Книга Натальи Иртениной «Лики русской святости» занимает в серии «Жизнь замечательных людей» особое место. Это не биография одного человека, а сборник очерков, охватывающий почти тысячелетнюю историю Русской церкви — от основания Киево-Печерского монастыря в XI веке до расстрелов на Бутовском полигоне в 1937 году. Жанровая природа книги определена уже предисловием Дмитрия Володихина, историка и публициста, который ставит перед автором задачу, сформулированную когда-то Георгием Федотовым в книге «Святые Древней Руси», и приводит его известное высказывание о том, что в русской святости можно найти ключ ко многим явлениям даже современной секуляризованной культуры. Володихин подчёркивает, что Иртенина стремится к большей полноте, чем Федотов: показать через призму святости все эпохи жизни Русской церкви, включая ХХ век, и открыть сокровища житий тому читателю, который, может быть, не воцерковлён и даже не крещён, но интересуется историей и культурой своей страны. Его итоговая метафора задаёт тон всему сборнику: «Если изъять из русской истории святость, она станет подобна колоколу с вырванным языком». Программный очерк самой Иртениной, «Язык святости», развивает эту мысль в публицистическом ключе. Святость, по её словам, — «это был глубинный язык бытия, понятный всем, от крестьян до государей», и именно он, без преувеличения, создал русское государство и воспитал народ. Собор всех святых, в земле Российской просиявших, автор отождествляет со Святой Русью, а святых называет творцами Русской державы, созидателями её культуры и выразителями русского духа. Так с самого начала обозначается и главная проблема книги, и её метод: святость рассматривается не только как духовное явление, но и как фактор национальной истории, а православие прямо названо русской национальной идеей. Это определяет и сильные стороны сборника, и его богословскую уязвимость, о которой придётся говорить подробно.
Первый очерк, «Антоний Печерский и монашеская "революция" в Древней Руси», посвящён рождению русского монашества. Иртенина начинает с образа Руси богомольной, где паломничество веками было опорой народной веры, и с наблюдения Павла Алеппского, назвавшего Россию «вратами борьбы, пота, трудов и пощения». Но автор напоминает, что было время, когда монашество не знало народной любви: принесённое христианством, оно поначалу ютилось при церквях и не становилось «занозой» для вчерашних язычников. Всё изменилось в 1030-е годы, когда в пещерах над Днепром зародилась Печерская обитель. Иртенина показывает, что печерские отцы считали своей обязанностью увещевать и обличать князей, и что Антоний и Феодосий испытали на себе княжеский гнев. Центральная идея очерка — «социальная революция» монахов, предложивших обществу, жившему ещё по-язычески, совершенно иную концепцию вольного терпения страданий ради Христа. Этот радикализм, по мысли автора, со временем, особенно в эпоху ордынского владычества, полюбился народу и стал воспитателем стойкости русского духа.
Очерк о Несторе Летописце, «Откровение истории», рассматривает летописание как духовный подвиг. Иртенина отвергает «вульгарную» версию о том, что летописцы обслуживали интересы князей, и утверждает, что для Нестора сохранить события в их последовательности значило стать переписчиком Книги, которую от создания мира пишет Творец. Отсюда, по её мнению, и отсутствие в летописях личного авторского начала: оценки возможны лишь там, где есть ясные указания Божьего гнева или милости. Важное место в очерке занимает мысль о том, что уже в сознании летописца сложился «культурный код» христианской Руси, опережавший создание полноценного государства. Иртенина приводит восклицание «Повести временных лет»: «…Кого так любит Бог, как нас возлюбил?» — и утверждает, что со времён крещения Русь мыслилась книжниками как отдельный христианский мир, обособленный и от исламского Востока, и от папского Запада, и даже от православной Византии. Рассказ об «испытании вер» Владимиром она толкует как выбор веры, соразмерной «потенциям» страны: только Святой Троице византийского исповедания, по её образному выражению, могла поклониться до земли «богатырская Русь». Автор связывает предостережения Нестора о том, что Русь, «больше всех почтенная» Богом, и наказывается Им более других, с покаянными словами книжников после монгольского нашествия и проводит параллель между медленной христианизацией языческой Руси и нынешней «неспешной рехристианизацией» народа, «оязыченного» в ХХ веке.
