Среди книг серии «Жизнь замечательных людей» биография Батыя занимает особое место уже потому, что её герой для русского читателя — почти мифологическое воплощение зла. С его именем связано нашествие, которое, по словам самого Алексея Карпова, унесло жизни огромного числа людей, стёрло с лица земли сотни, если не тысячи городов и селений и на два столетия поставило Русь на колени. Автор прекрасно понимает, на что идёт, и открывает книгу признанием: «Признаюсь: не без содрогания решился я на то, чтобы издать эту книгу». Вводная глава, названная «Несколько слов в защиту автора», представляет собой не столько защиту героя, сколько методологическую декларацию. Карпов напоминает, что серия ЖЗЛ никогда не была собранием одних лишь положительных персонажей, что «замечательность» Ивана Грозного, Наполеона или Чингисхана — понятие относительное, и что задача историка — не выносить приговор, а понять. Он ссылается на академика В. В. Бартольда, отмечавшего удивительный парадокс: «Батый в глазах русских летописцев был только "лютым зверем"», тогда как сами монголы называли его Саин-ханом, «добрым ханом», а мусульманские и армянские писатели, отнюдь не склонные хвалить монголов, прославляли его кротость, справедливость и мудрость. Объяснить этот парадокс и составляет главную задачу книги. При этом Карпов, по его собственному признанию, писал её прежде всего как историк Руси: биография Батыя позволяет увидеть русскую историю середины XIII века извне, ведь всё, что происходило тогда на Руси, определялось за её пределами — в Орде и ещё дальше, в Каракоруме. Метод автора здесь тот же, что и в его биографиях русских князей: тщательное сопоставление разноязычных источников, каждое из которых имеет собственную тенденцию, — монгольского «Сокровенного сказания», персидских историков Рашид ад-Дина и Джувейни, китайской официальной хроники «Юань-ши», армянских хроник, латинских отчётов Плано Карпини, Бенедикта Поляка и Гильома Рубрука, русских летописей и житий.
Первая глава, «Наследие Чингисхана», погружает читателя в мир степной генеалогии, где знание родословной было вопросом жизни и смерти. Родословное древо Бату насчитывало двадцать пять колен и восходило к легендарным прародителям Борджигинов, «Пегому волку» и «Прекрасной лани». Однако для самого Батыя дело осложнялось сомнениями в происхождении его отца Джучи: в семье «покорителя Вселенной» ходили разговоры о том, что настоящим отцом первенца Борте был меркит Чильгир. Карпов показывает, как эта тень ложилась на положение Джучи и его сыновей среди царевичей и как отразилась позднее в оскорблениях, которыми Гуюк и Бури осыпали Бату. Автор разбирает противоречивые версии смерти Джучи, случившейся в феврале–марте 1227 года, за полгода до смерти Чингисхана, и объясняет, почему именно Бату, второй сын, а не старший Орда, стал главой отцовского улуса. Глава даёт ясное представление о структуре Монгольской империи, о принципах передачи власти, которые, по наблюдению автора, зависели прежде всего от воли отца, и о той системе родовых отношений, в которой предстояло действовать Батыю.
Глава «Западный поход» начинается с курултая 1235 года, на котором великий хан Угедей принял решение покорить «страны Булгара, асов и Руси». Карпов описывает состав участников похода — царевичей Менгу, Гуюка, Кадана, Бури, Байдара, братьев Бату — и роль старого полководца Субедея. Особенно выразителен эпизод, переданный китайским послом Сюй Тином: тот встретил огромное войско, состоявшее в основном из подростков тринадцати–четырнадцати лет, и получил объяснение, что до цели три года пути, и к тому времени они станут превосходными воинами. Автор рассказывает о системе ямов, становом хребте империи, о разгроме Волжской Болгарии, о покорении мордвы, буртасов и половцев. Он подчёркивает, что в Монголии весь поход называли «Кипчакским», а поводом для последующего вторжения в Венгрию стал приём венгерским королём половецкого хана Котяна.
