Поиск
Настройки
Тема

Карпов - Великий князь Владимир Мономах

Карпов - Великий князь Владимир Мономах
Это обзор книги «Карпов - Великий князь Владимир Мономах» Перейти к книге

Владимир Мономах — одна из немногих фигур русского Средневековья, о которых мы знаем не только из летописей, но и из собственных сочинений. Это обстоятельство делает его биографию уникальной: перед исследователем не только политик и полководец, но и автор, оставивший потомкам свои размышления о власти, долге, вере и смерти. Алексей Юрьевич Карпов, специалист по истории домонгольской Руси и автор целого ряда книг о её правителях, хорошо понимает эту особенность героя и выстраивает книгу так, чтобы читатель мог услышать голос самого Мономаха и его современников. Название вводной главы взято из посмертной похвалы, читающейся в Ипатьевской летописи, где князь назван «братолюбцем и нищелюбцем и добрым страдальцем за Рускую землю». Автор сразу поясняет, что слово «страдалец» в древнерусском языке многозначно: оно означает не только того, кто претерпевает страдания, но и труженика, работника, того, кто с усилием добивается цели, — отсюда и современное слово «страда». Именно таким тружеником, который, по выражению другого летописца, «много пота утёр за землю Русскую», Мономах и предстаёт на страницах книги. Карпов ставит перед собой задачу соединить те ипостаси героя, которые исследователи обычно рассматривают по отдельности, — политика, полководца, писателя, религиозного деятеля — и показать, что нравственная система, выраженная в его сочинениях, была основана прежде всего на соблюдении общеизвестных христианских заповедей. Но автор с первых страниц предупреждает и о другом: из посланий церковных иерархов проглядывают не столь благостные черты князя, который мог быть излишне жестоким и осудить невиновного, доверившись предвзятым советникам. Мономах, пишет Карпов, наверное, не всегда соответствовал тому высокому идеалу, который сам создал, «но он создал этот идеал — создал для себя и других», и искренне стремился его достичь, что является величайшей редкостью и для политика, и для человека. Так задаётся главная тема книги — напряжение между идеалом христианского правителя и реальностью власти в жестокий век.

Основная часть книги, «Хроника семидесяти двух лет жизни великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха», построена по погодному принципу, напоминающему саму летопись. Каждая годовая статья снабжена указанием мест, где разворачивались события, и состоит из авторского повествования, перемежающегося обширными выдержками из «Повести временных лет», Ипатьевской и Лаврентьевской летописей, житий и других памятников в переводе на современный русский язык. Такое построение позволяет читателю постоянно видеть источник, на котором основано изложение, и самому судить о достоверности тех или иных выводов. Карпов начинает с вопроса о дате рождения князя, разбирая, по какому стилю — мартовскому или сентябрьскому — летописец отсчитывал год, и приходит к выводу, что Владимир родился, вероятнее всего, в 1053 году. Подробно обсуждается происхождение его матери, византийской принцессы, которую автор с осторожностью связывает с императором Константином IX Мономахом, давшим внуку его знаменитое прозвище; приводятся данные сфрагистики о печати, приписываемой супруге Всеволода Ярославича. Столь же внимательно рассказывается о женитьбе Владимира на Гиде, дочери английского короля Харальда, павшего при Гастингсе в 1066 году, — брак, связавший Русь с англосаксонским миром и Скандинавией.

Уже в первых годовых статьях Карпов вводит тему, которая пройдёт через всю книгу: тесную связь Мономаха с киевским Печерским монастырём. Он приводит рассказ Печерского патерика о том, как юный Владимир, прибывший в Киев больным, получил исцеление во время основания Печерской церкви, когда его опоясали золотым поясом, подаренным преподобному Антонию варягом Шимоном. Автор отмечает, что это был не единственный случай: позднее, в Чернигове, тяжело заболевший князь вновь посылал в пещеры и был исцелён снадобьем затворника Агапита. С этим же кругом связана и судьба сына Шимона, Георгия, ставшего воеводой Мономаха, а затем «кормильцем» его сына Юрия, будущего Долгорукого, в Суздальской земле. Так, начиная с детства героя, Карпов показывает, как личное благочестие, монастырская традиция и политическая служба переплетались в жизни княжеского рода. Не менее выразительна и история сестры Мономаха Евпраксии, выданной замуж сначала за саксонского маркграфа, а затем за германского императора Генриха IV. Этот брак принёс ей великие несчастья: император подверг её заключению и насилию, она бежала, свидетельствовала против мужа на соборе, созванном папой Урбаном II в 1095 году, и в конце концов вернулась на Русь, где приняла постриг. Автор вплетает эту судьбу в хронику не ради занимательности, а чтобы показать, насколько широкими были европейские связи семьи Всеволода Ярославича и как драматично они порой оборачивались.

