Книга Алексея Карпова о великом князе Юрии Всеволодовиче завершает многолетнюю работу автора над историей Владимиро-Суздальской Руси, в которую вошли биографии Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо. Её герой — последний правитель независимой Владимирской державы, и вступительная глава, «Последний правитель древней Руси», открывается знаменитыми строками «Слова о погибели Русской земли»: «О светло светлая и украсно украшена земля Русская!» Карпов напоминает, что безвестный автор этого памятника, современник нашествия, создавал идеализированный образ державы Юрия и его предков, но общие контуры, намеченные им, различимы: Владимиро-Суздальская Русь действительно была исполнена богатства и славы, её князья поддерживали отношения с Венгрией, Польшей, Чехией, держали в повиновении Новгород и воевали с волжскими болгарами и мордвой. Тем сильнее был контраст между этим прошлым и катастрофой, которая обрушилась на Русь всего за несколько недель. Гибель князя на Сити, пишет автор, навсегда разделила историю России надвое, и мы, как и автор «Слова», принадлежим ко второму, послемонгольскому её периоду. Отсюда и главная проблема книги — двойственность образа героя. С одной стороны, Юрий принял смертную муку вместе с людьми своего княжества и почитается как мученик и страстотерпец; с другой — именно он оказался невольным виновником трагедии, не уберёгшим своих людей. Карпов показывает, что эта двойственность ощущается уже в летописях: Новгородская и Лаврентьевская по-разному расставляют акценты, а в XVI веке прославляющее князя повествование Степенной книги соседствует с очерняющей его «злой легендой» в одной из редакций Жития Михаила Черниговского. Автор формулирует и свою позицию: «Выносить приговор историческому лицу — вообще не в компетенции историка». Его задача — объективно взглянуть на героя через призму источников, понимая, к какому времени и к какой среде каждый из них принадлежит. Метод, как и в книге о Мономахе в той же Малой серии, — погодная хроника, где авторский комментарий перемежается обширными выдержками из летописей в переводе, а вторая часть посвящена посмертной судьбе героя в церковном предании.
Карпов с самого начала предупреждает читателя о том, насколько скудны источники. Прежде всего это летописи: Лаврентьевская, составленная монахом Лаврентием в 1377 году на основе суздальского летописания, Летописец Переяславля Суздальского, Новгородская Первая, позднейшие своды XV–XVI веков. К ним добавляются иноземные свидетельства — «Хроника Ливонии» Генриха Латвийского, записки венгерского монаха-доминиканца Юлиана, сочинения Фомы Сплитского и персидского историка Рашид ад-Дина. Личные черты князя в этих текстах почти не проступают. Единственное указание на внешность Юрия, отмечает автор, сохранил Тверской летописный сборник XVI века: князь был «телом толст». Летописцы прибегали к этикетным формулам, а к XIII веку их тексты всё явственнее выражали интересы заказчиков, поэтому Карпов постоянно сопоставляет разные версии одного события. Так, в рассказе о Липице новгородский книжник подчёркивает позор суздальских князей, а владимирский старается его смягчить. Этот приём — дать слово каждому источнику и показать, откуда он смотрит на события, — проходит через всю книгу и делает её не только биографией, но и введением в источниковедение эпохи.
Хроника открывается годом 1188-м и рождением Юрия в Суздале в осенний Юрьев день. Летописец сообщает, что отец велел ростовскому епископу Луке наречь младенцу имя деда, и что по этому случаю в Суздальской земле была великая радость. Карпов подробно описывает «постриги» трёхлетнего княжича в 1191 году — обряд, знаменовавший переход мальчика из женского попечения в мужское, — и детство среди многочисленных братьев и сестёр. Затем повествование переходит к первым походам, в которых Юрий участвовал номинально, при отце: к Рязанской войне 1207 года, к походу на Торжок и победе на реке Дрезне в 1209 году, когда юный княжич впервые самостоятельно разбил рязанских князей, двинувшихся на Москву. Главы о 1211 и 1212 годах рассказывают о браке Юрия с дочерью черниговского князя Всеволода Чёрмного и о решении Всеволода Большое Гнездо завещать великое княжение не старшему сыну Константину, а Юрию. Карпов показывает, что этот шаг, нарушивший родовое старшинство, стал истоком многолетней войны между братьями.
