Андрей Боголюбский принадлежит к тем фигурам русского Средневековья, о которых принято говорить с интонацией окончательного приговора: одни видят в нём первого «самодержца», собирателя земли и строителя великорусской государственности, другие — властолюбца, разорившего Киев и посеявшего семена будущего московского деспотизма, третьи — святого страстотерпца, принявшего мученическую смерть от рук неблагодарных слуг. Алексей Юрьевич Карпов, один из наиболее основательных современных исследователей домонгольской Руси и автор целого ряда биографий в серии «Жизнь замечательных людей», берётся за эту фигуру с явным пониманием того, насколько легко здесь соскользнуть в публицистику. Уже во введении он предупреждает читателя, что «в сущности, мы знаем о князе ничтожно мало», и что почти каждое известие о нём требует тщательной и кропотливой проверки: откуда оно, насколько достоверен источник, как он соотносится с другими версиями тех же событий. Тем самым определяется и главный метод книги. Перед нами не апология и не обвинительное заключение, а биография, выстроенная как непрерывная источниковедческая работа, где летописная фраза, сохранившаяся в одном своде и отсутствующая в другом, иконографическая деталь или дата церковного праздника становятся ключом к пониманию человека. Богословский интерес книги определяется тем, что жизнь Андрея неотделима от церковной истории его времени: перенесение Владимирской иконы, установление новых праздников, попытка создать независимую от Киева митрополию, конфликт с епископами и, наконец, посмертное почитание князя как святого. Вопрос, который неизбежно встаёт перед читателем-христианином, звучит так: как соотносятся в одной личности искреннее, деятельное благочестие, строительство храмов и почитание Богородицы — с жестокостью, политическим расчётом и войной против единоверцев? Карпов не даёт на этот вопрос простого ответа, но вся книга по сути является медленным и честным его исследованием.
Повествование открывается прологом, который автор не без иронии называет эпилогом: это реконструкция убийства князя в Боголюбовском замке. Карпов следует летописной повести, сохраняя её страшную конкретность. Заговорщики, числом двадцать, перед тем как идти к опочивальне, свернули к княжеской медуше, и летописец бесстрастно фиксирует: «И тако, упившеся вином, поидоша на сени». Накануне ключник-ясин Анбал похитил из спальни меч князя, некогда принадлежавший святому Борису, и Андрей, проснувшись от стука и распознав голос подделывавшегося под слугу убийцы, остался безоружным. Израненный, он сумел выползти из покоев и укрыться за лестничным столпом, где и был найден по кровавому следу. Карпов передаёт его последние слова в пересказе летописи: князь кричит нападавшим, что «Бог отомстит вам за мой хлеб!», а затем молится о принятии кончины, исповедуя, что согрешил много, но знает о милости Божией. Пролог задаёт двойную оптику всей книги: с одной стороны, перед нами сцена почти агиографическая, где умирающий правитель уподобляется страстотерпцам Борису и Глебу; с другой — сцена, в которой обнажается полное одиночество князя, преданного теми, кого он облагодетельствовал. Не случайно далее автор описывает, как тело Андрея было брошено в огороде, как клирики не пожелали отпереть церковь, «ибо княжеская медуша, отворённая теперь для всех», манила их больше алтаря, и как лишь некий Кузьмище Киянин решился прикрыть нагое тело ковром.
Первая часть, «Княжич», посвящена годам до 1155-го, и здесь Карпов особенно последователен в своей критической осторожности. Он показывает, что даже год рождения Андрея известен лишь приблизительно, а распространённые в литературе «точные» сведения о его возрасте восходят к поздним и непроверяемым источникам. Отдельная глава разбирает историю брака с дочерью боярина Кучки, известную главным образом по поздней «Повести о начале Москвы»; автор не отвергает её целиком, поскольку присутствие Кучковичей при дворе Андрея и их роль в заговоре лучше всего объясняются родством, но настойчиво отделяет историческое ядро от легендарных наслоений. В главах «Под отцовскими стягами» и «"Мужество паче всех"» Андрей предстаёт участником бесконечной междоусобной борьбы его отца Юрия Долгорукого за Киев с Изяславом Мстиславичем. Карпов показывает его храбрым, порой безрассудным воином, но вместе с тем и человеком, который, в отличие от отца, явно тяготился южными распрями. Глава «Рязанский сапог» начинается с тонкого текстологического наблюдения: слова о том, что Андрей отправился «в свою волость Володимерю», читаются лишь в одном списке Суздальской летописи, и потому вывод многих историков, будто Юрий ещё тогда отдал Владимир сыну во владение, Карпов считает маловероятным. Название же главы восходит к летописному эпизоду неудачного рязанского княжения: внезапно напавший ночью с половцами Ростислав перебил дружину Андрея, а сам князь, по словам летописца, «одва утече об одном сапоге» — деталь, которую автор с полным правом называет удивительно яркой. Глава о Вышгороде описывает короткое княжение под Киевом, где Андрей и столкнулся с почитаемой иконой Богородицы, привезённой, по преданию, из Константинополя.