Ранние главы хроники рисуют молодость князя, его княжения в Ростове, Смоленске, Турове, Владимире-Волынском, Чернигове. Карпов показывает, как формировался характер будущего великого князя в постоянных походах, о которых сам Мономах позднее с гордостью вспоминал в «Поучении». Особое место занимает период черниговского княжения и конфликта с Олегом Святославичем, который, вернувшись из византийской ссылки с половцами, отвоевал у Мономаха отчий Чернигов. Автор не скрывает, что за многими событиями этих лет, как, например, гибелью Романа Святославича в Тмутаракани, могла стоять политика Всеволода Ярославича и его окружения. Страшное половецкое нашествие 1093 года, поражение на Стугне, где, по летописи, Ростислав начал тонуть на глазах у Владимира, и тот, пытаясь подхватить брата, едва не утонул сам, вынужденный брак Святополка Изяславича с дочерью хана Тугоркана, нападения ханов Боняка и Кури на Киев и Переяславль — всё это показано как фон, на котором вызревала идея общерусского отпора кочевникам.

Война с Олегом Святославичем 1096 года, в ходе которой погиб сын Мономаха Изяслав, и победа Мстислава Владимировича над Олегом на Кулачице под Суздалем описаны с опорой на «Повесть временных лет», где рассказывается, как стяг Владимиров, развёрнутый половчином Кунуем, вызвал ужас в войске Олега. Именно в этом контексте Карпов помещает знаменитое письмо Мономаха Олегу, которое затем приводит полностью во второй части книги. Любечский съезд 1097 года, утвердивший принцип «каждый да держит отчину свою», автор называет одним из важнейших событий русской истории XI–XII веков. Но тут же следует рассказ о трагедии, разыгравшейся сразу после съезда: ослеплении князя Василька Теребовльского Давыдом Игоревичем при попустительстве Святополка. Карпов приводит клятву ослеплённого Василька в том, что он не замышлял зла против своих родичей, и показывает, как Мономах, потрясённый вероломством, выступил против нарушителей крестного целования. Последовавший затем съезд в Витичеве, на котором Давыда лишили владимиро-волынского стола, представлен как попытка восстановить пошатнувшийся порядок.

Важнейшее место в хронике занимают половецкие походы. Долобский съезд 1103 года, где Мономах убедил Святополка и его дружину выступить в степь весной, не дожидаясь, пока половцы придут на Русь сами, описан по летописи с её выразительными диалогами. Поход 1111 года, кульминацией которого стала победа на реке Сальнице в понедельник Страстной недели, Карпов рассматривает в контексте эсхатологических представлений эпохи: половцев называли «измаильтянами», предвестниками последних времён, о нашествии которых пророчески рассказывалось в византийских сочинениях, а летопись сообщает, что враги падали, «невидимо побиваемые ангелом», и «спас Бог людей Своих». Автор подчёркивает, что Мономаху с колоссальным трудом удалось перенести военные действия вглубь Половецкого поля, преодолевая сопротивление не только кочевников, но и других русских князей, и тем самым создать условия для развития русских княжеств на протяжении целого столетия.