Центральная для русского читателя глава «Разгром Руси» последовательно рассказывает о вторжении зимы 1237/38 года. Автор использует донесение венгерского монаха Юлиана, оказавшегося на границах Руси в эпицентре событий, и попутно исправляет распространённую ошибку исследователей, отождествлявших упомянутый в его письме город с Воронежем. Рязань была осаждена 16 декабря и взята на пятый день, 21 декабря 1237 года; Карпов упоминает китайских и тангутских инженеров, руководивших осадными работами, и описывает трагическую судьбу города, полностью сожжённого. Он касается легенды о Евпатии Коловрате как отзвука героической борьбы рязанцев, но ясно отделяет фольклор от летописных известий. Далее следует рассказ о битве под Коломной, взятии Владимира 7 февраля 1238 года, когда татары проломили стену близ Золотых ворот, о гибели великого князя Юрия Всеволодовича на реке Сити 4 марта и о мученической смерти ростовского князя Василька Константиновича. Описание осады Торжка и семинедельной обороны Козельска завершает главу. Именно здесь Карпов формулирует одно из главных своих наблюдений о личности героя: если и видеть во взятии Козельска проявление личных качеств Батыя как полководца, то это прежде всего жестокость по отношению к тем, кто сопротивлялся. Козельск не случайно был назван «злым городом», а его жители были вырезаны до единого. Автор приводит и слова Плано Карпини: «В бою он весьма жесток».
Глава «"Силою Вечного Неба…": ссора с царевичами» переносит действие с поля битвы в ставку. После взятия Козельска войска ушли в степь, но уже летом 1238 года начались новые походы на черкесов, в Крым, на Кавказ. Центральный сюжет главы — ссора на победном пиру после взятия аланской столицы Магаса. Карпов приводит донесение Бату Угедею, сохранённое «Сокровенным сказанием», в котором тот жалуется, что Бури и Гуюк оскорбили его, когда он как старший первым поднял чару, и называли его и его братьев «бородатыми бабами». Автор показывает, что за грубой бранью скрывались не только личные амбиции, но и сомнения в законности происхождения Джучиева рода, и что гнев Угедея, обрушившегося на сына, был проявлением монгольского понимания дисциплины и старшинства. Эта ссора, по мнению Карпова, предопределила многое в дальнейшей судьбе Батыя, в том числе его вражду с Гуюком.
Глава «Завершение Западного похода» описывает новую кампанию осени 1240 года, которая была нацелена на Киев. Карпов рассказывает о судьбе «чёрных клобуков», о взятии Киева, когда защитники во главе с воеводой Дмитром укрепились у Десятинной церкви, и о совете Дмитра, сохранённом галицким летописцем, идти поскорее на венгров, «ибо видел землю Русскую гибнущую от нечестивого». Карпов обращает внимание и на редкий для истории нашествия эпизод: во время одной из вылазок киевляне захватили в плен татарина по имени Товрул, от которого узнали, какие силы участвуют в осаде. Летописец со слов пленника перечисляет «братьев» Батыя — Орду, Байдара, Бури, Кадана — и называет их не царевичами, а «воеводами» Батыя, что автор осторожно связывает с последствиями недавней ссоры; среди полководцев, не принадлежавших к роду Чингисхана, названы Субедей, «воевода его первый», и Бурундай. Сопоставление этих сведений с данными Рашид ад-Дина и китайских источников позволяет Карпову уточнить хронологию: поход на Киев пришёлся на конец 1240 года, а Гуюк и Менгу вскоре после этого были отозваны великим ханом на восток. Затем следует рассказ о завоевании Галицко-Волынской земли, о городах, которые Батыю взять не удалось, — Кременце, Данилове, Холме, — и о вторжении в Центральную Европу. Две главные битвы 1241 года — при Легнице, где пал польский князь Генрих, и на реке Шайо, где было разгромлено войско венгерского короля Белы IV, — описаны с опорой на латинские хроники, прежде всего на сочинение Фомы Сплитского. Автор не скрывает жестокости завоевателей и приводит свидетельства о надругательствах над пленными. Смерть Угедея 31 декабря 1241 года и последовавшее за ней возвращение монгольских войск избавили Западную Европу от дальнейшего продвижения завоевателей, и Карпов внимательно разбирает вопрос о том, насколько эта смерть действительно определила окончание похода.