Уже в этих ранних главах Карпов показывает, из чего складывался религиозный мир будущего князя. Он перечисляет небесных покровителей Андрея — апостола Андрея Первозванного, Андрея Критского, автора «Покаянного канона», который звучит во всех православных храмах в первую неделю Великого поста, Андрея Юродивого — и связывает с ними позднейшие поступки князя. Он напоминает, что исследователи спорят, для кого из потомков Мономаха вместе с «Поучением» была переписана «Молитва», восходящая к великопостной Триоди: для его сына Андрея Владимировича или для внука, Андрея Боголюбского. Само это сопоставление позволяет автору ввести тему, которая станет одной из главных: напряжение между идеалом христианского правителя, сформулированным Мономахом, и реальной практикой власти его внука.
Вторая часть, «Князь», начинается главой с выразительным названием «Исход». Карпов описывает вереницу повозок, в которой вместе с князем, дружиной и челядью двигались вышгородские клирики с жёнами и детьми, и сравнивает это переселение с исходом израильского народа на новую обетованную землю. Центром этого шествия была икона, которая станет, по выражению автора, «палладиумом» Владимиро-Суздальской, а затем и Московской Руси. Карпов возражает против распространённого представления, будто Андрей бежал от отца: даже если Юрий и негодовал на сына, как пишут некоторые поздние летописцы, путешествие более всего напоминало крестный ход. Последствия этого поступка автор оценивает как поворотные для всей русской истории, поскольку с ним связано смещение центра политической и духовной жизни Руси из Киева во Владимир, а затем в Москву. После смерти Юрия Долгорукого в 1157 году Андрей был избран на «отний» стол с одобрения Ростова и Суздаля, и Карпов уделяет особое внимание дате этого события, связывая её с днём памяти Андрея Критского, небесного покровителя князя, — 4 июля. Эта дата станет одной из сквозных тем книги, и её символическое значение раскроется только в финале.
Следующие главы второй части рисуют Андрея как строителя и как человека глубокого, хотя и своеобразного благочестия. Глава «"Дом Пречистой"» посвящена Сказанию о чудесах Владимирской иконы, созданному при непосредственном участии князя, и Карпов использует этот памятник как редкий источник о личной религиозной жизни Андрея. Он приводит, в частности, эпизод, когда во время праздника Успения князь, болея сердцем о мучившейся тяжёлыми родами княгине, омыл икону водой и послал эту воду жене, после чего она благополучно разрешилась от бремени. В главе «Боголюбимое» описывается основание замка в Боголюбове, давшего князю его прозвище, и связанные с ним предания о явлении Богородицы. Карпов подробно рассказывает о грандиозном строительстве во Владимире: валах высотой до девяти метров, Золотых воротах, Успенском соборе, — и приводит слова, которые, по летописи, князь произнёс, отправляя мастеров: «Хочю создати церковь таку же, аки же ворота си золота, да будет память всему отечьству моему!» Отдельная глава посвящена церкви Покрова на Нерли, ставшей символом владимиро-суздальского зодчества. Карпов осторожно замечает, что первоначальное посвящение храма неизвестно и элементы его убранства не дают прямых подтверждений, однако если церковь изначально была Покровской, то перед нами самое раннее посвящение празднику Покрова Божией Матери. Этот праздник, отмечаемый 1 октября, русский по происхождению: другие церкви его не знают либо заимствовали его с Руси. Автор подробно излагает рассказ проложного Слова о явлении Богородицы Андрею Юродивому во Влахернском храме, где Пречистая простёрла над молящимися свой омофор, и показывает, как эта константинопольская легенда, популярная на Руси с начала XII века, вписалась в круг почитания, которое князь стремился создать в своей земле.