Поворотным в биографии героя стал 1113 год. После смерти Святополка Изяславича 16 апреля в Киеве вспыхнуло восстание, направленное против тысяцкого Путяты, ростовщиков и киевских евреев. Карпов подробно разбирает причины восстания, связанного прежде всего с лихоимством, которым не брезговали ни сам Святополк, ни его окружение. Он упоминает и сведения В. Н. Татищева об изгнании евреев из Руси после вокняжения Мономаха, но сразу оговаривает, что историки, как правило, отвергают достоверность этих известий, полагая, что автор XVIII века перенёс на XII столетие представления своей эпохи. Достигший шестидесятилетнего возраста Мономах после колебаний принял приглашение киевлян и вскоре издал «Устав», ограничивший произвол кредиторов: долги, по которым ростовщики уже получили в качестве процентов «три реза», то есть 150 процентов, аннулировались. Автор видит в этом акте не только политический расчёт, но и проявление тех христианских принципов милосердия к «убогим», которые Мономах проповедовал в «Поучении».

Карпов не ограничивается внешней канвой событий 1113 года и разбирает разные оценки поведения Мономаха в эти дни. Одни историки полагают, что первоначальным отказом приехать в Киев он молчаливо признавал преимущественные права своих двоюродных братьев Святославичей; другие видят в его медлительности расчёт, позволивший войти в город как спасителю от смуты. Летопись сохранила тревожное обращение киевлян, предупреждавших князя, что если он не придёт, то восставшие разграбят не только дворы бояр, но и монастыри, «и будешь, княже, ответ держать». Автор показывает, что Мономах вошёл в Киев 20 апреля и был встречен, по летописи, митрополитом Никифором «съ епископы и со всими кияне с честью великою», а беспорядки вскоре утихли. Эта сцена позволяет ему вновь подчеркнуть единство церковной и княжеской власти, на котором строилось правление Мономаха: церковь освящала его власть, а он выступал покровителем и благотворителем церкви. Киевское княжение Мономаха, продолжавшееся двенадцать лет, показано как время укрепления власти великого князя над всей Русью. Карпов рассказывает о войнах с Ярославом Святополчичем Владимиро-Волынским, о подавлении минского князя Глеба Всеславича, скончавшегося в киевском заточении в 1119 году, о борьбе с половцами, которых при Мстиславе Владимировиче загнали за Дон и Волгу. Одним из важнейших церковных событий этих лет стало освящение 1–2 мая 1115 года новой каменной церкви в Вышгороде и перенесение в неё мощей святых князей-мучеников Бориса и Глеба. Торжество возглавил митрополит Никифор, а присутствовали на нём сам Мономах и его недавние соперники Олег и Давыд Святославичи вместе с множеством народа. Карпов показывает, что культ Бориса и Глеба, братьев, принявших смерть, но не поднявших оружия на старшего брата, служил в эту эпоху идеологическим скрепом княжеского рода, напоминанием о том, что междоусобица есть грех против братолюбия. То, что Мономах, сам немало воевавший с родичами, так ревностно чтил память страстотерпцев, вновь обнажает сложность его фигуры, где искреннее благочестие уживалось с политической прагматикой. Он упоминает о написании «Повести временных лет» игуменом Сильвестром «при князи Володимере» и о многочисленных церковных постройках князя. Повествование о последнем, 1125 годе открывается словами «Всё ся минеть», приписываемыми царю Соломону, и автор подводит итог: Мономах достиг всех целей, которые ставил перед собой, оставил сыновьям сильную и сплочённую державу, а его противники либо признали его власть, либо ушли из жизни — порой «не без помощи тайных или явных приспешников киевского князя». Смерть князя на реке Альте, в построенной им «милой» церкви Святых Бориса и Глеба, после причастия, в полном сознании и душевном покое, Карпов описывает как кончину, подобающую христианину.