Глава «Золотая Орда» открывает вторую половину книги, посвящённую Батыю как государственному деятелю. Карпов подчёркивает удивительный факт: огромное государство, охватившее едва ли не большую половину Европы, было создано в результате одного-единственного похода, а после 1242 года Батый не вёл войн и новых земель не завоёвывал. Автор объясняет происхождение названия «Золотая Орда», впервые встречающегося в русских источниках лишь во второй половине XVI века, и его связь с золотым шатром — знаком верховной власти. Он описывает основание Сарая на Ахтубе, систему управления улусом, роль торговли и пошлин, монополию на соль из крымских озёр, о которой сообщает Рубрук. Особенно интересны страницы, посвящённые самой ставке Батыя, которая, по словам Рубрука, напоминала огромный город: «...Когда я увидел двор Бату, я оробел». Карпов показывает и повседневный быт хана — кочевой образ жизни, тысячи кобылиц, поставлявших к его двору «чёрный кумыс», сезонные перекочёвки вдоль Волги.
Немало внимания Карпов уделяет религиозному облику Улуса Джучи. Сам Батый, по всей видимости, оставался приверженцем традиционных монгольских верований, однако мир между христианами и мусульманами в его владениях поддерживался во многом благодаря тому, что тем и другим покровительствовали два ближайших к хану человека: его старший сын Сартак, благоволивший христианам, и брат Берке, о мусульманстве которого хорошо знали во всём исламском мире. Автор приводит рассказ о кормилице-мусульманке, якобы приставленной к Берке ещё его отцом, и свидетельство одного из восточных авторов о том, что в лагере и у подвластных племён были устроены мечети с имамами и муэдзинами, — с оговоркой, что речь здесь, скорее всего, идёт не о самом Бату, а о Берке. Такое сочетание кочевой державы с несколькими религиозными общинами, каждая из которых имела своего покровителя при дворе, станет, по мысли автора, одной из причин удивительной устойчивости созданного Батыем государства. Карпов показывает и то, как Батый, сохраняя формальную подчинённость великому хану, превратил свой улус в фактически самостоятельную державу: часть собранных налогов поступала в имперскую казну, ярлыки выдавались от имени великого хана, но реальная власть над огромной территорией от Иртыша до Дуная находилась в руках правителя Сарая. Это двойственное положение объясняет многие повороты его политики — и осторожность в отношениях с Гуюком, и решительность при возведении на престол Менгу. Описание того, как русские князья ездили «в Татары» не один раз, а Глеб Василькович привёз из Монголии жену, принявшую православие монгольскую княжну, показывает, что за годы правления Батыя между Русью и Ордой сложилась сеть личных связей, которая будет определять отношения двух миров на протяжении многих десятилетий.