Особенно ценны для читателя, интересующегося церковной историей, главы «Ростовский чудотворец» и «"Леонтианская ересь"». В первой рассказывается об открытии мощей ростовского епископа Леонтия и о стремлении Андрея обрести для своей земли собственных святых, которые сделали бы её «ничим же охуженной» по сравнению с другими областями православного мира. Карпов отмечает, что официальная канонизация Леонтия состоялась лишь при Всеволоде Большое Гнездо, через несколько десятилетий. Во второй главе разбирается сложнейший церковный конфликт, связанный с епископом Леоном, который учил о соблюдении поста по средам и пятницам даже тогда, когда на эти дни приходились великие Господские праздники. Автор показывает, что в Лаврентьевской летописи сохранился настоящий памфлет против Леона, тогда как Киевская летопись говорит о нём с сочувствием, и что спор, внешне касавшийся пищевых правил, на деле был борьбой за контроль над епархией, в которой сталкивались интересы князя, Киевской митрополии и Константинопольского патриархата. Карпов прослеживает и византийскую «одиссею» Леона, его встречи с императором и патриархом Лукой Хрисовергом, и тем самым вводит провинциальную распрю в широкий контекст церковной политики эпохи.
В главе «Младшая братия» речь идёт о том, как в начале 1160-х годов Андрей изгнал из своей земли младших братьев, племянников и отцовских бояр. Летописец объясняет это стремлением князя быть «самовластцем» всей Суздальской земли, и Карпов поясняет, что это слово, по наиболее вероятному предположению историков, было калькой греческих титулов «монократор» или «автократор». Изгнанные братья вместе с матерью отправились в Константинополь, и среди них был юный Всеволод, будущий Большое Гнездо. Глава о походе на волжских болгар в 1164 году соединяет военную историю и историю благочестия: князь взял с собой Владимирскую икону, а взятие болгарского города Бряхимова летопись называет «чюдом новым Святое Богородици Володимерское». В честь победы под 1 августа был установлен праздник Всемилостивому Спасу и Пресвятой Богородице, и Карпов внимательно разбирает текст соответствующего Слова, указывая, что сообщаемая в нём синхронная победа византийского императора над сарацинами никакими греческими источниками не подтверждается.
Третья часть, «Самовластец», охватывает последние семь лет жизни князя и, пожалуй, наиболее драматична. После смерти Ростислава Киевского и вокняжения в Киеве Мстислава Изяславича Андрей организовал коалицию одиннадцати князей, и в марте 1169 года их рать во главе с его сыном Мстиславом взяла Киев. Сам Андрей в поход не пошёл, и Карпов видит в этом выражение пренебрежения к «матери городов русских». Автор не смягчает описания разгрома: он приводит свидетельство киевского летописца о том, что победители грабили весь город, Подолье и Гору, монастыри, Софию и Десятинную церковь, «и не бысть помилования никому же ни откуду же». Здесь же Карпов показывает, как современники осмысляли произошедшее в категориях Божьей кары: в Киеве разгром был воспринят как наказание за грехи, прежде всего «за митрополичю неправду». Эта деталь важна, поскольку она демонстрирует, насколько политическое и церковное были переплетены в сознании людей XII века.
Глава «Казнь Федорца» описывает развязку многолетнего церковного конфликта. Андрей долгое время поддерживал своего ставленника Феодора, видя в нём фактического владимирского митрополита и добиваясь от Константинополя учреждения особой Владимирской митрополии, независимой от Киева. Патриарх Лука Хрисоверг отказал князю и осудил Феодора. Карпов приводит свидетельства о жестокостях, которые творил «лжевладыка» в Ростовской земле, — о выжженных глазах, урезанных языках, распятых по стенам людях, — но одновременно напоминает, что перед нами памфлет, где многое сгущено. В конце концов Андрей выдал Феодора в Киев, где митрополит Константин велел отвести его на Пёсий остров, и там, по летописи, его «языка урезаша, яко злодею еретику, и руку правую отсекоша, и очи ему выняша». Автор задаётся неудобным вопросом: могли ли бесчинства Феодора совершаться без ведома князя? Он приводит мнение историка Русской церкви Е. Е. Голубинского, сводившего всё к борьбе за автокефалию, и оставляет вопрос открытым, однако сама постановка проблемы свидетельствует о научной честности книги. Попутно Карпов рассказывает о Кирилле Туровском, который обличал Феодора и писал Андрею послания, и подробно разбирает притчу о слепце и хромце, легшую в основу одного из его слов.
