золотой книге», известной по китайскому переводу и по «Собранию летописей» Рашид ад-Дина, и о «Сокровенном сказании монголов», которое синолог Артур Уэйли определил как «псевдоисторический роман». Автор не скрывает, что в этих текстах приходится отделять историческую канву от легенды и что соотношение их не всегда поддаётся определению. Так задаётся и метод книги: повествование, основанное на сопоставлении монгольских, китайских, персидских, арабских и европейских свидетельств, с постоянными оговорками о степени их достоверности и с обильными цитатами, которые позволяют читателю услышать голоса эпохи.
Характерный пример осторожности автора — вопрос о годе рождения героя. Монголы вели счёт по двенадцатилетнему животному циклу, расхождения между календарями и сообщениями китайских и мусульманских хроник не позволяют делать уверенных выводов, и потому дату рождения Тэмучжина помещают между 1150 и 1167 годами. Хоанг излагает мнения Поля Пеллио, склонявшегося к поздней дате, и Рене Груссе, Вальтера Хайсиха и российского учёного Мункуева, принявших 1150 год, и объясняет, почему склоняется к последнему. Такой подход — изложение разных гипотез с указанием их оснований — характерен для всей книги и делает её надёжным введением в предмет, где легенды и пропаганда переплетены с фактами теснее, чем почти в любой другой биографии.
Русское издание открывается обширной вступительной статьёй переводчика Владислава Зайцева, озаглавленной «Из жизни Мирозавоевателя». Зайцев начинает с размышления о том, что главными героями истории всегда оказываются властители, добывшие власть силой, и что самые удачливые из завоевателей становятся предметом почти религиозного поклонения: таков культ Александра Македонского и Наполеона, гробница которого в соборе Дома инвалидов почитается во Франции как национальная святыня. Он указывает на двойные стандарты европейской историографии, которая снисходительно относится к честолюбию и жестокости Александра, но видит в Чингисхане лишь варвара и деспота. Часть статьи посвящена полемике с теми, кто сравнивает с Чингисханом деятелей российской истории: автор статьи видит в этом проявление «стойкой русофобии» и приводит в пример слова Маркса о Петре Великом. Завершает статью высокая оценка книги Хоанга, в которой, по мнению Зайцева, отсутствуют вымышленные эпизоды и придуманные диалоги, а каждый факт опирается на источники.
Первая глава, «Погребальная процессия», открывает книгу смертью героя. Эпиграф из Марко Поло рассказывает о том, как сопровождающие тело убивали всех встречных со словами: «Послужите вашему господину на том свете!» Хоанг сообщает, что в конце августа 1227 года главным словом в ставке умирающего хана было слово «тайна». Хронисты писали, что он неудачно упал с лошади, Плано Карпини — что его поразила молния, другие — что его отравила наложница, и ни одна из этих версий не бесспорна. Смерть скрывали, чтобы обеспечить преемственность власти, и автор замечает, что уже тогда политические соображения требовали фальсификации фактов. Глава «Сын степей» рисует облик героя по единственному, предположительно прижизненному портрету, хранящемуся в Пекине, описывает суровую природу Центральной Азии, растительный и животный мир степи и мифологическую родословную Чингисхана, восходящую к Пегому Волку и Дикой Лани.
Глава «Одинокий волк» посвящена детству Тэмучжина. После отравления отца, Есугея, вдова Оэлун с детьми была брошена сородичами и жила впроголодь, собирая ягоды и ловя рыбу. Хоанг подробно описывает быт кочевников, разницу между «сырым и варёным» в их представлениях, мир юрты и мир за её пределами. Кульминацией главы становится эпизод братоубийства. Тэмучжин и его брат Джучи-Хасар поссорились со сводными братьями из-за пойманной рыбы, мать призывала их к единству, напоминая, что у них нет друзей, «кроме собственной тени», но вскоре подростки закололи Бектера копьями. Автор, опираясь на «Сокровенное сказание», подчёркивает, что убийство было преднамеренным, а Оэлун осыпала сыновей упрёками, называя их свирепыми тиграми и подлыми змеями. По словам Хоанга, холодная решительность, мстительность и пренебрежение к чужой жизни, по-видимому, проявились в характере героя уже в отрочестве.