Главы о 1213 и 1216 годах описывают эту войну. Константин, обладавший старейшинством и поддержкой Ростова, нашёл союзника в Мстиславе Мстиславиче Удатном и новгородцах, а Юрий опирался на младшего брата Ярослава. Особенно ярко передан эпизод перед битвой на Липице, когда, по летописи, один из бояр Юрия хвалился, что никто против их силы не устоит, и предлагал противников «сёдлами закидать», а позднее летописец назовёт этого похвальщика, боярина Ратибора, «храбрым и безумным» и сообщит о его гибели в бою; Юрий и Ярослав, ободрённые подобными речами, уже делили между собой будущие владения. Битва закончилась сокрушительным поражением. Карпов не скрывает, что Юрий выглядит здесь человеком, напуганным до крайности: летописец сообщает, что он прискакал во Владимир к полудню «на четвёртом коне, загнав трёх коней, в одной сорочке, даже подседельник потерял». Ярослав бежал в Переяславль «на пятом коне». Победитель Константин занял Владимир, а Юрий был отправлен в Городец Радилов на Волге. Глава о 1217 годе рассказывает о примирении братьев: Константин вызвал Юрия в Суздаль и признал его наследником. В 1218 году Константин умер, и Юрий стал великим князем.
Главы, посвящённые 1220-м годам, рисуют Юрия как правителя. В 1220 году он отправил на Волжскую Болгарию огромное войско во главе с братом Святославом; Карпов не скрывает жестокости этой войны и приводит летописный рассказ о взятии города Ошеля, где осаждённые, видя неизбежную гибель, убивали своих жён и детей, а затем себя. Главным свершением князя автор считает основание в 1221 году Нижнего Новгорода в устье Оки, которому суждена была великая судьба. Летописец в посмертной похвале ставил князю в особую заслугу то, что он поставил многие города, «прежде всего — Новгород второй на Волге», и монастырь Святой Богородицы в нём. Карпов рассказывает о перестройке суздальского собора Рождества Богородицы на месте обветшавшего храма Мономаха, о войнах с Ливонским орденом в Прибалтике, которые вели новгородцы и брат Ярослав при поддержке «великого короля Суздальского», как называет Юрия «Хроника Ливонии» Генриха Латвийского. Глава о 1223 годе рассказывает о битве на Калке, где полки Юрия не участвовали; ростовский книжник сосредоточил внимание на судьбе своего князя, юного Василька Константиновича, которому удалось избежать гибели.
Особое место в хронике занимает 1230 год, когда во Владимир были перенесены мощи мученика Авраамия, купца, убитого в столице Волжской Болгарии за отказ принять ислам. Карпов показывает, что этот культ должен был стать очень значимым для Владимира, но не успел сложиться из-за нашествия, и тем самым подчёркивает религиозную политику князя, стремившегося укрепить свою столицу новыми святынями. Главы о 1229 и 1231 годах рассказывают о походах на мордву, о конфликтах с черниговскими князьями, о строительной и церковной деятельности ростовского епископа Кирилла, о рождении у Василька сына Бориса. Здесь же автор вводит тему, которая станет зловещим фоном последних лет: рождение Монгольской империи, завоевание северного Китая, высвободившее силы для похода на запад. Под 1235 годом Лаврентьевская летопись содержит лишь два слова, выделенные киноварью: «Мирно бысть». Карпов замечает, что для читателя, знающего о том, что произошло с Русью в ближайшие годы, эта запись выглядит горькой насмешкой, и использует её как своего рода рубеж: за ней следует рассказ о том, как в далёких монгольских степях решалась судьба Восточной Европы. Глава о 1237 годе открывается наблюдением о том, что Владимирская Русь жила словно в двух параллельных реальностях: летопись сообщает о свадьбах сыновей князя, об украшении Успенского собора епископом Митрофаном, тогда как с востока надвигалось нашествие. Карпов приводит слова посмертной похвалы о том, что Юрий отпустил татарских послов, одарив их, но отверг их предложение мира, «по словам пророка: "брань славна лучше постыдного мира"», и замечает, что сам факт одаривания послов, вероятно, свидетельствует о надежде избежать войны.
