Всеволод Большое Гнездо принадлежит к числу тех правителей древней Руси, о которых широкий читатель знает удивительно мало, хотя значение их для последующей истории трудно переоценить. Именно от него, как подчёркивает Алексей Карпов, вели свой род московские, тверские, суздальские, нижегородские, ростовские, белозёрские, юрьевские и стародубские князья, и не случайно тверской летописец XVI века написал о нём: «Сей есть Всеволод всем русским нынешним князьям отец, зовомый Великое Гнездо». Книга завершает своеобразную трилогию автора, в которую вошли также биографии отца Всеволода, Юрия Долгорукого, и его старшего брата, Андрея Боголюбского, и вместе они представляют историю Владимиро-Суздальского княжества на протяжении более чем столетия — с 1108 по 1212 год, когда, если не считать короткой смуты 1174–1176 годов, здесь правили лишь три человека. Богословский и исторический интерес книги определяется тем, что её герой стоит на рубеже эпох: при нём окончательно сложилась модель власти владимирского «великого князя», независимая от Киева, а церковная жизнь Северо-Восточной Руси достигла небывалого расцвета — в строительстве храмов, почитании святынь, книжности. Но Всеволод, как показывает Карпов, был и правителем суровым, способным на жестокость, которая в источниках выглядит едва ли не беспрецедентной для древней Руси. Метод автора здесь тот же, что и в других его книгах: последовательная проверка летописных известий, сопоставление владимирских, киевских, новгородских и рязанских версий, внимание к датам, церковному календарю, генеалогии, археологии и данным сфрагистики. Карпов постоянно напоминает, что летопись, составлявшаяся при Всеволоде, отражает события в выгодном для князя свете, и учит читателя видеть за благостными формулами придворного летописца реальную политику.
Первая часть, «Бремя скитаний», охватывает двадцать лет жизни героя до гибели Андрея Боголюбского. Глава «Полюдье на Яхроме» начинается с описания ежегодного объезда Юрием Долгоруким подвластных земель осенью 1154 года, во время которого 19 октября и родился Всеволод, получивший в крещении имя Дмитрий. Карпов объясняет, что княжеское полюдье воспринималось не как грабёж, а как исполнение взаимных обязательств князя и подданных, и рассказывает о том, как Юрий, отправляясь в Киев, привёл города и «всю дружину» к крестному целованию своим младшим сыновьям, в том числе только что родившемуся Всеволоду. В главе «Без отца» описываются первые годы мальчика в Киеве и бегство с матерью в Суздаль после смерти Юрия в мае 1157 года. Глава «В изгнании» рассказывает о том, как Андрей Боголюбский около 1161/62 года изгнал из Суздальской земли «младшую братию», и Всеволод с матерью и братьями оказался в Византии. Автор отмечает, что вина за изгнание впоследствии возлагалась летописцем не на Андрея, а на жителей княжества, которые будто бы сами «посадиша Андрея, а меншая выгнаша», и приводит исторические параллели подобных высылок родичей в Империю. Пребывание при дворе византийского императора, по мысли Карпова, оказало глубокое влияние на формирование будущего правителя, его представлений о власти и его благочестия, в частности почитания святого Димитрия Солунского.
Глава «Дмитрок» посвящена возвращению Всеволода на Русь и первому упоминанию о нём в Суздальской летописи — под крестильным именем, в рассказе о походе одиннадцати князей на Киев в 1169 году, взятии и разграблении города. Карпов подробно описывает Поросье, земли «чёрных клобуков», в которых Всеволод провёл часть молодости, и пёстрый этнический и религиозный состав этих мест. В главе «Князь поневоле» рассказывается о том, как в 1173 году по воле брата Михалка Всеволод на короткое время занял киевский престол и был захвачен в плен Ростиславичами, а глава «Разгром» описывает огромное, по летописи пятидесятитысячное, войско, посланное Андреем на Киев под командованием воеводы Бориса Жидиславича, его стояние под Вышгородом и паническое бегство при вести о приближении волынских и галицких сил. Завершает первую часть глава «"Княгиня Всеволожая": "чехиня" или "ясыня"?», посвящённая загадке происхождения жены Всеволода Марии Шварновны. Карпов разбирает противоречивые свидетельства о том, была ли она чешкой или осетинкой-«ясыней», привлекает данные антропонимики и выдвигает гипотезу о том, что «ясское» прозвище одной из сестёр могло объясняться происхождением их матери, а не отца.