Новгородская война 1170 года показана как столкновение не только политических, но и экономических интересов: речь шла о «заволоцкой дани», северной пушнине, которая была главным предметом русского экспорта. Карпов использует берестяные грамоты, чтобы показать, как на Двине сталкивались новгородские и суздальские «данщики». Поход объединённой рати на Новгород зимой, при отсутствии хлеба и кормов, закончился катастрофой. Новгородская традиция связала победу с заступничеством иконы Знамения Богородицы, а летописец с горькой иронией сообщает, что пленных суздальцев продавали по бросовой цене: «И купляху суждальць по 2 ногате». Карпов замечает, что для новгородского книжника поедание суздальцами в пост конины было, по-видимому, большим грехом, чем пролитие человеческой крови, — наблюдение, которое многое говорит о религиозности эпохи.
Глава «"Рукою царскою..."» посвящена идеологии власти Андрея. Ближе к концу жизни его стали именовать великим князем, и Карпов показывает, что этот титул впервые оторвался от Киева: само княжение во Владимире давало право на него. В Слове о празднике 1 августа Андрей назван «царём», и автор связывает это с представлением о князе как о правителе, власть которого освящена непосредственно Богом и Богородицей. Глава «Судьба сыновей» рассказывает о том, как трое из четырёх сыновей Андрея умерли при его жизни, и о почитании младшего, Глеба, мощи которого были открыты в начале XVIII века. Глава «Последний поход на Киев» показывает князя в состоянии гнева и раздражения, в котором летопись почти никогда не фиксировала его прежде. Когда Андрей через мечника Михну потребовал от Ростиславичей покинуть Русскую землю, Мстислав Ростиславич велел остричь послу голову и бороду — оскорбление, которое, как поясняет Карпов со ссылкой на «Русскую Правду» и церковный Устав Ярослава, считалось тягчайшим и подлежало и княжескому, и церковному суду, — и отправил ответ, ставший, по выражению Карпова, официальным разрывом: «Мы тя до сих мест, акы отца, имели по любви. Аже еси с сякыми речьми прислал, не акы к князю, но акы к подручнику и просту человеку...» Огромное войско, двинутое Андреем, девять недель стояло у Вышгорода и вернулось ни с чем. Автор видит здесь кризис самой модели власти, построенной на страхе и принуждении.
Четвёртая часть, «Страстотерпец», возвращает читателя к прологу, но теперь уже с полным знанием обстоятельств. Карпов анализирует состав заговора: Кучковичей, «Кучкова зятя» Петра, ключника Анбала, Ефрема Моизича — и показывает, что поводом к немедленным действиям стала казнь одного из братьев Кучковичей, о которой заговорщики узнали на обеде у Петра 28 июня 1174 года. Автор восстанавливает хронологию событий по часам, разбирает расхождения Лаврентьевской и Ипатьевской летописей и описывает погромы, охватившие Боголюбово и Владимир после гибели князя. Порядок восстановило духовенство: священник Микула, пришедший когда-то из Вышгорода вместе с иконой, вышел с Владимирской иконой в ризах, и грабежи прекратились. В главе «И снова 4 июля» Карпов показывает, что перенесение тела князя во Владимир, по всей вероятности, произошло именно 4 июля — в день памяти Андрея Критского и ровно через семнадцать лет после провозглашения Андрея суздальским князем. «Круг замкнулся», — пишет автор, и эта композиционная рифма придаёт книге редкую художественную законченность.