Немало страниц автор отводит восточной политике князя, в которой, по его мнению, Юрий проявил себя искуснее, чем на поле боя. Поход на мордву в январе 1229 года, в котором участвовали Ярослав, Константиновичи и муромский князь, принёс лишь сожжённое жито и угнанный скот, а затем мордовский князь Пургас подступил к Нижнему Новгороду и сжёг монастырь Святой Богородицы за его стенами. Тогда Юрий, пишет Карпов, добился победы «чужими руками», поддержав соперника Пургаса, мокшанского князя Пуреша, сын которого с половцами разгромил Пургасову волость. Той же осенью Ярослав, «слушая неких обманщиков», усомнился в брате и привлёк на свою сторону трёх Константиновичей, но Юрий созвал их на съезд в Суздаль, и, по летописи, все примирились и поклонились ему, «признавая его отцом и господином себе». Особенно интересен рассказ о свидетельствах Юлиана, который в 1236 году проезжал через мордовские земли и сообщал, что мордовские племена, узнав от своих пророков, что им предстоит стать христианами, просили у владимирского князя священников. Карпов осторожно допускает, что венгерский монах мог преувеличивать, но считает возможным, что Юрий и священники из его окружения действительно прилагали усилия к распространению православия среди мордвы, и это заставляет взглянуть на князя с неожиданной стороны. Тот же Юлиан осенью 1237 года, буквально накануне нашествия, встречался с Юрием, и князь передал ему письмо Батыя к венгерскому королю Беле. Из этого рассказа Карпов заключает, что Юрий вёл с татарами какие-то переговоры и, возможно, надеялся отвести удар от своего княжества, пока он обрушивался на соседей. В главе о 1231 годе рассказывается и о том, как Юрий в споре черниговских князей двинулся на Серенск, но, не пройдя и половины пути, остановился станом у села Уполозы на Москве-реке (ныне это усадьба Архангельское) и вернулся во Владимир. Автор видит в этом характерную черту князя: выбор сделан, но не до конца.
Центральная глава книги, «Зима 1237/38», описывает катастрофу. Карпов последовательно разбирает свидетельства о падении Рязани и о битве под Коломной, куда Юрий, не послушав мольбы рязанских князей выступить самому, всё же отправил полки во главе со старшим сыном Всеволодом и воеводой Еремеем Глебовичем. Новгородский летописец осуждает князя за то, что тот «сам хотел, отдельно биться», а Карпов отмечает, что сражение у Коломны было, вероятно, самым крупным полевым сражением за всю историю Батыева нашествия на Русь: воевода Еремей погиб, а Всеволод с небольшой дружиной бежал во Владимир. Далее автор описывает взятие Москвы, осада которой, по Рашид ад-Дину, продолжалась пять дней, и осаду Владимира, где оставались сыновья Юрия. Он рассказывает о том, как старший из них, Всеволод, видя, что натиск усиливается, вышел из города с небольшой дружиной и дарами, надеясь вымолить у Батыя жизнь, но был убит; как епископ Митрофан, великая княгиня с дочерью, снохами и внуками и множество людей затворились в Успенском соборе, который татары подожгли. Сам Юрий ещё до осады ушёл на север собирать войска и стал станом на реке Сити, ожидая братьев. Здесь автор приводит разные версии последней битвы: Новгородская летопись сообщает, что князь послал воеводу Дорожа с тремя тысячами в разведку, тот вернулся со словами, что татары уже обошли их, «и вот внезапно напали татары. Князь же, не успев ничего, побежал». И далее: «Бог же весть, как скончался: много ведь глаголют о нём иные». Карпов обращает внимание на эту загадочную оговорку и на то, что голову князя впоследствии нашли отдельно от тела, и осторожно предполагает, что он мог погибнуть не в бою, а попасть в плен. Приводятся и иноземные свидетельства — Фомы Сплитского и Рашид ад-Дина, — и обсуждается вопрос о месте битвы, которое до сих пор не установлено. Автор пишет и о брате Юрия Ярославе, который не пришёл на помощь, и честно признаёт, что о причинах этого мы ничего не знаем.