Глава «"Глухое царство": русские в ставке Батыя» представляет, пожалуй, наибольший интерес для христианского читателя. Её название взято из летописных слов Василька Константиновича: «О глухое царство осквернённое!» Карпов объясняет, что для древнерусского книжника «глухота» означала прежде всего идолопоклонство татар, их глухоту к Слову Божию и к людским мольбам, а в современном понимании — ещё и неспособность победителей и побеждённых понять друг друга. Автор подробно разбирает обряды, через которые должны были пройти приезжавшие в Орду: прохождение между двух огней и поклонение «кусту», под которым, по его предположению, следует понимать шест у ритуальных костров. Он показывает, что францисканцы, послы мусульманских правителей и сами монголы проходили через тот же очистительный обряд, и что русские не всегда правильно понимали его смысл. Здесь же приводится выразительный диалог: половец Сонгур со злорадством говорит Даниилу Галицкому, что его брат Ярослав «кланялся кусту, и тебе кланяться!», а Даниил отвечает: «Дьявол глаголет из уст твоих... Да заградит Бог уста твои». Пребывание Даниила в ставке Батыя закончилось для него унижением, и галицкий летописец воскликнул: «злее зла честь татарская!» Центральное место в главе занимает рассказ о гибели Михаила Черниговского и боярина Фёдора 20 сентября 1246 года. Карпов излагает житийную версию, согласно которой князь отказался пройти сквозь огонь и поклониться идолам, и обращает внимание на то, что главным убийцей Михаила, по русским источникам, был русский отступник Доман Путивлец. Затем автор предлагает взглянуть на произошедшее глазами монголов: Батый не сразу отдал приказ, неоднократно посылал к Михаилу людей с предупреждениями, стремясь удостовериться, что речь идёт об осознанном отказе, а не о недоразумении, и лишь после этого, следуя монгольскому закону, решил его участь. Здесь же рассказано об отравлении в ставке Туракины великого князя Ярослава Всеволодовича, последовавшем в том же сентябре 1246 года, и о посольстве Плано Карпини, отказавшемся совершать поклонение «как для сохранения чести» своей церкви, так и чтобы не подать соблазна другим христианам.
Особое место в этой главе занимают свидетельства о других русских князьях, побывавших в Орде и не вернувшихся оттуда. Плано Карпини рассказывает о князе Андрее, обвинённом перед Бату в том, что он уводил татарских лошадей и продавал их на сторону, — обвинение не было доказано, но князя всё равно убили; о его гибели «от Батыя» под 1246 годом сообщают и отдельные русские летописи, где он назван Андреем Мстиславичем. Карпов использует эти рассказы, чтобы показать, насколько хрупким было положение «улусников» в ставке хана и как легко политическое подозрение превращалось в смертный приговор. Он не скрывает и того, что ордынское владычество оставило глубокий след в самой психологии побеждённых: автор приводит позднейшее летописное сетование о том, что «за умножение грехов наших смирил нас Господь Бог перед врагами нашими», так что при появлении одного татарина многие не смели противиться ему. Упоминает Карпов и проповеди Серапиона Владимирского, который в 1270-х годах призывал русских людей к покаянию, напоминая о пленённой земле, покорённых городах и уведённых в полон жёнах и детях, — и с горечью замечает, что эти призывы оказались напрасными, ибо страх и унижение порождали озлобление, недоверие и вероломство.
Глава «На вершине могущества» описывает династическую борьбу в Монгольской империи после смерти Угедея: регентство Туракины, избрание Гуюка в 1246 году, нарастающий конфликт между ним и Батыем, наблюдения францисканцев о «большом разладе» между ними, который мог бы дать христианам передышку. Карпов показывает, что сборы войск в 1247 году были направлены прежде всего против исмаилитов и Багдадского халифата, но и Бату выступил навстречу Гуюку, и лишь скорая смерть великого хана весной 1248 года предотвратила открытое столкновение. Затем по воле Батыя великим ханом был избран Менгу, и начались репрессии против потомков Угедея и Чагатая. В этой же главе рассказывается о поездках к Батыю Александра Невского и его брата Андрея, о получении Александром ярлыка на великое княжение в 1252 году и о «Неврюевой рати», о пребывании в ставке Рубрука и армянского царя Гетума. Автор пишет, что Батый первым признал Ярослава и затем сделал ставку на его сына Александра, и что отныне право на княжение определялось не старшинством, а исключительно волей правителя Орды.