Главы «Соболья шуба» и «Первое оружие» рассказывают о годах мытарств: о пленении Тэмучжина тайджиутами и его побеге, о женитьбе на Бортэ, о собольей шубе — приданом, которое он поднёс кереитскому хану Тогорилу, признав себя его вассалом, и о похищении Бортэ меркитами около 1184 года. Хоанг не скрывает неприглядных деталей: мужчины бежали, оставив женщин на произвол судьбы, и автор задаётся вопросом, как это объяснить. Освобождение Бортэ при помощи Тогорила и побратима Джамухи открывает тему «странной дружбы» двух анда — дружбы, которая вскоре превратится в соперничество. В этих главах автор вводит и этнографический контекст: рассказывает о подвижной этнической мозаике степи, об алтайских языках, о появлении письменности у монголов благодаря уйгурам и о пайцзе — металлической пластине, служившей знаком полномочий.
Главы «Рождение империи» и «Хозяин Монголии» описывают объединение степи. Избрание Тэмучжина ханом своего улуса, война с татарами, убившими его отца, разрыв с Тогорилом и его гибель, разгром найманов, последних меркитов. Яркий эпизод связан с гибелью Тогорила: найманский правитель, сожалея о позорном конце кереитского хана, поместил его голову в серебряный ларец и устроил траурную церемонию, а когда к голове поднесли сосуд с напитком, мёртвые губы, по легенде, начали улыбаться. Хоанг использует такие предания, чтобы передать атмосферу степного мира, где политика переплеталась с суевериями. Особого внимания заслуживает раздел «Устранение найманов-несториан»: автор рассказывает, что найманы, как и онгуты, находились под влиянием несторианского христианства, принесённого уйгурами, и что Рубрук считал их подданными легендарного пресвитера Иоанна. Хоанг показывает, что найманская знать была культурнее монгольской — принцесса Гурбесу будто бы называла соседей «вонючими монголами», — но именно эта культура не спасла её народ от разгрома. Глава завершается «трагедией Джамухи»: преданного собственными спутниками побратима привели к Тэмучжину; тот казнил предателей, предложил Джамухе снова быть вместе, но Джамуха сам попросил для себя смерти. Хоанг обращает внимание и на противоречивость хана: простив Джэбэ, ранившего стрелой его коня, он тем не менее велел казнить другого пленного лучника, проявившего воинскую доблесть.
Глава «Чингисхан» описывает курултай 1206 года, на котором Тэмучжин получил свой знаменитый титул, организацию армии на десятичной основе, гвардию, систему управления и провозглашение ясы. Хоанг подчёркивает, что яса была не столько новым законодательством, сколько сводом традиционных норм обычного права, и приводит изумлённое свидетельство Плано Карпини о бесчисленных запретах монголов — не касаться огня лезвием, не проливать молока на землю, не мочиться в шатре, — нарушение которых каралось смертью. Особый интерес представляют разделы «Тайные силы» и «Шаманы против хана». Опираясь на труды тюрколога Жана Поля Ру, Хоанг описывает религиозный мир тюрко-монголов до принятия ими буддизма и ислама: почитание природы, представление о верхнем и нижнем мирах, веру в Тенгри — вечное божественное Небо, которое распределяет жизненную энергию и являет себя в природных катаклизмах и «знаках судьбы» и о влиятельнейшем шамане Теб-Тенгри, Кокочу, который организовал церемонию великого курултая, а затем, возгордившись, стал интриговать против братьев хана, добился опалы Джучи-Хасара и унизил младшего брата Тэмуге. Лишь по настоянию Бортэ, упрекнувшей мужа в малодушии, Чингисхан позволил Тэмуге расправиться с шаманом: люди Тэмуге сломали Кокочу позвоночник и бросили его тело у повозок. Хоанг называет шамана «настоящим степным Яго» и задаётся вопросом, не боялся ли хан тех таинственных сил, с которыми, как считалось, мог справиться только сам шаман. Автор показывает, как Чингисхан поставил светскую власть выше власти шамана, не порывая с его культом.