Не менее трагична судьба старшего племянника Юрия, ростовского князя Василька Константиновича, попавшего в плен на Сити. Карпов приводит летописную повесть о том, как татары увели его к Шеренскому лесу и понуждали «обычаю поганскому быти в их воле и воевати [вместе] с ними». Автор замечает, что монголы не принуждали покорённых к перемене веры, но отказ воевать на их стороне вполне мог стоить князю жизни. Василько, по летописи, отверг оба требования и обличал мучителей: «О глухое царство осквернённое! Никоим образом не отлучите меня от христианской веры, пусть и в великой беде пребываю…» Его убили и бросили в лесу; тело подобрала жена поповича, а позднее ростовский епископ Кирилл и вдова князя Мария Михайловна перенесли его в Ростов. Тот же епископ Кирилл отыскал на месте побоища обезглавленное тело Юрия и положил его в ростовском Успенском соборе, куда потом принесли и голову. В этих эпизодах книга показывает, как в самой гуще катастрофы рождалась та память о князьях-мучениках, которая затем легла в основу их церковного почитания.
Глава о 1239 годе рассказывает о перенесении тела князя из Ростова во Владимир при великом князе Ярославе, когда «плакал весь город Владимир по нему», а убогие оплакивали своего «кормителя», и приводит посмертную похвалу Лаврентьевской летописи, где князь прославлен как хранитель Божиих заповедей и где сказано, что пролитая им кровь смыла его прегрешения, ибо «если не напасть, то не венец, если не мука, то не воздаяние». Вторая часть книги, «Святой Георгий Владимирский в церковном предании», объясняет, почему особого почитания князя долго не складывалось: его семья была истреблена, потомков не осталось, тогда как память Василька Ростовского и Михаила Черниговского поддерживали их дети и внуки. Карпов прослеживает, как в XVI веке образ Юрия раздвоился: Степенная книга прославляла его как святого, а в одной из редакций Жития Михаила Черниговского появился памфлет о «свински живущем» князе, которому пещерник предрёк неотвратимую кару за грехи. Автор не берётся объяснить происхождение этого памфлета, но показывает, насколько по-разному воспринималась личность князя в Московском государстве. Канонизация состоялась 22 января 1645 года, когда при патриархе Иосифе, уроженце Владимира, мощи были перенесены в серебряную позолоченную раку, отправленную в переплавку в 1941 году. Были составлены три жития, а в старообрядческой среде, поскольку князь стал последним святым, прославленным перед Расколом, возникла легенда о граде Китеже, основанном будто бы самим Георгием. Приложение содержит фрагменты Степенной книги, «Костромского» Жития и «Китежского летописца».
Карпов, опираясь на исследования А. В. Сиренова, кратко характеризует и сами жития. Костромское Житие, автором которого исследователь аргументированно считает книжника Сергия Шелонина, в 1647 году настоятеля костромского Ипатьевского монастыря, приписывает князю основание не только Нижнего Новгорода, но и Юрьевца Повольского; именно оно, по наблюдению исследователя, оказало влияние на «Китежского летописца», где князь также основывает один за другим два города, а второй из них, сокрытый от врагов, становится легендарным Китежем. Третье, Выговское, Житие было написано в старообрядческой Выговской обители в 1712–1715 годах, при составлении Выговских Четьих миней. Так образ великого князя продолжал жить и меняться уже за пределами официальной Церкви, а в XIX веке легенда о Китеже вдохновила Римского-Корсакова на оперу. Автор не скрывает, что исторический Юрий и святой Георгий житий и легенд — во многом разные лица, и приглашает читателя увидеть, как память народа и Церкви досоздаёт то, о чём молчат летописи.