Очерк «Житие иконописца Алипия: меж двух образов Успения» — один из самых тонких в книге. Алипий Печерский, первый известный русский иконописец, пришёл в монастырь около 1084 года, чтобы учиться у греческих мастеров, украшавших мозаиками Успенскую церковь. Иртенина пересказывает четыре эпизода патерикового рассказа, в каждом из которых есть чудо, — исцеление прокажённого, история с завистливыми монахами, присвоившими деньги заказчика, икона, написанная ангелом, — и показывает, что их связывает тема нетварного света, которым просияли две иконы Богоматери. Кончина Алипия, наступившая через день после праздника Успения в 1114 году, когда накануне он видел само событие на иконе, написанной ангелом, становится для автора образом «малого успения», причастного великому.
Очерк о Владимире Мономахе представляет князя как полководца и просветителя, которому, по словам Иртениной, «повезло» меньше других правителей Древней Руси по части почитания потомками: его имя включено в Собор всех святых, в земле Российской просиявших, но об этом мало кто знает даже среди церковных людей, а в массовом сознании его заменила «шапка Мономаха», к реальному князю не имеющая отношения. Автор рассказывает о его походах, о восстании 1113 года и о колебаниях князя, ждавшего киевского стола двадцать лет и всё же поначалу отказавшегося от него. Заканчивается очерк мыслью о благословении, которое Бог даровал роду «братолюбца и нищелюбца» Мономаха, чья царственность истощилась лишь со смертью царя Фёдора Иоанновича.
Три следующих очерка образуют «сергиевский» цикл. В очерке «Сергий Радонежский и русский этногенез» Иртенина рисует Русь второй половины XIII века как народ, который «омертвел», распался на владимирцев, новгородцев, рязанцев и прочих, утратив общее самосознание. Опираясь на терминологию Л. Н. Гумилёва, она называет восточнохристианское вероисповедание «этнической доминантой» нового, великорусского народа и утверждает, что Сергий и его «кроткие словеса» создали русскую соборность, явившую себя на Куликовом поле. Итоговый образ очерка — рублёвская «Троица» как образ Церкви у Евхаристической Чаши, из которой, по словам автора, родилась Святая Русь; Троицын день она предлагает считать настоящим Днём России. Очерк о Стефане Московском, старшем брате Сергия, восстанавливает биографию малоизвестного подвижника, стоявшего у истоков Троицкой обители и ставшего духовником великого князя Семёна Гордого и игуменом Богоявленского монастыря. Здесь Иртенина делает одно из самых трезвых своих замечаний: московские владетели «не были ни праведниками, ни злодеями», шли на преступления, когда того требовала политика, каялись и строили храмы, а духовник видел в душе своего князя постоянную борьбу совести и расчёта. Очерк «Прославление Сергия Радонежского и ключ к "Троице" Андрея Рублёва» прослеживает путь канонизации Сергия — от Жития 1410-х годов и обретения мощей в 1422 году до собора конца 1440-х — и предлагает прочтение «Троицы» через эпизод Жития, где игумену сослужит ангел в «златоструйном» одеянии.
Очерк «Товарищество подвижников» посвящён Андрею Рублёву и его старшему другу Даниилу, который, по замечанию автора, лишь в XVII веке был ошибочно назван Чёрным. Иртенина настаивает, что, говоря о Рублёве как о вершине древнерусского искусства, нельзя «вырывать» из его творчества Даниила: гений Рублёва, возможно, не состоялся бы без вдохновения, дружбы и общей молитвы с ним. Она напоминает о совместной работе мастеров во Владимире в 1408 году и в Троицком соборе Сергиевой обители и заканчивает образом инока Андрея, пишущего на подмостях Спасского собора Андроникова монастыря свой последний образ — Нерукотворного Спаса.