Заключительная глава, «"Саин-хан"», посвящена посмертному образу Батыя и его оценке в разных традициях. Карпов собирает отзывы восточных авторов, прославлявших щедрость и справедливость Бату: Джувейни пишет, что измерить его великодушие невозможно, Вассаф отмечает, что он был чужд нетерпимости и хвастовства, а автор «Родословия тюрок» называет его «царём великим и милостивым». Автор разбирает свидетельства о религиозной политике Батыя, его веротерпимости, о том, что Вассаф даже считал его христианином, вероятно путая с сыном Сартаком, благоволившим христианам. Он анализирует хивинские предания, где Саин-хан покоряет русские города вплоть до Москвы, и русскую легендарную «Повесть о гибели Батыя в Угорской земле», где «злочестивый» хан погибает от руки короля Владислава. Смерть Батыя, случившаяся в конце января — феврале 1256 года, становится поводом для подведения итогов: перед читателем человек, сочетавший безжалостность завоевателя с талантом устроителя, сумевший создать жизнеспособное государство, в котором русским князьям предстояло жить ещё более двух столетий.
Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам-историкам и преподавателям, изучающим эпоху монгольского нашествия и ордынского владычества, — для них она станет ценным путеводителем по разноязычным источникам, большинство которых малодоступно неспециалисту. Карпов цитирует обильно и точно, сопровождая цитаты пояснениями, и тем самым предоставляет читателю возможность самому увидеть, как разные культуры описывали одного и того же человека. Книга будет полезна и тем, кто занимается церковной историей Руси: глава о русских в ставке Батыя даёт важный контекст для понимания культа мучеников Орды — Михаила Черниговского, Василька Ростовского, Романа Рязанского — и для осмысления политики князей, выбравших путь покорности. Пастырям и проповедникам, работающим в русско- и украиноязычной среде, книга поможет освободиться от упрощённых и мифологизированных представлений о «татарском иге», которые нередко используются в идеологических целях. Наконец, широкий круг читателей, интересующихся историей, найдёт здесь увлекательное повествование о встрече двух миров, оказавших друг на друга огромное влияние.
Достоинства книги значительны. Первое из них — исключительная широта источниковой базы. Карпов свободно переходит от «Сокровенного сказания» к Рашид ад-Дину, от китайской «Юань-ши» к латинским отчётам францисканцев, от армянских хроник к русским летописям и житиям, и каждый раз внимательно оценивает тенденцию источника. Второе достоинство — честность в отношении парадоксальности героя. Автор не скрывает жестокости Батыя, не оправдывает резню в Козельске и Рязани, но и не превращает его в карикатуру, показывая правителя, который действовал по законам своего мира и был способен к щедрости и государственной мудрости. Третье достоинство — взгляд на русскую историю извне. Книга помогает понять, что события на Руси середины XIII века были лишь эпизодом в истории огромной Евразийской империи и что поведение русских князей определялось сложной игрой интересов в Орде и Каракоруме. Четвёртое — внимание к культурным деталям: объяснение обрядов очищения огнём, монгольских представлений о законе и наказании, значения золотого шатра, системы ямов. Хорошим подспорьем служат хронологическая таблица жизни Бату, библиография и указатель имён.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга вызывает ряд существенных вопросов. Главный из них связан с интерпретацией гибели Михаила Черниговского. Стремясь взглянуть на события «глазами татар», Карпов приходит к выводу, что Батый, «всегда строго следовавший монгольским законам», просто не мог оставить князя в живых, и резюмирует: «Как говорится, "ничего личного"...» С исторической точки зрения такая реконструкция мотивов хана вполне правомерна. Но в контексте христианского понимания мученичества она выглядит недостаточной. Для автора жития и для церкви, прославившей Михаила, важен был не процедурный характер решения Батыя, а то, что князь предпочёл смерть отречению, отказавшись совершить действие, воспринимавшееся им как поклонение идолам. Карпов справедливо показывает, что многие русские неверно понимали смысл монгольских обрядов, однако вопрос о том, где проходит граница между гражданским ритуалом и идолопоклонством, — это вопрос не только этнографический, но и богословский, и он стоял перед христианами с первых веков, когда от них требовали воскурить фимиам перед изображением императора. Новозаветная перспектива, где верность Христу ставится выше лояльности любой власти (Деян. 5:29), позволила бы глубже оценить выбор Михаила по сравнению с выбором тех князей, которые проходили сквозь огонь «славы ради света сего», как сказано в житии.