Подводя итог первой части, Карпов возвращается к вопросу, поставленному во вступлении, и предлагает читателю самому взвесить всё сказанное. Перед нами правитель, при котором Владимирская держава переживала свой расцвет, держала в повиновении соседей и влияла на дела Новгорода и Прибалтики, который основал Нижний Новгород и строил храмы, умел примирять родственников и добиваться своего искусной дипломатией, но который дважды — на Липице и на Сити — оказывался неспособен противостоять внезапной и превосходящей силе. Смерть уравняла его с тысячами подданных, и, быть может, именно поэтому, как показывает автор, народная память и Церковь со временем увидели в нём не неудачливого полководца, а князя, разделившего участь своего народа.
Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам-историкам, преподавателям, краеведам Владимирской, Нижегородской, Ярославской и Тверской земель, для которых она станет удобным собранием источников о жизни князя: летописные тексты приведены в переводе с комментарием, а иноземные свидетельства дополняют картину. Специалистам по истории Церкви и агиографии будет особенно интересна вторая часть, показывающая, как исторический правитель превращался в святого и героя легенды. Пастырям и преподавателям книга может пригодиться как материал для размышлений о том, как Церковь осмысляла национальную катастрофу и как формировалось почитание князей-мучеников. Наконец, всем, кто интересуется историей монгольского нашествия, книга даст подробный и честный рассказ о последних неделях домонгольской Руси.
Достоинства книги несомненны. Первое — источниковедческая добросовестность. Карпов последовательно сопоставляет летописи, показывает, что к XIII веку они всё явственнее выражали интересы заказчиков — князей и епископов, — и учит читателя видеть за благостными формулами придворного летописания реальные события. Он не скрывает ни бегства Юрия с Липицкого поля, ни жестокости болгарского похода, ни загадочных обстоятельств гибели на Сити. Второе — композиция. Погодная хроника позволяет следить за событиями шаг за шагом и делает книгу удобной для справок, а вторая часть о церковном предании даёт редкую возможность увидеть, как образ исторического лица меняется со временем. Третье — честная позиция автора, отказывающегося от приговора и предоставляющего читателю судить самостоятельно. Четвёртое — широта контекста: книга рассказывает не только о Юрии, но и о его братьях, особенно о Ярославе, о Новгороде, Прибалтике, Волжской Болгарии, мордве, о Монгольской империи. Наконец, хорошим подспорьем служат вехи биографии, список источников и подробные примечания.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга вызывает ряд вопросов. Первый касается почитания князя как святого. Карпов честно показывает, что почитание сложилось лишь через четыре столетия, по инициативе патриарха, уроженца Владимира, что жития XVII века опираются на летописи и Степенную книгу и не содержат новых сведений, а образ святого Георгия всё дальше отходит от реального правителя, вплоть до легендарного основателя града Китежа. Для евангельского читателя эта история — наглядный пример того, как формируется культ святых: из потребности местной церкви в небесном покровителе, из политических и литургических интересов, из народного благочестия, связанного с мощами. Автор как историк фиксирует этот процесс, не оценивая его, но сам материал книги ставит вопрос о том, на чём основывается святость: на жизни, преображённой верой, или на насильственной смерти и последующем церковном прославлении. Летописная формула о том, что кровь смыла грехи, ибо «если не мука, то не воздаяние», с евангельской точки зрения требует серьёзного осмысления: Новый Завет учит, что грехи смывает не собственная кровь человека, а кровь Христа (1 Ин. 1:7). Вместе с тем книга даёт и примеры подлинного исповедания веры: отказ Василька отречься от Христа под угрозой смерти — это свидетельство, которое любой христианин, к какой бы традиции он ни принадлежал, может принять с благоговением, и оно ближе к новозаветному понятию мученичества, чем посмертное прославление правителя, павшего в несчастливой битве. Евангельскому читателю будет интересен и сюжет о миссии среди мордвы: если свидетельство Юлиана верно, то в последние годы перед нашествием во Владимире думали о проповеди Евангелия соседним языческим народам, и эта сторона деятельности князя, едва замеченная летописцами, заслуживает большего внимания, чем ей обычно уделяют.