Вторая часть книги, «Слово Мономаха», содержит перевод сочинений князя с подробным комментарием. «Поучение», написанное, по словам самого автора, «седя на санех», то есть в преддверии смерти, представляет собой одновременно автобиографию, наставление детям и молитвенное размышление. Карпов приводит его полностью и показывает, как в нём переплетаются цитаты из Псалтири, отрывки из византийских наставлений и личные воспоминания о походах и охотах. Среди наиболее известных наставлений — призыв не забывать убогих, кормить сирот, защищать вдов и не давать сильным погубить человека, а также требование, которое резко контрастирует с практикой эпохи: «Ни правого, ни виноватого не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет достоин смерти, не губите никакой души христианской». Особенно впечатляет автобиографическая часть «Поучения», где князь подводит итог своей жизни: «А всех походов великих восемьдесят и три, а остальных, меньших, и не упомню». Он перечисляет заключённые с половцами миры, отпущенных из оков половецких князей, свои охотничьи подвиги — как его бросали рогами туры, бодал олень и топтал лось, как вепрь оторвал у него меч на бедре, — и подчёркивает, что сам делал то, что надлежало делать его отроку, не давая себе покоя ни в зной, ни в стужу. Карпов обращает внимание на то, что рядом с этими рассказами стоят и иные строки: князь сообщает, что нескольких захваченных половецких князей и молодых воинов он «изрубил» и побросал в речку Славлий. Князь учит, что для получения милости Божией не нужны ни затворничество, ни монашество, ни голод, но достаточно «малого дела» — покаяния, слёз и милостыни, и завершает рассказ о своих походах словами: «Смерти ведь, дети, не боясь — ни на войне, ни от зверя, исполняйте дело мужественно, как вам Бог пошлёт». Карпов внимательно разбирает вопрос о времени создания и доработки «Поучения», приходя к выводу, что оно дорабатывалось не позднее лета 1123 года, когда под стенами Владимира-Волынского погиб Ярослав Святополчич.

Письмо Олегу Святославичу — один из самых поразительных памятников древнерусской литературы. Мономах пишет врагу, в войне с которым погиб его сын, и начинает с покаянного вздоха: «О я, исполненный многими страстями и печальный!» Он цитирует Первое послание Иоанна о том, что тот, кто говорит «Бога люблю», а брата своего ненавидит, — лжец, и слова Христа о прощении, без которого не будет прощён и сам человек. Князь рассказывает, что написать письмо его побудил собственный сын Мстислав, крестник Олега, призвавший отца не мстить за погибшего брата, но положиться на Бога и не губить Русской земли; и Мономах, видя смирение сына, называет себя «грешнее всех людей». Карпов справедливо говорит о письме как о документе, пронизанном удивительным чувством христианского всепрощения, столь не свойственным политикам любых эпох. Завершает этот раздел Молитва, связанная с великопостным богослужением.

Третья часть содержит послания церковных иерархов Мономаху. Перед текстами посланий Карпов помещает очерк о митрополите Никифоре I, которого без боязни ошибиться называет соратником и единомышленником князя. Грек, рукоположенный в Константинополе, Никифор прибыл на Русь 6 декабря 1104 года и уже в первый год своего святительства поставил епископов на три давно пустовавшие кафедры — во Владимир-Волынский, Переяславль и Полоцк, — преодолев кризис церковной иерархии. Он по указанию Святополка внёс в синодик для общецерковного поминания имя преподобного Феодосия Печерского, а после смерти Святополка, по мнению исследователей, стал одним из инициаторов приглашения Мономаха в Киев в обход черниговских Святославичей, что должно было положить конец беспорядкам. Сам текст послания о посте построен как богословский трактат о душе и теле: душа, сотворённая «по образу Божию», имеет, по учению митрополита, три силы — разум, «яростное» чувство и «желанное» волю, — и каждая из этих сил может быть обращена как к добру, так и ко злу: разум — к богопознанию или к гордыне, как у Денницы, чувство — к ревности о Боге или к злобе и зависти, как у Каина. Таким образом, послание даёт читателю не только портрет князя, но и образец византийской аскетической антропологии, на которой воспитывалась древнерусская элита. Послание митрополита Никифора о посте рисует идеальный образ князя-аскета и щедрого благотворителя, сокровищница которого, раздаваемая, «не исчерпаема». Но именно из этого послания, подчёркивает Карпов, мы узнаём о том, что скрывают летописи и собственные сочинения князя: он отличался чрезмерной жестокостью к тем, кого подозревал в преступлении или измене, и прислушивался к наговорам и клевете. Митрополит-грек призывает князя вспомнить «об изгнанных от тебя, об осуждённых тобой на наказание, о презренных» и самому рассудить оклеветанных. Автор замечает, что не верить этим словам у нас нет оснований, и что множественное число свидетельствует о многих пострадавших. Послание о вере латинской, приписываемое тому же Никифору, перечисляет «заблуждения» латинян — служение на опресноках, употребление удавленины и другие, — и Карпов помещает его в контекст разделения церквей и связанных с ним полемических сочинений. Третье послание, адресованное неизвестным епископом, возможно Даниилом Юрьевским, неизвестному князю, возможно Мономаху, введено в книгу с честной оговоркой о гипотетичности атрибуции.