Вторая часть, «Война за Владимир», — драматическая история борьбы за наследство Андрея Боголюбского. После его убийства в июне 1174 года вече во Владимире избрало князьями не братьев, а племянников Андрея — Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Карпов объясняет расстановку сил, роль черниговского князя Святослава Всеволодовича и рязанского князя Глеба, интересы ростовского боярства. Михалко Юрьевич семь недель оборонялся в осаждённом Владимире и вынужден был уйти, когда в городе начался голод, но в 1175 году братья вернулись и 15 июня разбили племянников. Летописец, как показывает автор, объяснял победу Юрьевичей чудом Владимирской иконы, а бегство противников — тем, что они были «гонимые гневом Божиим и Святой Богородицы». Михалко сел во Владимире, Всеволод получил Переяславль-Залесский, и глава «В Переяславле-Залесском» описывает этот короткий период его удельного княжения. Но уже в июне 1176 года Михалко умер, и Всеволод, провозглашённый владимирским князем, 27 июня разгромил Мстислава Ростиславича на Юрьевском поле у Липиц, а 7 марта 1177 года — Глеба Рязанского на реке Колокше, захватив в плен и его, и его сына, и Мстислава; позднее рязанцы выдали во Владимир и Ярополка.
Глава «Расправа» — одна из самых сильных в книге. Карпов показывает, что триумф Всеволода высвечивает в нём новые, ранее не замеченные черты: с одной стороны, внушаемость и податливость давлению владимирских «мужей», с другой — жестокость, которая может показаться почти беспрецедентной в истории древней Руси. Глеб Рязанский, которому предлагали отказаться от Рязани и уйти на юг, ответил: «Лучше здесь умру, не[жели] иду!» — и вскоре умер в плену, причём летописцы, по наблюдению автора, прибегают к нарочито туманным выражениям. Ростиславичи же были ослеплены. Карпов ставит неудобный вопрос: действительно ли горожане дважды требовали от князя «слепить» пленников, или владимирский летописец лишь стремился выгородить своего государя, на которого византийская практика политических ослеплений могла повлиять куда сильнее, чем на владимирских горожан? Затем автор рассказывает о том, что современники сочли чудом: 5 сентября 1177 года, в день памяти святого Глеба, у церкви Бориса и Глеба на Смядыни под Смоленском, ослеплённые братья, по Новгородской летописи, молились, и «тут тотчас постигла их Божия благодать... и тут прозрели». Карпов приводит и позднейшие житийные распространения этого рассказа, и мнение историков Нового времени, видевших здесь мистификацию или «политическую спекуляцию», а читателю предоставляет судить самостоятельно. Короткая глава «Взятие Торжка» завершает часть рассказом о первом новгородском походе Всеволода. Новгородцы, годом ранее изгнавшие здорового Мстислава Ростиславича, теперь приняли к себе ослеплённого князя, получившего прозвище Безокий, — то ли под впечатлением от чуда на Смядыни, то ли считая немощного правителя более удобным, — а его брат Ярополк сел в Торжке. В декабре 1178 года Всеволод осадил город. Летописец и здесь объясняет случившееся давлением дружины: новоторжцы били князю челом и обещали дань, но дружинники заявили: «Мы не целовать их приехали. Они, княже, Богу лгут и тебе!» — и город был взят, мужчины связаны, жёны и дети уведены в плен, а сам Торжок сожжён «за новгородскую неправду». Карпов иронически замечает, что привычка самому отвечать за происходящее, а не перекладывать ответственность на других, появилась у Всеволода не сразу. Попутно автор рассказывает и о судьбе убийц Андрея Боголюбского, о казни которых известно лишь из поздних легенд, где мстителем выступает то Михалко, то Всеволод.