Второй вопрос связан с богословием истории, которое пронизывает летописные тексты. Нашествие объясняется гневом Божиим за грехи, Калкская битва — тем, что «Бог ведает, откуда пришли на нас за грехи наши», а «злая легенда» XVI века прямо возлагает вину за гибель Руси на грехи князя. Карпов приводит эти толкования, но не обсуждает их. Между тем для христианского читателя здесь открывается важная тема: как соотносятся библейское понимание суда Божия в истории и опасность простых объяснений, при которых катастрофа приписывается грехам одного человека. Книга Иова и слова Христа о погибших при падении Силоамской башни (Лк. 13:4–5) предостерегают от того, чтобы видеть в страдании прямое наказание за конкретный грех, и вместе с тем призывают всех к покаянию. Это двойное измерение позволило бы глубже осмыслить и судьбу Юрия, и судьбу его державы.
Третий вопрос касается междоусобной войны. Книга подробно показывает, как братья Всеволодовичи сражались друг с другом за владимирский престол, как Юрий и Ярослав уже делили между собой земли ещё не побеждённых противников, как Липицкая битва унесла множество жизней. Карпов описывает это без морализаторства, как историк. Но именно здесь, за двадцать лет до нашествия, видны корни той раздробленности и взаимного недоверия, которые позднее не позволили русским князьям объединиться против общего врага. Отсутствие помощи от Ярослава на Сити, о причинах которого автор ничего не может сказать, стало последним звеном в этой цепи. Для читателя-христианина это напоминание о том, что вражда между братьями, о которой столько говорит Писание, начиная с Каина и Авеля, всегда имеет тяжёлые последствия, далеко выходящие за пределы личной судьбы.
Четвёртый вопрос касается ответственности правителя. Карпов показывает, что накануне нашествия Юрий, по-видимому, выжидал, надеясь, что удар минует его землю, не пошёл сам на помощь рязанским князьям, как они просили, и вёл переговоры с татарскими послами. Летописец объясняет это вмешательством самого Бога, который, как некогда пред Израилем, обещал наслать на врагов «недомыслие, и грозу, и страх, и трепет», так и теперь отнял силу у самих русских и вложил в них этот страх. Автор приводит эти слова, не делая из них вывода, и всё же читатель неизбежно задаётся вопросом о том, где проходит граница между осторожностью и малодушием, между надеждой на мирное разрешение и отказом прийти на помощь ближнему. Библейская традиция знает и пророческое предупреждение против ложных союзов, и решительное требование не отказывать в помощи брату в день беды (Авд. 1:12–14). Книга, честно излагающая факты, даёт богатый материал для такого размышления, но оставляет его целиком читателю, и пастырю или преподавателю, использующему книгу, придётся самому восполнить этот пробел, соотнося летописный рассказ с библейским учением о правителе как служителе Божием, призванном защищать вверенных ему людей (Рим. 13:4). Для некоторых это будет достоинством, для других — недосказанностью: автор так последовательно воздерживается от оценок, что моральное измерение трагедии порой растворяется в источниковедческих подробностях.
Наконец, можно отметить, что формат Малой серии и скудость источников делают образ героя несколько размытым. Автор сам признаёт, что личность Юрия проявляется не слишком ярко даже на фоне современников, особенно младшего брата Ярослава, и что о Ярославе в книге порой говорится едва ли не больше, чем о самом герое. Многие главы хроники заполнены сообщениями о пожарах, затмениях, церковных освящениях, рождениях и смертях, которые мало говорят о самом князе. Однако это не столько недостаток книги, сколько честное отражение состояния источников.
В целом «Великий князь Юрий Всеволодович» — добросовестная, хорошо документированная и честная книга, которая позволяет увидеть последнего правителя домонгольской Руси без мифов и прикрас. Она завершает авторский цикл о Владимиро-Суздальском княжестве трагическим финалом — гибелью державы, создававшейся несколькими поколениями. Для христианского читателя книга ценна тем, что показывает, как вера осмысляла национальную катастрофу и как память о погибших становилась частью церковного предания, и тем самым ставит вопросы, которые остаются актуальными и сегодня: о суде Божием в истории, о цене братской вражды и о природе святости. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю Руси, её церкви и монгольского нашествия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!