Заключительный очерк, «Легенда о Мономаховых дарах», прослеживает, как образ реального князя превратился в миф. Уже в Галицко-Волынской летописи под 1205 годом помещено половецкое предание о Мономахе, который «пил золотом шеломом Дон», и знаменитая легенда о траве емшан, запах которой вернул беглого хана в родную степь. Позднее, в Московской Руси, сложился цикл сочинений, объединяемый названием «Сказание о князьях владимирских», где утверждалось, что Мономах получил от византийского императора царские регалии и был венчан ими на царство. Карпов показывает, что эта версия, начинающаяся с «Послания Спиридона-Саввы», служила обоснованию царского достоинства московских государей, а сама «шапка Мономаха», по мнению искусствоведов, была изготовлена в начале XIV века, возможно, золотоордынскими ювелирами. Тем самым автор отделяет исторического Мономаха от того мифического обличья, в котором он вошёл в идеологию Московского царства.

Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам и преподавателям истории и филологии, для которых она может служить хрестоматией по эпохе: здесь собраны в переводе важнейшие летописные известия о Мономахе, его сочинения и обращённые к нему послания, снабжённые компетентным комментарием. Книга будет особенно полезна пастырям, катехизаторам и преподавателям христианской этики, поскольку «Поучение» и письмо Олегу — одни из лучших памятников древнерусской мирянской духовности, показывающих, как христианин, облечённый властью, пытался осмыслить свои обязанности в свете Евангелия. Для проповедника эти тексты дают яркие примеры покаяния, прощения врага, заботы о бедных и мужества перед лицом смерти. Широкий круг читателей, интересующихся историей, найдёт здесь живой и достоверный портрет одного из самых привлекательных правителей Средневековья, а формат Малой серии делает книгу доступной и удобной.

Сильных сторон у книги немало. Прежде всего это сама композиция, соединяющая биографию с антологией источников. Погодное построение хроники позволяет читателю идти за событиями шаг за шагом, а постоянное присутствие летописного текста делает изложение прозрачным и проверяемым. Во-вторых, это честность автора в отношении героя. Карпов не создаёт иконы: он прямо говорит о жестокости Мономаха, о его способности поверить клевете, о том, что противники князя порой уходили из жизни при подозрительных обстоятельствах. Но он же показывает и подлинность нравственных усилий князя, и удивительную высоту его литературного наследия. В-третьих, книга отличается научной добросовестностью в мелочах: разбором календарных стилей, сфрагистических данных, вопросов атрибуции посланий и датировки «Поучения». Наконец, очерк о «Мономаховых дарах» служит прекрасным примером того, как историк может разобрать идеологический миф, не умаляя значения самого исторического лица.

Вместе с тем у книги есть и уязвимые места, особенно с богословской точки зрения. Первое касается соотношения личной веры Мономаха и его политики. Автор постоянно подчёркивает, что князь не всегда соответствовал собственному идеалу, но не идёт дальше констатации. Между тем именно здесь лежит главный богословский интерес биографии: как человек, искренне писавший о том, что нельзя губить «никакой души христианской», мог допускать гибель противников и заточение невинных? Евангельская антропология, говорящая о раздвоенности человека, который «не то делает, что хочет» (Рим. 7:15), и о нужде в благодати, а не только в нравственном усилии, могла бы помочь осмыслить этот разрыв глубже, чем формула о «живом человеке и политике». Карпов как историк вправе не углубляться в богословие, но книга, в которой столь значительное место занимают религиозные тексты, выиграла бы от более внимательного разговора о природе той веры, которую они выражают.

Этот разрыв виден и внутри самого «Поучения». Тот же текст, где князь запрещает убивать и правого, и виноватого, содержит его спокойное признание в том, что пленных половецких князей он изрубил и бросил в реку. Для самого Мономаха, по-видимому, заповедь о сохранении жизни относилась прежде всего к «душе христианской», тогда как язычник-кочевник оставался вне этого круга. Карпов приводит обе стороны, но не сопоставляет их. Между тем для христианского читателя именно это сопоставление обнажает характерное для эпохи сужение евангельской этики, при котором любовь к ближнему ограничивалась единоверцами, — сужение, против которого направлена притча о милосердном самарянине.