Хоанг подробно описывает и устройство монгольской армии, созданной после курултая: Чингисхан, по его собственным словам, прежде имел лишь семьдесят воинов дневной и восемьдесят ночной стражи, а теперь, когда «волею Вечного неба» вся страна в его подчинении, довёл гвардию до нескольких тысяч, набирая её из сыновей десятников, сотников и тысячников. Так ополчение пастухов и конюхов превращалось в дисциплинированную армию, способную к завоеваниям. Главы «Тени над Китаем» и «На штурм Великой стены» посвящены войнам с тангутским государством Си Ся (Миньяг) и чжурчжэньской империей Цзинь. Хоанг описывает «китайский треножник» — соотношение сил между империями Сун, Цзинь и Си Ся, — военные приготовления монголов, битву у Диких Лис, о поле которой десятилетие спустя даосский паломник писал, что оно покрыто побелевшими человеческими костями, осаду и разграбление Пекина в 1215 году. Автор рассказывает и о том, как монголы постепенно усваивали китайские методы управления: пленный кидань Елюй Чуцай стал одним из самых влиятельных советников хана, а наместник Мухали, по совету перешедших на сторону монголов военачальников, пытался ограничить грабежи, вызывавшие мятежи.
Главы «Мрак над страной тысячи и одной ночи» и «Ислам в огне» описывают самую страшную страницу биографии — разгром Хорезма. Поводом стало убийство в Отраре монгольских купцов и посла, отправленных к хорезмшаху Мухаммеду. Хоанг подробно рассказывает о взятии Бухары, Самарканда, Ургенча, Мерва, о гибели городов и массовых убийствах, о бегстве хорезмшаха Мухаммеда, который, применив тактику «выжженной земли», создал пустыню лишь вокруг себя, и о погоне за ним отряда Джэбэ и Субэдэя. Автор подробно рассказывает о шестимесячной осаде Ургенча, столицы Хорезма, и о гневе хана на сыновей Чагатая и Угэдэя, присвоивших всю добычу, а также об отчуждении старшего сына, Джучи, который так и не явился в отцовский шатёр. Автор приводит слова, которые Джувейни вложил в уста Чингисхана в Бухаре: «Я вам скажу, что я бич Всевышнего, и если бы вы не были большими грешниками, Аллах не обрушил бы меня на ваши головы». Здесь же приводится свидетельство арабского историка Ибн аль-Асира о том, как в Ургенче сражались все — мужчины, женщины, дети, — а монголы, взяв город, открыли плотину, и воды Амударьи затопили его, так что «остались только руины и волны».
Хоанг не упускает и религиозного измерения этих событий. Рассказывая о походе Джэбэ и Субэдэя через Иран, он отмечает, что у стен шиитского города Кума, где находится почитаемая гробница, местные мусульмане-сунниты, по всей вероятности, пришли к монголам с подношениями в надежде, что те избавят их от «вероотступников», — раздробление державы хорезмшахов обострило религиозную вражду, и это было на руку завоевателям. Эпиграфом к главе о походе на Русь служат слова древнерусского книжника о том, что Бог наслал «народ беспощадный, народ лютый», который не щадит ни красоты юности, ни немощи старцев, ни малых детей, и что на землю излился Господний гнев, как дождь с неба.