Третья часть, «Бремя власти», охватывает основные годы княжения. Глава «"Стояние на Влене"» описывает, как Всеволод утверждал свой новый статус через династические браки и как зимой 1180/81 года, в войне с великим князем Святославом Всеволодовичем, он предпочёл не вступать в сражение, а выжидать на реке Влене, пока противник не отступил. Карпов видит в этом эпизоде ключ к характеру героя: не будучи блестящим полководцем и храбрецом, уступая в этом отношении отцу, деду и брату, Всеволод не потерпел ни одного поражения, потому что умел избегать невыгодных сражений и добиваться своего политическими средствами. Глава «Мир» показывает, ценой каких уступок была завершена эта война: Всеволод отпустил из оков сына Святослава Глеба, освободил пленных новоторжцев и Ярополка Ростиславича и, что особенно примечательно, согласился признать себя «младше» Святослава, а новгородцы приняли на княжение его ставленника. Подтверждением «великой любви» двух князей стали новые династические браки, в которые Всеволод вовлёк сестёр своей жены, — и Карпов показывает, как родственные связи княгини Марии становились инструментом большой политики. Глава «Поход на Волгу» посвящена самому масштабному военному предприятию князя — походу на Волжскую Болгарию в 1183 году и осаде «Великого города», в ходе которой погиб его племянник Изяслав Глебович. Именно этот поход, по мнению автора, дал основание создателю «Слова о полку Игореве» обратиться ко Всеволоду со знаменитыми словами: «...Ты бо можеши Волгу вёслы раскропити...» Карпов не скрывает и того, что главной целью большинства военных походов того времени был захват полона.
Глава «"Великий пожар"» начинается с напоминания о неудачной попытке Андрея Боголюбского создать во Владимире отдельную митрополию и рассказывает о церковной политике Всеволода. Когда киевский митрополит поставил в Ростов грека Николу, Всеволод отказался его принять, заявив митрополиту, что раз тот поставил его сам, пусть и отправляет его, куда угодно, и добился поставления своего кандидата — игумена Берестовского монастыря Луки, «смиренного духом и кроткого», как характеризует его летописец. Пожар 1184 года уничтожил многое из построенного до Всеволода, и с этого момента начинается строительство «города Всеволода»: восстановленный «Златоверхий» Успенский собор был освящён 14 августа 1188 года. Главы «Вторая Рязанская война» и «"Сестричич" Владимир» рассказывают о вмешательстве Всеволода в рязанские междоусобицы и о его отношениях с племянником Владимиром Ярославичем Галицким. Глава «Кириопасха» названа по редкому событию 1190 года, когда Пасха совпала с Благовещением; Карпов приводит поучение нового ростовского епископа Иоанна и описывает последовавшую за этим «пору празднеств»: рождения детей, свадьбы, княжеские «постриги», освящения храмов. Здесь же рассказывается о судьбе дочери Всеволода Верхуславы, вышедшей замуж восьми лет и ставшей позднее покровительницей печерского инока Поликарпа; Карпов приводит её готовность потратить «до 1000 серебра», чтобы поставить его епископом, и возражение епископа Симона, считавшего подобное поставление «на мзде» делом не богоугодным.
Глава «Всеобщая распря» — сложнейший по материалу рассказ о политической борьбе 1190-х годов между Ольговичами, Ростиславичами и Романом Мстиславичем, в которой Всеволод выступал арбитром и требовал себе «части» в Русской земле. Глава «Опять Новгород» описывает его противостояние с новгородцами. Глава «Реликвии святого Димитрия» — одна из самых интересных для христианского читателя. 10 января 1197 года во Владимир из Солуни были принесены мироточивая «доска гробная» и «сорочка» святого Димитрия, небесного покровителя Всеволода. Карпов объясняет, что мощей святого в собственном смысле не существовало, а почитались частицы одеяний и источаемое от гробницы миро, рассказывает об эпических преувеличениях в рассказах паломников и подробно разбирает знаменитую скульптурную композицию Дмитриевского собора, где, по истолкованию Н. Н. Воронина, изображён сам князь с сыновьями, одного из которых он держит на руках. Автор обращает внимание и на рельеф с вознесением Александра Македонского, понимавшимся как прообраз вознесения Христа, — свидетельство того, как идея идеального правителя выражалась в храмовом декоре.