Очерк «Конец ордынского ига и легенда о Тихоне Калужском» соединяет историю Стояния на Угре 1480 года с загадкой основания Тихоновой пустыни. Автор задаётся вопросом, какое участие обитель приняла в событиях, развернувшихся буквально по соседству, и почему отшельник выбрал местом подвига русско-литовский рубеж, и выдвигает предположение, что преподобный Тихон мог молиться о спасении русских людей, наблюдая движение литовских отрядов. В конце очерка рассказывается о расцвете пустыни в XIX веке, когда её настоятелями становились постриженики Оптиной, и о её возрождении после советского разорения.
Очерк «Иосиф Волоцкий: тайна святости» имеет откровенно полемический характер. Иртенина защищает игумена от критики Н. А. Бердяева, назвавшего его «роковой фигурой в русской истории», и Г. П. Федотова и И. К. Смолича, упрекавших Иосифа в обрядовом формализме. Главный её аргумент — рассказ о голоде 1515 года, когда Иосиф велел кормить семьсот голодающих «опричь малых детей», брать деньги взаймы, чтобы покупать хлеб, и сам, отдавая свою пищу, умер от истощения, что, по словам автора, подтвердила экспертиза его мощей, обретённых в 2001 году. Иртенина приводит также свидетельство Иосифа о художественно-богословском методе Андрея и Даниила, которые «всегда ум и мысль возносили к невещественному и Божественному свету», и завершает очерк его наставлением из «Просветителя» о непрестанной Иисусовой молитве.
Северный цикл открывается очерком «Как монахи завоевали для России арктический плацдарм». Иртенина описывает Русский Север как фронтир, где монастыри становились организующим началом колонизации, и рассказывает о Трифоне Печенгском, бывшем, по преданию, жестоким атаманом, много крови пролившим на границе и горько раскаявшимся, и о Феодорите Кольском, составившем для саамов азбуку и переводившем на их язык Священное Писание. Автор подробно говорит о хозяйственной стороне Печенгского монастыря, торговле с иностранцами и о том, что сам Трифон до конца жизни спал на полу, на рогоже. Очерк «Притча о грехе и покаянии» посвящён Варлааму Керетскому — священнику, который, изгоняя беса из жены, нечаянно нанёс ей смертельную рану литургическим копием и, получив епитимию от Феодорита Кольского, долгие годы скитался по морю. Иртенина читает его Житие как бытийную притчу о грехопадении и покаянии и формулирует её смысл: «Грех убивает и мертвит, а животворит и исцеляет покаянный труд, совершаемый в вере и терпении».
Очерк «Русские Кириллы и Мефодии, создатели азбук» — один из самых содержательных. Автор прослеживает традицию миссионерской книжности от Стефана Пермского, создавшего письменность для коми-зырян, через Феодорита Кольского до XIX века, когда святитель Иннокентий (Вениаминов) создал на основе кириллицы алеутскую письменность и учил детей на Уналашке и Ситхе, а архимандрит Макарий (Глухарёв), начальник Алтайской миссии и один из первых переводчиков Ветхого Завета на русский язык, трудился среди алтайцев. Иртенина приводит слова Н. М. Карамзина о Феодорите, который просветил лопарей верою «без насилия, без злодейств, употребленных другими ревнителями христианства в Европе и Америке», и перечисляет языки, на которые в XIX веке переводились церковные книги.
Очерк о Серафиме Саровском открывается мрачной картиной XVIII века, когда Церковь, лишённая патриарха и подчинённая Синоду, превратилась, по словам автора, в чиновничье учреждение. На этом фоне подвиг Серафима — пустынничество, столпничество, молчальничество, прощение избивших его разбойников, служение старца — предстаёт как ответ на внешние притеснения Церкви из её сокровенных глубин. Иртенина приводит беседу с Мотовиловым о стяжании Святого Духа и завершает очерк мыслью о том, что для человека, идущего к Богу, все исторические события — лишь фон, на котором спасаются или гибнут души. Очерк о Фёдоре Ушакове с выразительным названием «Охотник до драки и верный сын Церкви» вписывает флотоводца в традицию воинской святости, начиная со сказаний о Куликовской битве и слов митрополита Филарета о воине, которому венец мученичества за Веру, Царя и Отечество столь же любезен, как венец победы. Автор описывает взятие Корфу и Средиземноморскую экспедицию, благочестивую кончину адмирала и заканчивает его словами, звучащими теперь с икон: «Не отчаивайтесь, сии грозные бури обратятся к славе России!» Очерк об Иоанне Кронштадтском рисует «всероссийского батюшку» на фоне «оледенения сердец» эпохи, рассказывает о его молитве за всех, о людях иных вер, принимавших православие под впечатлением его служения, и о роли в отлучении Льва Толстого. Автор приводит слова самого пастыря о том, что через него «совершалась во многих, в простых верующих, очевидным, осязательным образом сила благодати», в чём он видел особое послушание от Бога — молиться за всех, кто просит милости. Описание похорон в декабре 1908 года, когда по Петербургу за гробом шли несметные толпы людей всех званий, завершает очерк, в котором отец Иоанн предстаёт прежде всего молитвенником, а не церковным деятелем; при этом автор отмечает, что даже церковное начальство временами смотрело на его деятельность с сомнением, подозревая в ней признаки духовного повреждения.