Отдельного внимания заслуживает раздел «Монгольский ураган», где автор обсуждает последствия нашествия для стран Среднего Востока. Хоанг честно признаёт, что цифры потерь, приводимые мусульманскими авторами, ужасают, но, по-видимому, недостаточны и необъективны: археологические данные показывают, что Самарканд, Балх, Герат не могли быть столь густонаселёнными, как следовало бы из хроник. Тем не менее он констатирует, что первая волна нашествия, обрушивавшаяся на Мавераннахр, Фергану, Хорасан и Тохаристан более десятилетия, «словно туча саранчи», нанесла этим землям глубочайший урон. В разделе «В поисках утраченной крови» рассказывается, как хан, вернувшись в разорённую им Бухару, впервые приблизил к себе некоторых побеждённых и пожелал узнать о той самой арабо-персидской цивилизации, которую только что «разворошил концом своей сабли». Сходные наблюдения автор делает и в разделе «Китайский отпечаток»: страшный удар по Китаю положил начало медленной эволюции в сознании кочевых вождей, которые открыли для себя густонаселённую страну с возделанными полями и шумными городами и всё больше опирались на китаизированных киданей и чжурчжэней.
Глава «Поход на Русь» рассказывает о рейде Джэбэ и Субэдэя через Кавказ в половецкие степи и о битве на Калке в 1223 году. Хоанг предваряет рассказ кратким очерком Киевской Руси, её княжеств и порядка престолонаследия, и описывает, как половцы, разбитые монголами, обратились за помощью к русским князьям, связанным с ними семейными узами, и как разрозненные действия князей привели к катастрофе. Для русского читателя эти страницы особенно интересны тем, что показывают события глазами французского востоковеда, для которого Русь — лишь одна из многих стран, затронутых монгольской волной.
Глава «Возвращение в степь» посвящена последним годам жизни Чингисхана. Центральный её сюжет — путешествие даосского монаха Шань Шуна, которого хан вызвал к себе в надежде получить эликсир бессмертия. Весной 1222 года старец прибыл в ставку, и на вопрос хана: «Святой человек, какой эликсир бессмертия привёз ты мне из твоей далёкой страны?» — мудро ответил: «Я знаю средства для продления жизни, но не знаю ни одного для бессмертия». Автор замечает, что Чингисхан оценил эту откровенность и что оба — хан и монах — умерли в одном и том же году. Последний поход против тангутов, отказавшихся поставлять войска, завершился гибелью Си Ся и смертью самого завоевателя.
Заключительная глава, «Тот, кто ковал империю», предваряется словами, приписываемыми Чингисхану: его потомки будут носить шитые золотом одежды, вкушать изысканные яства и забудут, кому они всем этим обязаны. Хоанг подводит итог: упорство, честолюбие, способности вождя и стратега превратили отряды скотоводов в непобедимую конницу, а враждовавшие племена — в грозную конфедерацию. В разделе «Человек клана» автор подчёркивает, что Тэмучжин был «человеком, сделавшим себя сам»: его отец Есугей был лишь храбрым предводителем небольшого клана, а семью после его гибели спасла вдова Оэлун, которая и позднее, когда сыновья обрели могущество, бесстрашно осуждала их неправильное поведение. В разделе «Политик» Хоанг прослеживает, как Тэмучжин, найдя «приёмного отца» в лице Тогорила, умело использовал покровителей и союзников, а затем отнимал у них сторонников, и замечает, что провозглашение его ханом в 1206 году одновременно легализовало его власть и сделало его в глазах соперников узурпатором. В разделе «Кочевая волна» автор пишет, что Чингисхан последовательно применял стратегию устрашения и террора: показательные массовые расправы над побеждёнными должны были предотвратить сопротивление и сберечь собственные силы. Он рассматривает Чингисхана как «человека клана», как политика и как вождя «кочевой волны», прокатившейся от сибирской тайги до берегов Инда и от Тихого океана до Чёрного моря. Последний раздел, «Культ Чингисхана», рассказывает о том, как завоеватель почти сразу после смерти стал почитаться полубогом, покровителем монгольских народов, о святилище «Восьми белых шатров» и о двойственном образе хана в мировой памяти: то в пантеоне великих героев, то в преисподней. Для европейцев, особенно для русских, пишет автор, он остаётся воплощением духа зла, и даже Брэм Стокер сделал Дракулу потомком Чингисхана.
Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам-историкам и всем, кто хочет получить ясное, компактное и основанное на источниках представление о жизни Чингисхана. Сравнительно небольшой объём делает её удобным введением в тему. Специалистам по истории Руси и Евразии она даст взгляд на монгольские завоевания из перспективы китайских и мусульманских стран, где они начались задолго до появления монголов в половецких степях. Читателям, интересующимся историей религий, будут интересны страницы о шаманизме, несторианстве найманов и онгутов, о встрече хана с даосским монахом, о культе Чингисхана. Пастырям и преподавателям книга может пригодиться как материал для размышлений о природе власти, насилия и человеческой гордыни, которые с такой силой проявились в судьбе героя. История братоубийства из-за подбитого жаворонка, упрёков Оэлун, называвшей сыновей тиграми и змеями, предательства и казни Джамухи, гордыни шамана Кокочу и вопроса об эликсире бессмертия — всё это готовые иллюстрации для проповеди о грехе, власти и смерти, взятые из жизни человека, чьё имя знает каждый.
Достоинства книги очевидны. Во-первых, это опора на источники: автор постоянно цитирует «Сокровенное сказание», Рашид ад-Дина, Джувейни, Ибн аль-Асира, Плано Карпини, Рубрука, Марко Поло, китайские хроники, и каждый раз указывает, где кончается достоверное и начинается легенда. Во-вторых, широта контекста. Хоанг — специалист по Китаю и Востоку, и это позволяет ему показать Чингисхана не только как завоевателя, но и как правителя, оказавшегося на перекрёстке цивилизаций — китайской, тюркской, иранской, исламской. Особенно удачны главы, посвящённые природе и быту степи, этнической и языковой мозаике Центральной Азии, политическому устройству Китая XII–XIII веков. В-третьих, честность в изображении героя: автор не скрывает ни братоубийства, ни жестокости к побеждённым, ни массовых убийств в городах Хорезма, но и не превращает Чингисхана в карикатуру, показывая его способность прощать, его уважение к верности и мужеству, его интерес к мудрости даосского монаха. Наконец, книга хорошо написана и легко читается, а примечания переводчика помогают русскому читателю ориентироваться в восточных реалиях.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга вызывает ряд вопросов. Первый из них касается самого понимания величия. И автор, и особенно автор вступительной статьи склонны рассматривать насилие как естественный двигатель истории: Зайцев прямо пишет, что власть есть прежде всего насилие, а война — самый «эффективный» его вид. Справедливо указывая на двойные стандарты в оценке Александра и Чингисхана, он делает вывод не в пользу более строгого суда над Александром, а в пользу снисхождения к обоим. Между тем библейская перспектива позволяет увидеть в истории завоевателей не только «величие», но и суд над гордыней. Писание называет Ассирию «жезлом гнева» Божия, который, однако, будет сам наказан за превозношение (Ис. 10:5–15). Слова, которые Джувейни вложил в уста Чингисхана в Бухаре, — о том, что он бич Всевышнего, посланный на грешников, — удивительно созвучны этому пророческому образу, но книга не делает из этого никаких богословских выводов.
С этим связано и одно из самых спорных мест книги. Объясняя массовые убийства в завоёванных городах стратегией превентивного террора, Хоанг задаёт риторический вопрос: так ли сильно она отличается от той логики, что лежала в основе решения об атомной бомбардировке японских городов? Вопрос серьёзный, и христианская этика войны действительно должна судить по одной мерке и средневековых завоевателей, и современные государства. Но у автора это сопоставление служит скорее релятивизации монгольского террора, чем строгому суду над любым умышленным истреблением мирных жителей. Библейская традиция, утверждающая ценность каждой человеческой жизни как созданной по образу Божию (Быт. 9:6), требует обратного: не оправдывать одно злодеяние другим, а признавать злом и то и другое.