Заключительная глава «После Андрея» кратко рассказывает о междоусобице, развернувшейся в Суздальской земле после убийства, о вокняжении Михалка и затем Всеволода Юрьевичей, о судьбе политического и духовного наследия Андрея и о его посмертном почитании. Официальная канонизация, как показывает автор, состоялась лишь в начале XVIII века, когда в 1702 (или 1701) году мощи князя были переложены в новую раку. Особую ценность второму изданию придаёт «Дополнение», посвящённое открытию 2015 года: на стене Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском была обнаружена надпись, сообщающая, что «месяца июня 29 убиен бысть князь Андрей своими паробкы», и называющая имена убийц, которые, очевидно, были преданы церковному проклятию. Карпов справедливо подчёркивает, что эта находка подтверждает достоверность летописной повести, называет новые имена и даёт материал для изучения социальной базы заговора. Приложения, содержащие Слово о милости Божии, приписываемое самому Андрею, Слово о празднике 1 августа и житийные тексты, превращают книгу в небольшую хрестоматию по владимирской книжности XII века.
Кому адресована эта книга? Прежде всего тем, кто изучает историю Русской церкви и древнерусскую книжность, — студентам исторических и богословских факультетов, преподавателям церковной истории, исследователям агиографии. Для них книга ценна не только фактами, но и образцом работы с источниками: Карпов показывает, как из летописных противоречий, календарных совпадений и поздних интерполяций извлекается историческое знание, и как легко принять за факт позднейшее благочестивое предание. Пастырям и проповедникам, особенно тем, кто служит в русскоязычной среде, где фигура Андрея Боголюбского нередко используется в националистической и державной риторике, книга даст трезвое и документированное представление о реальном человеке, лишённом как глянца, так и карикатуры. Миряне, интересующиеся историей, найдут здесь увлекательное повествование, в котором научная добросовестность не подавляет живого рассказа: пролог и финальные главы читаются как хорошая историческая проза. Наконец, протестантскому читателю, стремящемуся понять корни русского православного благочестия, книга откроет мир, где почитание иконы, установление праздников и строительство храмов были неотделимы от политики и войны, — мир, без знания которого трудно понять последующую историю Московской Руси.
Достоинства книги очевидны и значительны. Первое из них — методологическая честность. Карпов последовательно отказывается от соблазна выдать гипотезу за факт, постоянно оговаривает степень достоверности источников и предоставляет читателю возможность самому увидеть летописный текст: обширные цитаты на древнерусском языке снабжены пояснениями, которые делают их доступными неспециалисту. Второе достоинство — умение соединить политическую, церковную и культурную историю в единое повествование. Андрей предстаёт не абстрактным «собирателем земель», а человеком, чьи военные походы, храмовое строительство, литературные труды и церковные конфликты вытекают из единого мировоззрения, в котором власть князя мыслилась как служение Богородице и её дому. Третье достоинство — внимание к внутреннему миру героя. Используя Сказание о чудесах Владимирской иконы и Слово о милости Божии, автор показывает, что благочестие Андрея было не только политическим инструментом, но и подлинным переживанием. Четвёртое — композиционное мастерство: сквозные мотивы меча святого Бориса, Владимирской иконы, даты 4 июля связывают книгу в цельное произведение. Наконец, нельзя не отметить обновлённое второе издание с его вниманием к новейшим находкам, а также карты, хронологию и указатели, делающие книгу удобным справочным пособием.
Вместе с тем с богословской точки зрения, в особенности с позиции евангельского христианства, книга оставляет ряд вопросов, которые автор либо обходит, либо разрешает недостаточно. Первый и главный из них касается самого понятия святости. Карпов называет четвёртую часть книги «Страстотерпец» и вслед за летописной повестью уподобляет гибель Андрея гибели Бориса и Глеба. Однако между кроткими братьями, отказавшимися поднять оружие против брата, и князем, который до последней минуты сражался с убийцами и чья жизнь была полна насилия, существует принципиальная разница. Сам автор приводит слова Владимира Мономаха, призывавшего никого и никогда не наказывать смертью, и признаёт, что жестокая расправа над Феодором и казнь одного из Кучковичей были не единственными случаями такого рода. Если святость понимать в новозаветном смысле — как жизнь, преображённую покаянием и верой во Христа, — то вопрос о том, что именно делает Андрея святым, требует богословского ответа, которого книга не даёт. Насильственная смерть сама по себе ещё не делает человека мучеником, а щедрость к храмам не может быть мерилом святости. Карпов как историк, разумеется, не обязан решать этот вопрос, но, вводя агиографическую терминологию в структуру книги, он невольно принимает определённую точку зрения, не обсуждая её.