Самый большой по объёму очерк книги посвящён патриарху Тихону. Он разделён на главки с выразительными заголовками и открывается картиной прощания в Донском монастыре в 1925 году, когда у гроба первосвятителя прошло, по словам автора, более миллиона человек. Значительное место автор отводит дореволюционному служению будущего патриарха. Когда Синод перевёл его из Холмской Руси, некоторые прихожане, не желая расставаться с пастырем, легли на рельсы, чтобы не дать уйти поезду, и Тихону пришлось самому упрашивать их. В Америке, в должности епископа Алеутского и Аляскинского, он продолжил дело Германа Аляскинского и Иннокентия (Вениаминова), объезжая на утлых судах и по тундре приходы огромной епархии, простиравшейся от одного берега материка до другого; за восемь лет число приходов, по словам автора, увеличилось впятеро, а митрополит Сергий (Страгородский) позднее говорил, что при нём маленький приход превратился в Американскую Православную Церковь. Эти страницы показывают Тихона прежде всего как миссионера и пастыря, и лишь затем — как первоиерарха в эпоху гонений. Иртенина рассказывает об избрании Тихона на Московскую кафедру и затем на патриарший престол, о его скромной жизни в голодной Москве, о послании января 1918 года с анафематствованием творящих беззаконие, о кампании по вскрытию мощей, изъятию церковных ценностей и кровавых столкновениях в Шуе, о процессах и расстрелах духовенства, об обновленческом расколе и «Меморандуме трёх», о домашнем аресте и заявлении 1923 года, в котором патриарх признал свою «враждебность» власти. Иртенина опирается на опубликованные документы советских органов и показывает механизм гонений изнутри: созданная осенью 1922 года при Политбюро Антирелигиозная комиссия, куда вошли Е. Ярославский, В. Менжинский и П. Красиков, ставила задачу «ударным порядком» смещать «тихоновских» епископов и опираться на «Живую церковь», а её секретарь Е. А. Тучков, начальник VI отделения Секретного отдела ГПУ, был, по словам автора, награждён именным «маузером» за проведение массовых репрессий духовенства. Автор интерпретирует это заявление как тактический ход, сравнивая Тихона с Кутузовым, сдавшим Москву, чтобы сохранить армию, и подчёркивает, что, подтверждая лояльность государству, патриарх сказал твёрдое «нет» любым уступкам в вероучении и церковных канонах: «Церковь, переступившая через Христа, была бы уже не Церковью».
Последняя главка очерка посвящена так называемому «Завещанию» патриарха, опубликованному после его кончины. Иртенина признаёт, что споры о подлинности этого документа и о степени вмешательства в его текст чекистских «редакторов» во главе с Тучковым не утихли до сих пор, и что обращение, как и предыдущие, проходило согласование в ГПУ. Но, по её мнению, смысл послания повторяет то, что Святейший говорил и прежде: признание того, что «судьбы народов от Господа устрояются», гражданская лояльность власти и одновременно отказ от каких-либо компромиссов в области веры, а также призыв к тому, чтобы деятельность общин была направлена не на «политиканство», а на укрепление веры. Здесь автор касается одного из самых болезненных вопросов истории Русской церкви ХХ века — о границе между лояльностью и капитуляцией, — и её ответ состоит в том, что Тихон эту границу знал и не переступил.