Глава «"Миродержец"» названа по летописной характеристике Всеволода и представляет собой своеобразный итог его внутренней политики. Карпов показывает, что о внутренних делах княжества в летописи говорится больше, чем о войнах, и что князь действительно старался быть защитником от произвола «неправедных судий». В качестве свидетельства эпохи он приводит «Моление» Даниила Заточника, сетовавшего на отсутствие княжеского покровительства словами о себе как о чахлой траве, растущей в тени, на которую не светит солнце и не идёт дождь. Глава «Поход на Дон» рассказывает о единственном походе Всеволода на половцев весной 1198 года, предпринятом вместе с юным сыном Константином. Половцы, узнав о приближении войска, откочевали к Азовскому морю, и в течение трёх-четырёх недель русская рать рыскала по их опустевшим зимовищам, почти ничего не добыв. Карпов сопоставляет этот поход с победами Мономаха, который, по выражению галицкого летописца, «пил золотом шеломом Дон», и со словами «Слова о полку Игореве», где о Всеволоде сказано, что он может Дон шеломами «выльяти», и с мягкой иронией замечает, что автор «Слова» не знал, как получилось на деле. Вернувшийся во Владимир князь вскоре увидел новый страшный пожар, уничтоживший шестнадцать церквей и едва ли не половину города. Глава «Киевская трагедия» описывает разорение Киева в 1203 году войсками Рюрика Ростиславича, Ольговичей и половцами, о насильственном пострижении Рюрика Романом Мстиславичем и о том, как Всеволод «хрестьян деля», то есть ради сохранения христианских жизней, предпочёл войне переговоры и добился того, что киевским князем стал его зять Ростислав Рюрикович.
Четвёртая часть, «Великое Гнездо», посвящена последним годам жизни князя. Глава «Прощание с Марией» начинается размышлением о значении долголетия правителя для стабильности государства и рассказывает о смерти княгини 19 марта 1205 года, принявшей перед кончиной постриг и погребённой в основанном ею Успенском соборе Княгинина монастыря. В главе «Новгородский переворот» Карпов приводит торжественное напутствие, с которым Всеволод отправлял на княжение в Новгород старшего сына: «Сыну мой Константине! На тебе Бог положил прежде старейшинство во всей братьи твоей!» — и рассказывает о новгородских смутах вокруг посадника Дмитра Мирошкинича. Глава «Третья Рязанская война» описывает поход 1207–1208 годов, арест рязанских князей, сожжение Рязани и вывод её жителей вместе с епископом Арсением во Владимир — эпизод, который трудно согласовать с образом «миродержца». Глава «Два Всеволода» начинается с того, что после победы над Рязанью Всеволод Юрьевич окончательно утвердился как старший во всём разветвлённом роде Рюриковичей. Даже Мстислав Удатный, удержавший за собой Новгород и фактически победивший в войне с сыновьями Всеволода, согласился, чтобы владимирский князь обращался к нему как к «сыну», а не как к «брату». Глава рассказывает и о соперничестве Всеволода Юрьевича с черниговским Всеволодом Чёрмным за Киев и о примирении, скреплённом браком Юрия Всеволодовича с дочерью Чёрмного.
Глава «Старший сын» посвящена прозвищу «Великое Гнездо», впервые зафиксированному в новгородском «Родословии великих князей русских» XV века, и судьбе первенца Всеволода Константина — благочестивого книжника, который, по словам летописца, много церквей создал и «вельми печаловался о создании прекрасных церквей Божиих». Но именно с ним связана последняя драма жизни отца: когда Всеволод решил отдать Константину Владимир, а Ростов — Юрию, Константин потребовал Владимир «к Ростову» и отказался приехать к отцу. Тогда Всеволод созвал во Владимир бояр, духовенство, купцов и «всех людей» и завещал великое княжение Юрию. Летописец описывает, как князь собрал «всех бояр своих с городов и с волостей, епископа Иоанна, и игуменов, и попов, и купцов, и дворян, и всех людей», и все целовали крест на Юрии. Карпов подчёркивает драматизм ситуации: Константин, которого летописцы хвалили не только за милосердие, нищелюбие и попечение о церкви, но и за особую любовь к книжному слову — он, по их словам, «часто бо чтяше книгы с прилежаньем, и творяше всё по писаному», — оказался лишён старейшинства, которое отец сам торжественно возложил на него за несколько лет до этого. Решение, принятое при изнемогающем князе после того, как ростовский пожар 1211 года помешал отцу и сыну договориться, по существу нарушило принцип родового старшинства и заложило основу междоусобицы, которая разразится вскоре после смерти Всеволода. Автор не берётся однозначно судить, кто был прав в этом споре, но ясно показывает, что «миродержец» оставил после себя не только сильное княжество и многочисленное потомство, но и семена раздора между собственными сыновьями. Последняя глава, «Уход», рассказывает о кончине Всеволода 15 апреля 1212 года — «тихо и безмолвно», по словам летописца, — о расхождениях в датировке смерти и о том, как спор о наследстве вылился в междоусобицу, завершившуюся битвой на Липице в 1216 году. Карпов доводит повествование до эпохи монгольского нашествия, кратко рассказывая о судьбе сыновей и внуков героя, и тем самым показывает, как «гнездо» Всеволода определило облик Северо-Восточной Руси на столетия вперёд.
Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам-историкам и преподавателям, изучающим историю домонгольской Руси, для которых она станет незаменимым пособием: в ней собраны и критически осмыслены практически все известия о Всеволоде и его времени, а примечания, родословные таблицы, хронология и карты превращают её в настоящий справочник. Специалистам по церковной истории книга интересна материалом о епископских назначениях, строительстве храмов, почитании святынь, о церковной книжности и о связях владимирского двора с Византией. Пастырям и проповедникам, особенно тем, кто размышляет о христианском понимании власти, книга даст выразительный пример правителя, в котором благочестие, щедрость к храмам и миролюбие соседствовали с беспощадностью к побеждённым. Широкий круг читателей, интересующихся историей, найдёт здесь увлекательное, хотя и требующее внимания повествование, где за каждым летописным известием открывается живая человеческая драма.
Достоинства книги очевидны. Первое из них — исключительная полнота источниковой базы и тщательность её анализа. Карпов последовательно сопоставляет летописи разного происхождения, обращает внимание на тенденциозность придворного владимирского летописания, на расхождения в датах и именах, на церковный календарь как ключ к пониманию событий. Второе — честность в оценке героя. Автор не скрывает ни внушаемости Всеволода в молодости, ни его жестокости после победы, ни подозрительных обстоятельств гибели Глеба Рязанского, ни разорения Рязани в 1208 году. Он показывает, что образ «миродержца» создан летописцами, служившими князю, и одновременно признаёт, что в этом образе была своя правда: Всеволод действительно предпочитал политические средства военным и не потерпел ни одного поражения. Третье достоинство — внимание к культурной и церковной жизни. Главы о Дмитриевском соборе, о реликвиях святого Димитрия, о Кириопасхе, о судьбе Верхуславы и её переписке с авторами Печерского патерика открывают мир владимирской культуры конца XII века с его византийскими связями и местным своеобразием. Нельзя не отметить и того, как умело Карпов использует литературные памятники эпохи — «Слово о полку Игореве», «Моление» Даниила Заточника, поучение епископа Иоанна, переписку Верхуславы с Симоном и Поликарпом, — чтобы показать, как современники видели своего князя и как в их текстах отражались ожидания, связанные с властью. Благодаря этому биография Всеволода становится одновременно и введением в литературу домонгольской Руси, а летописные формулы, которые обычно кажутся читателю однообразными, обретают смысл и контекст. Пятое — композиционная ясность: деление на четыре части, соответствующие этапам жизни героя, и выразительные названия глав делают огромный материал обозримым.
Вместе с тем с богословской точки зрения, и особенно с позиции евангельского христианства, книга оставляет ряд вопросов. Первый касается того, как соотносятся в образе Всеволода благочестие и жестокость. Карпов фиксирует этот разрыв, но, как историк, не ставит вопроса о его духовной природе. Между тем перед нами правитель, который строил храмы, почитал святыню Солуни, называл себя покровителем Церкви, — и в то же время ослепил двоих родственников, допустил гибель в плену третьего и сжёг целый город. Летописная традиция, представляющая князя «благоверным и христолюбивым», и позднейшая агиографическая обработка рассказа о прозрении Ростиславичей показывают, как легко церковная риторика могла покрывать преступление власти: чудо, приписанное святым Борису и Глебу, по существу превращалось в моральное оправдание князя, будто бы не нанёсшего непоправимого вреда. Новозаветная этика, где отношение к ближнему есть мерило отношения к Богу (1 Ин. 4:20), требует более строгого суда, и книга выиграла бы, если бы автор хотя бы обозначил это напряжение не только как историческое, но и как нравственное.