Второй вопрос связан с почитанием Владимирской иконы, которое проходит через всю книгу. Автор описывает чудеса иконы, её роль в военных походах и в утверждении власти князя с позиции историка, бесстрастно фиксирующего верования эпохи. Но читатель-евангелист не может не заметить, насколько глубоко в этом благочестии вера в покровительство Богородицы и её образа подменяла упование на Христа: победа над болгарами объявляется «чюдом» иконы, вода от омовения образа исцеляет, икона едет впереди войска. Ветхозаветная аналогия с исходом, которую предлагает сам автор, напоминает и о другой ветхозаветной истории — о ковчеге завета, который израильтяне взяли в битву с филистимлянами как талисман и потеряли, потому что Бог не позволяет управлять Собою через священные предметы (1 Цар. 4). Карпов не ставит перед собой богословских задач, но книга дала бы читателю больше, если бы хотя бы в нескольких фразах обозначила, что политическая теология «палладиума» и «Дома Пречистой» была не единственно возможной формой христианского благочестия.
Третий вопрос касается отношений церкви и власти. История Феодора и Леона, борьба за отдельную митрополию, использование церковных праздников для утверждения статуса княжества — всё это показывает, что церковь в эпоху Андрея была глубоко встроена в политическую машину. Автор описывает это детально, но оценки избегает. Между тем жестокая казнь Феодора на Пёсьем острове, совершённая по приговору митрополита, — урезание языка, отсечение руки, ослепление «яко злодею еретику» — является не только «ярким эпизодом» церковной истории, но и свидетельством того, насколько далеко ушла церковь от евангельского образа. Здесь было бы уместно сопоставить происходящее с апостольским учением о том, что оружие воинствования нашего не плотское (2 Кор. 10:4), — сопоставление, которое книга, ориентированная на светского читателя, не делает.
К этому примыкает и вопрос о войне. Книга подробно рассказывает о походах Андрея против Киева и Новгорода — походах христиан против христиан, в ходе которых горели церкви и грабились монастыри. Летописцы обеих сторон объясняли исход этих войн вмешательством небесных сил: киевляне видели в разгроме своего города кару «за митрополичю неправду», новгородцы приписывали свою победу иконе Знамения, суздальцы — покровительству Владимирской иконы в походе на болгар. Карпов добросовестно фиксирует эти толкования, но не задаётся вопросом о том, каким образом одна и та же вера в Богородицу могла одновременно благословлять противоборствующие стороны. Для евангельского читателя этот вопрос неизбежен: он обнажает опасность превращения веры в племенную или государственную идеологию, где Бог оказывается союзником «своих», а пролитая кровь единоверцев оправдывается ссылкой на чудо. Книга даёт для такого размышления богатейший материал, но само размышление оставляет читателю.
Наконец, можно отметить некоторую неравномерность изложения. Главы о церковных конфликтах и о хронологии ряда событий перегружены разбором деталей, интересных прежде всего специалисту, тогда как личность Андрея в последние годы жизни, его нарастающая изоляция и гнев, показана скорее эскизно. Автор сам признаёт, что летопись почти не фиксировала внутреннее состояние князя, однако читатель вправе ожидать хотя бы осторожной попытки ответить на вопрос, почему человек, строивший храмы «на память всему отечьству», оказался столь одинок, что в ночь убийства рядом с ним был лишь один слуга. Карпов намекает, что лучшие свойства характера порой превращаются в свою противоположность, но эта мысль так и остаётся недоразвитой. С евангельской точки зрения здесь напрашивается тема гордыни и самовластия как духовной болезни, разрушающей правителя изнутри, — тема, которая придала бы биографии нравственную глубину.
Эти замечания не умаляют главного: «Андрей Боголюбский» Алексея Карпова — одна из лучших научно-популярных биографий древнерусского правителя, написанных в последние десятилетия. Она соединяет добросовестность учёного с талантом рассказчика, бережно обращается с источниками и предоставляет читателю материал для самостоятельного суждения. Для христианского читателя она ценна ещё и тем, что честно показывает соединение подлинного благочестия с насилием и властолюбием в одной личности, напоминая, что святыни, храмы и праздники не заменяют того внутреннего преображения, к которому призывает Евангелие. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю Руси и её церкви, и может стать отправной точкой для серьёзного богословского разговора о том, что такое христианская власть и христианская святость.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!