Завершает сборник «документально-художественная биография» новомученицы Татьяны Гримблит, написанная в иной манере — с диалогами, сценами допросов, её собственными стихами. Татьяна с юности посвятила себя помощи заключённым, собирала по храмам деньги, вещи и продукты и отправляла посылки ссыльным епископам. Иртенина воспроизводит её ответ, записанный в показаниях свидетелей: «Вы тратите деньги на вино и кино, а я на помощь заключенным и церковь». Автор рассказывает о её лагерных годах на Северном Урале, где она стала помощником врача в лазарете, о последнем аресте и об обвинении в антисоветской агитации. 23 сентября 1937 года Татьяна Гримблит была расстреляна на Бутовском полигоне. Этот очерк, пожалуй, самый пронзительный в книге: в нём святость показана не в масштабе государственных свершений, а в простом и упрямом милосердии, за которое человек платит жизнью.
Кому адресована эта книга? Прежде всего православным читателям, желающим получить живое и доступное представление о различных чинах русской святости и о ключевых фигурах русской церковной истории. Для приходских библиотек, воскресных школ, катехизаторов она может стать удобным популярным введением. Читателям, интересующимся историей культуры, она даст ряд содержательных очерков об иконописи, летописании и миссионерской книжности. Протестантскому читателю, стремящемуся понять православное мировоззрение изнутри, книга будет полезна как выразительный образец того, как современная церковная публицистика в России осмысляет святость и её связь с национальной историей, — именно поэтому её стоит читать критически. Исследователи религиозной ситуации в постсоветской России найдут в ней характерный пример соединения агиографии с идеологией «Русского мира».
Достоинства сборника несомненны. Прежде всего это широта охвата: от Печерского патерика до Бутова, от монахов-первопроходцев Арктики до патриарха, противостоящего большевистскому террору. Иртенина знает материал, хорошо ориентируется в житийной литературе и историографии, ссылается на Федотова, Борисова, Карамзина, и умеет рассказывать увлекательно. Особенно удались ей очерки о святых, оставшихся в тени великих имён, — о Стефане Московском, Данииле Чёрном, Варлааме Керетском, о миссионерах-создателях азбук. Ценно и то, что автор, говоря о московских князьях, признаёт, что они шли на преступления ради политики, а в очерке о создателях азбук с явным сочувствием приводит слова о проповеди Христа «без насилия». Очерки о патриархе Тихоне и Татьяне Гримблит, основанные на документах, напоминают о подвиге новомучеников, которых в ХХ веке пострадало, по словам предисловия, больше, чем за века раннего христианства. Для евангельского читателя эти страницы особенно значимы: в них звучит общая для всех христиан память о гонениях за веру, о верности Христу под давлением безбожной власти, о милосердии к заключённым, о котором сказано в Евангелии: «в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф. 25:36).
Вместе с тем с позиции евангельского богословия книга вызывает серьёзные вопросы, и главный из них касается самой концепции святости. Иртенина и Володихин настойчиво связывают святость с национальной идеей: святые оказываются «творцами Русской державы», «воспитателями народа», святость создаёт государство, а Троицын день предлагается праздновать как День России. Новый Завет, однако, называет святыми всех верующих во Христа (Рим. 1:7; 1 Кор. 1:2) и понимает святость как освящение Духом, дарованное по благодати, а не как национальное достояние. Отождествление «Собора всех святых, в земле Российской просиявших» со «Святой Русью» и затем со смысловым основанием российской государственности ведёт к тому, что вера превращается в маркер этнической и политической принадлежности. Евангелие же утверждает, что во Христе «нет ни Еллина, ни Иудея» (Кол. 3:11), и что гражданство христиан — на небесах (Флп. 3:20). Публицистическая риторика книги, где монахи «завоёвывают» для России «арктический плацдарм», а миссионеры создают «крепкое цивилизационное сообщество», слишком легко подменяет проповедь Евангелия расширением империи.