Второй вопрос связан с религиозной стороной жизни героя. Хоанг описывает веру монголов в Вечное Синее Небо, роль шаманов, отношения хана с Теб-Тенгри, его веротерпимость, встречу с даосским монахом, несторианство соседних народов. Но он не задаётся вопросом о том, что значили эти встречи для судьбы христианства в Азии. Несторианские найманы и кереиты, чья знать была культурнее монгольской, были разгромлены, а их христианство, лишённое глубоких корней в народе и тесно связанное с властью вождей, не смогло стать силой, преображающей степь. Для евангельского читателя это повод задуматься о слабости веры, которая держится на покровительстве правителей, а не на живом свидетельстве и переводе Писания на язык народа. Эпизод с эликсиром бессмертия также мог бы стать поводом для размышления: величайший завоеватель своего времени искал средство продлить жизнь у даосского мудреца и услышал честный ответ о том, что бессмертия человек дать не может. Евангелие говорит о вечной жизни как о даре, который нельзя завоевать (Ин. 17:3), — и эта параллель напрашивается сама собой.
Третий вопрос касается вступительной статьи. Полемика Зайцева с «русофобией» и рассуждения о «западных идеологах», сравнивающих с Чингисханом неугодных им правителей, явно выходят за рамки научного предисловия к переводу французской книги и придают ей публицистический характер. Читатель, ищущий в книге историю, может воспринять эти страницы как идеологическую вставку, имеющую мало отношения к содержанию самой биографии. Здесь же автор статьи настаивает на «строгой беспристрастности» Хоанга, тогда как и сам Хоанг неизбежно выбирает, какие источники цитировать и как их интерпретировать.
Есть и ещё одна сторона, о которой стоит сказать. Хоанг описывает почитание Чингисхана в Монголии как полубога и покровителя народа, святилище «Восьми белых шатров», ежегодные церемонии, реликвии. Эти страницы показывают, как легко власть, основанная на силе, становится предметом религиозного культа — от обожествления Александра и Наполеона, о котором пишет Зайцев, до почитания монгольского хана. Библейское повествование, начиная с истории Навуходоносора, поставившего золотой истукан (Дан. 3), постоянно разоблачает это стремление обожествить власть и её носителей. Книга даёт богатый материал для такого размышления, но сама его не предпринимает, ограничиваясь описанием. Для христианского читателя это повод вспомнить, что Писание оценивает правителей не по размеру завоёванных территорий, а по тому, творили ли они правду и милость.
Наконец, можно отметить, что книга, при всей её добросовестности, местами страдает схематичностью. Огромные кампании в Китае и Средней Азии изложены довольно бегло, военная история порой сводится к перечню взятых городов, а сам Чингисхан как личность в последних главах отходит на второй план. Некоторые утверждения автора, например о системе престолонаследия на Руси, упрощены. Тем не менее эти недостатки естественны для книги, стремящейся уложить огромный материал в небольшой объём.
В целом «Чингисхан» Мишеля Хоанга — добротная, хорошо документированная и увлекательная биография, которая позволяет понять, как из сироты, брошенного сородичами, вырос создатель мировой империи. Для христианского читателя она ценна тем, что показывает во всей наготе логику власти, основанной на силе, — логику, которая начинается с братоубийства из-за подбитого жаворонка и завершается гибелью целых народов, — и тем самым напоминает о словах Христа, что приобретший весь мир, но повредивший душе своей, не получит никакой пользы (Мф. 16:26). Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю Евразии и хочет понимать истоки тех событий, которые на века определили судьбы Руси и Востока.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!