Второй вопрос связан с церковной политикой Всеволода. Отказ принять поставленного митрополитом грека Николу и навязывание своего кандидата Луки, назначение «своего» епископа в Переяславль-Русский, рассказ о Верхуславе, готовой купить кафедру для любимого инока, — всё это свидетельствует о том, насколько глубоко церковная иерархия была подчинена воле князей. Карпов описывает эти факты точно, но не оценивает их, и читатель может вынести впечатление, что такое положение было нормой. Для евангельского читателя здесь важно увидеть корни той модели, при которой Церковь всё теснее срасталась с государственной властью, утрачивая независимость своего пророческого голоса. Показательно, что протест против покупки кафедры исходил от епископа Симона — голоса, напоминавшего о том, что дар Божий не приобретается за деньги (Деян. 8:20).
Третий вопрос касается почитания реликвий. Глава о святыне Солуни написана с большим знанием дела, и Карпов честно говорит об эпических преувеличениях в рассказах паломников о мироточении. Но он не задаётся вопросом о том, какую роль играли такие святыни в легитимации власти — а ведь именно ради этого князь строил для них храм, где сам был изображён в окружении сыновей. Соединение образа святого покровителя, идеи идеального правителя, представленной в рельефе с Александром Македонским, и династической идеи в одном храме — характерный пример той политической теологии, которая затем расцветёт в Московском царстве. Для христианского читателя это повод задуматься о границе между благоговейным почитанием и использованием веры для прославления правящего дома.
Четвёртое замечание касается того, как в книге и в её источниках осмысляется война между христианами. Летописец оправдывает сожжение Торжка «новгородской неправдой», то есть нарушением крестного целования, а владимирский книжник регулярно объясняет победы князя покровительством Богородицы и святых. Карпов внимательно разбирает, как летопись перекладывает ответственность то на дружину, то на владимирских «мужей», но сама богословская логика, при которой клятвопреступление противника делает допустимым пленение жён и детей и сожжение города, остаётся у него без оценки. Между тем именно здесь проходит граница между христианским пониманием справедливости, которое оставляет отмщение Богу (Рим. 12:19), и обыкновенной политикой силы, облечённой в религиозные формулы. Карпов приводит и противоположный пример, когда Всеволод в 1204 году «хрестьян деля» предпочёл переговоры войне за зятя; сопоставление этих двух эпизодов позволило бы показать, что в самом сознании эпохи существовала альтернатива, и что князь, по крайней мере в зрелые годы, умел к ней прислушиваться.
Наконец, можно отметить, что книга местами перегружена деталями. Генеалогические подробности, многочисленные династические браки, перечни городов и княжеских столов требуют от читателя большого терпения, а главы о «всеобщей распре» 1190-х годов без родословных таблиц почти невозможно читать. Личность Всеволода иногда теряется за картиной княжеских усобиц, и автор сам признаёт, что источники почти не позволяют заглянуть во внутренний мир героя. Однако эти особенности во многом объясняются состоянием источников и не умаляют главного.
«Всеволод Большое Гнездо» Алексея Карпова — фундаментальная, глубоко документированная и честная биография одного из ключевых правителей русского Средневековья. Она восполняет заметный пробел в популярной исторической литературе и завершает авторскую трилогию о Владимиро-Суздальской Руси. Для христианского читателя книга ценна тем, что показывает, как в одной жизни соединялись подлинное благочестие, государственная мудрость и жестокость власти, и тем самым напоминает, что ни храмы, ни святыни, ни благословение летописцев не освобождают правителя от ответственности перед Богом за судьбы людей. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю Руси и её церкви и хочет понимать истоки той государственности, которая сложилась на северо-востоке после монгольского нашествия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!