Второй вопрос связан с отношением к насилию и власти. В очерке об Иосифе Волоцком Иртенина отводит упрёки в его адрес как карикатуру — образ игумена, «отправлявшего на костры креативную оппозицию», — но так и не обсуждает по существу его роль в казнях «жидовствующих» и обосновании права власти карать еретиков смертью. Подвиг милосердия во время голода 1515 года подлинен и прекрасен, но он не отменяет вопроса о том, совместимо ли с духом Христовым требование сжигать инакомыслящих. Показательно, что Карамзин, которого автор цитирует в другом очерке, хвалит Феодорита Кольского именно за проповедь «без насилия», — и это противопоставление прямо касается иосифлянской традиции. Сходным образом очерк об Ушакове вписывает военную доблесть в чин святости, опираясь на формулу о венце мученичества за Веру, Царя и Отечество, но не задаётся вопросом, как эта формула соотносится с евангельским учением о Царстве не от мира сего.
С этим тесно связана и тема цивилизационной обособленности, проходящая через очерк о Несторе. Утверждение, что Русская цивилизация «будет говорить с Богом на своем языке, заведет с Ним свои отношения и будет служить Ему на свой манер», а Византия для неё «не родная», выдаёт характерную для современной публицистики идею особого национального пути в вере. Между тем апостольское учение о Церкви как едином Теле, где все члены нуждаются друг в друге (1 Кор. 12:12–27), не оставляет места для представления о том, что какой-либо народ может иметь с Богом «свои» отношения, отличные от общего для всех верующих завета во Христе. Восклицание летописца о том, что Бог возлюбил Русь более других, понятно как выражение благодарности новокрещёного народа, но, превращённое в историософскую программу, оно рискует стать тем самым национальным превозношением, против которого предостерегали ещё ветхозаветные пророки, напоминавшие Израилю, что избрание есть прежде всего ответственность (Ам. 3:2).
Третий вопрос касается отношения к чудесному и к почитанию святых. Многие очерки построены на житийных рассказах о чудесах — ангел, пишущий икону, Сергий, «вмешивающийся» в дело обретения своих мощей, исцеления у гробниц. Иртенина пересказывает их почти без критического различения между историческим ядром и агиографической традицией, хотя в некоторых случаях, как с Тихоном Калужским, сама обсуждает возможность того, что часть сведений перенесена из жития другого святого, и предлагает собственные догадки там, где источники молчат. Программный очерк завершается мыслью о том, что если не все могут приблизиться к святости, то всякий может помолиться у гроба праведника или зажечь свечу у его иконы. Для евангельского читателя это смещение центра — от личной веры во Христа к почитанию святых и их мощей — остаётся принципиальным расхождением, которое книга, естественно, не обсуждает, но которое стоит иметь в виду.
Наконец, можно отметить некоторые частные слабости. Оценки автора нередко резки и публицистичны: интеллигенты, критиковавшие Иоанна Кронштадтского, «выливали на него потоки грязи», советские исследователи «фантазировали», а Федотов и Смолич выказывают «пристрастность». Взгляд на XVIII век как на сплошную «катастрофу» Церкви упрощает сложную картину эпохи, в которой были и святители, и учёные богословы. Трактовка заявления патриарха Тихона 1923 года как исключительно тактического хода, при всей её вероятности, подана без обсуждения той цены, которую Церковь заплатила за последующие компромиссы с властью. Сборник неравномерен по объёму и жанру: огромный очерк о Тихоне и художественная биография Гримблит соседствуют с небольшими зарисовками, а единая концепция удерживается скорее публицистическим пафосом, чем последовательным анализом.
В целом «Лики русской святости» — живая, увлекательная и информативная книга, которая открывает читателю множество малоизвестных страниц русской церковной истории и напоминает о подвиге подвижников и новомучеников. Её лучшие страницы — о Варлааме Керетском, о миссионерах-просветителях, о Татьяне Гримблит — говорят о покаянии, служении и милосердии на языке, понятном всем христианам. Но читать её следует с ясным пониманием того, что святость здесь неразрывно связана с национально-государственной идеей, и что эта связь, столь естественная для автора, с точки зрения Нового Завета требует серьёзного богословского осмысления. Для евангельского читателя книга полезна вдвойне: и как источник сведений, и как повод задуматься о том, где проходит граница между любовью к своему народу и подменой Царства Божия земным отечеством.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!