Второй вопрос касается общей оценки покорности русских князей Орде. Карпов показывает, что Ярослав Всеволодович, а затем Александр Невский первыми и безоговорочно признали власть татар и были за это обласканы. Автор фиксирует эту политику как факт, но не обсуждает её нравственной стороны. Между тем для христианского читателя здесь открывается важная тема: соотношение послушания властям, о котором говорит апостол Павел (Рим. 13), и сопротивления злу, соотношение мудрой осторожности и компромисса с совестью. Книга даёт богатейший материал для такого размышления, но сама его не предпринимает.
Третий вопрос связан с религиозной политикой Батыя. Карпов подчёркивает веротерпимость хана, отмечаемую восточными авторами, но мало говорит о том, что эта терпимость была инструментальной: любая религия допускалась постольку, поскольку её служители молились за хана и не оспаривали его власти. Освобождение духовенства от дани, которое позднее станет одной из основ отношений Орды с Русской церковью, создало ту модель, при которой церковь получала покровительство в обмен на лояльность. Для евангельского читателя здесь важен исторический урок о том, как привилегии от светской власти могут постепенно связывать церковь с интересами государства и ослаблять её пророческий голос. Карпов не ставит перед собой таких задач, но книга выиграла бы, если бы хотя бы обозначила эту проблему.
Четвёртый вопрос касается богословия истории, которое присутствует в источниках, но остаётся за рамками авторского анализа. Русские летописцы и проповедники, от составителей повестей о разорении городов до Серапиона Владимирского, объясняли нашествие как кару Божию за умножение грехов и призывали к покаянию. Карпов приводит эти тексты как свидетельства эпохи, однако не обсуждает саму эту интерпретацию — ни её библейские корни в пророческих книгах, где Ассирия и Вавилон названы бичом в руке Божией (Ис. 10:5), ни её пастырский смысл. Между тем для христианского читателя именно здесь лежит один из самых глубоких пластов темы: как вера, пережившая катастрофу, осмысляла её не как торжество слепой силы, а как призыв к обращению. Летописная формула о том, что Господь «смирил нас перед врагами нашими», может стать парализующей, если превращается в оправдание пассивности, о чём и пишет автор, но в устах Серапиона она была прежде всего призывом к нравственному обновлению. Различение этих двух прочтений позволило бы книге глубже раскрыть духовную историю Руси под властью Орды. Добавим к этому, что, рассказывая о веротерпимости Бату, автор опирается преимущественно на мусульманские и армянские свидетельства, тогда как голос самой Русской церкви этого времени — её епископов, монашества, книжников — звучит в книге значительно тише, чем голоса восточных хронистов. Для биографии хана это естественно, но для читателя, интересующегося именно судьбой христиан под властью Батыя, это ощутимый пробел.
Наконец, можно заметить некоторую композиционную неровность. Главы о военных кампаниях порой перегружены деталями маршрутов и перечнями имён царевичей, а сам Батый как личность нередко теряется за картиной событий: источники, как признаёт автор, не содержат его связной биографии, и портрет героя приходится складывать из разрозненных свидетельств. Отдельные реконструкции мотивов хана остаются гипотетическими, и хотя автор, как правило, оговаривает это, читатель иногда не может отличить установленное от предполагаемого. Однако эти недостатки во многом обусловлены самим характером источников и не умаляют главного.
«Батый» Алексея Карпова — серьёзная, глубоко документированная и честная книга, которая позволяет увидеть одну из самых трагических эпох русской истории в широком евразийском контексте. Она не оправдывает завоевателя и не демонизирует его, а помогает понять, как действовал и мыслил человек, определивший судьбу Руси на два столетия вперёд. Для христианского читателя она ценна ещё и тем, что ставит, пусть и не всегда разрешая, вечные вопросы о верности Богу перед лицом языческой власти, о цене компромисса и о том, что делает человека мучеником. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю Руси и её церкви и стремится понимать прошлое без мифов.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!