Второй вопрос связан с «Поучением». Его религиозная программа — покаяние, слёзы и милостыня как «малое дело», которым можно «улучить милость Божию», — заслуживает не только восхищения, но и богословского анализа. С позиции евангельского христианства эта формула, при всей её искренности, оставляет в тени главное: спасение как дар благодати во Христе, а не плод человеческих дел, пусть даже и благочестивых. Мономах, разумеется, человек своей эпохи и своей традиции, и упрекать его в незнании Реформации бессмысленно. Однако комментатор, приводящий «Поучение» полностью, мог бы указать, что этический идеал князя опирается прежде всего на византийскую назидательную литературу и Псалтирь, тогда как новозаветное учение об оправдании звучит в нём значительно тише. Письмо к Олегу в этом отношении гораздо ближе к Евангелию: здесь Мономах цитирует Иоанна и Матфея и действительно руководствуется заповедью о прощении.

Третий вопрос касается эпизода 1113 года. Объясняя направленность киевского восстания, автор пишет, что ростовщичество сделалось «по преимуществу еврейским» во многих средневековых городах, в том числе в Киеве. Хотя Карпов тут же оговаривает, что лихоимством занимались отнюдь не только иудеи, но и сам князь Святополк с окружением, и указывает на связь событий с антиеврейскими выступлениями эпохи Крестовых походов, сама формулировка воспроизводит распространённый стереотип, который заслуживал бы более критического рассмотрения. Для христианского читателя здесь важно помнить о трагической истории, в которой подобные объяснения веками служили оправданием насилия над еврейскими общинами.

К этому примыкает и богословие самого послания митрополита Никифора, которое Карпов публикует, но не анализирует критически. Объясняя князю, как «яростная» сила души может служить добру, митрополит приводит в пример Моисея, убившего египтянина и затем избившего поклонявшихся тельцу, Финееса, пронзившего копьём грешников, и Илию, заколовшего жрецов Вааловых, — всех их, по его словам, похвалили за убийство «из ревности к Богу». Обращённое к правителю, который и без того, по признанию того же Никифора, бывал чрезмерно жесток, такое наставление звучит двусмысленно: оно легитимирует насилие, если оно облечено в форму защиты веры. С евангельской точки зрения ветхозаветные примеры священной ревности не могут быть прямым образцом для христианского правителя, ибо Христос запретил ученикам низводить огонь с неба на непринявших Его (Лк. 9:54–55). Комментарий, обращающий внимание на это напряжение внутри самого послания — призыв к милости и одновременно похвала ревностному убийству, — сделал бы книгу ещё более ценной для читателя, интересующегося историей христианской этики власти.

Четвёртое замечание относится к оценке походов на половцев как к своего рода священной войне. Автор добросовестно передаёт летописное восприятие битвы на Сальнице, где ангел невидимо поражал врагов, и эсхатологическую окраску представлений о половцах-«измаильтянах», но не задаётся вопросом о том, насколько эта риторика соответствует евангельскому учению о войне. Совпадение по времени с первыми Крестовыми походами делает этот вопрос особенно уместным. Наконец, можно отметить, что формат Малой серии ограничивает объём авторского анализа: многие темы, например церковная политика Мономаха или его отношения с Печерским монастырём, затронуты лишь вскользь, а часть материала представлена без развёрнутого обсуждения.

Несмотря на эти замечания, «Великий князь Владимир Мономах» Алексея Карпова — превосходное введение в жизнь и наследие одного из самых значительных правителей древней Руси. Книга сочетает научную точность с доступностью, позволяет услышать голос самого князя и его современников и честно показывает человека, в котором высокие христианские идеалы соседствовали с жестокостью и политическим расчётом. Для христианского читателя она ценна тем, что открывает живую традицию мирянской духовности, где власть понималась как служение, а смерть встречалась с покаянием и миром. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю Руси, её церкви и литературы.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!