Поиск
Настройки
Тема

Кестер - Апокалипсис

Кестер - Апокалипсис
Это обзор книги «Кестер - Апокалипсис» Перейти к книге

Книга Откровения — единственная книга Нового Завета, о которой можно сказать, что ее история толкования едва ли не так же драматична, как ее собственный сюжет. На протяжении двух тысячелетий она питала и возвышенное созерцание, и кровавые восстания, вдохновляла хоралы Баха и газетные расчеты дат конца света, служила языком надежды для порабощенных и инструментом политической пропаганды для пап и императоров. Именно эта двойственность — притягательность книги и ее способность пугать, вдохновлять и сбивать с пути — стала отправной точкой курса Крейга Р. Кестера «Апокалипсис. Споры о Книге Откровения и ее значение в западной истории», записанного в 2011 году в серии The Great Courses и ныне изданного по-русски Богословским клубом «Эсхатос» в серии «Открытая кафедра». Кестер — лютеранский библеист, многолетний профессор Нового Завета в Лютеранской семинарии в Сент-Поле, автор фундаментального комментария на Откровение в серии Anchor Yale Bible и редактор «Оксфордского справочника по Книге Откровения». Тем самым русскому читателю предлагается не популярное изложение дилетанта, а сжатый, рассчитанный на слушателя синтез, который вырос из десятилетий научной работы над текстом и над историей его восприятия.

Главный вызов, который ставит перед собой автор, можно сформулировать как вопрос о том, как читать Откровение ответственно: не отмахиваясь от него, подобно Д. Г. Лоуренсу, считавшему книгу вредной, и не превращая его, подобно Исааку Ньютону, в шифр, который нужно сопоставить с мировыми событиями. Кестер с первой лекции противопоставляет эти две крайности и предлагает третий путь, в основе которого лежат три методологических шага. Первый — поместить Апокалипсис в его исторический и религиозный контекст: еврейское пророчество, иудейская апокалиптика, раннее христианство, повседневная жизнь городов Малой Азии конца I века. Второй — прочитать книгу как целостное литературное произведение, обращая внимание на развитие сюжета, на повторы, на чередование сцен угрозы и сцен надежды, а не выдергивая из него отдельные стихи. Третий — исследовать историю влияния книги (то, что немецкая наука называет Wirkungsgeschichte), спрашивая не только о том, какие ответы давали читатели прошлого, но и о том, какие вопросы приводили их к Откровению. Это последнее различение — между ответом и вопросом — проходит через весь курс и составляет его, пожалуй, самую ценную герменевтическую интуицию.

Первая часть курса, состоящая из трех лекций, вводит слушателя в предысторию Апокалипсиса. Вступительная лекция объясняет само слово «апокалипсис» как «раскрытие», описывает замысел курса и предлагает рассматривать словесные образы книги как способ видеть, а не как зашифрованное сообщение. Во второй лекции Кестер опирается на классическое исследование Абрахама Хешеля, который назвал пророков «одними из самых беспокойных людей, когда-либо живших на свете». Пророки, по словам Хешеля, не предсказатели: они говорят о будущем, чтобы показать, что поставлено на карту в настоящем. От Исаии и Иезекииля, стоящих перед лицом Бога, автор переходит к апокалиптической традиции, где зло понимается в трех концентрических кругах — в Израиле, в народах, во всем космосе, — а надежда расширяется до масштаба всей земли. Свитки Мертвого моря с их учением о двух духах и последней битве и Книга Даниила с ее четырьмя зверями, Сыном человеческим и обетованием воскресения показывают, как апокалиптическое мировоззрение отвечало на опыт читателей, слишком хорошо знавших, что жизнь несправедлива. Третья лекция посвящена апокалиптическому измерению раннего христианства. Кестер начинает с честного признания того, что образ Иисуса многогранен и что исследователи по-разному оценивают его связь с апокалиптикой, а затем показывает, как в Евангелиях Царство Божие оказывается одновременно «уже здесь» и «еще впереди». Новая парадигма раннего христианства, по Кестеру, состоит в том, что два века пересекаются: в смерти и воскресении Иисуса грядущий век вторгся в нынешний. Особенно выразительно изложено учение Павла, для которого смерть — не просто последний вздох, а весь процесс страданий и угасания жизни, и апокалиптическая битва должна продолжаться, пока не будет упразднен последний враг.

Вторая часть, самая обширная, представляет собой последовательное прочтение Откровения. В четвертой лекции автор обращается к вопросу о происхождении книги. Он разбирает легенды об апостоле Иоанне и острове Патмос, отмечает, что Откровение, в отличие от большинства апокалипсисов, написано не под псевдонимом, и приходит к выводу, что автором был не апостол, а христианин из иудеев по имени Иоанн, пророк, живший в провинции Азия в последние десятилетия I века. Наблюдения над необычным греческим языком Иоанна, над его самоописанием как пророка и над спором об истинных и ложных пророках подводят к ключевой формуле Откр. 1:1 — «чему надлежит быть вскоре». Кестер настаивает, что эта строка обещает не хронологию конца света, а раскрытие того, что вскоре должно произойти в жизни самих адресатов: борющимся — устоять, самодовольным — заново посвятить себя Богу, колеблющимся — обрести цельность. Пятая лекция развивает эту мысль на материале посланий семи церквам. Кестер решительно пересматривает привычное представление о систематических гонениях при Домициане: императорский культ, по его словам, складывался «снизу», по инициативе самих городов Азии, начиная с храма Августу и богине Роме в Пергаме, а гонения были местными и эпизодическими. Гораздо большей угрозой для церквей оказывались ассимиляция, компромисс с языческим окружением в вопросе об идоложертвенном и самодовольство Лаодикии. Одна книга, заключает автор, обращается к очень разным читателям.

Шестая лекция вводит в небесный тронный зал четвертой главы, где двадцать четыре старца слагают свои венцы, — образ, который, как напоминает Кестер, перекликается с римским придворным церемониалом и тем самым оспаривает притязания империи. Затем появляется свиток и закланный Агнец, четыре всадника, вопль мучеников под жертвенником и великий день гнева, за которым следует видение бесчисленного множества из всякого народа. Здесь же автор формулирует свое понимание образности Откровения: словесные образы «не просто выдают нам порции данных для усвоения», они «пробуждают воображение и побуждают к мысли», обращаясь одновременно к разуму и к чувствам. В седьмой лекции Кестер намеренно сопоставляет два подхода к семи трубам. Футуристическое прочтение уподобляет трубы прогнозу урагана: синоптики следят за бурей и предупреждают о неизбежной катастрофе. Литературное прочтение, напротив, обращает внимание на то, что казни трубящих ангелов оказываются тщетными, поскольку люди не каются, что суд прерывается видением храма и двух свидетелей и что седьмая труба возвещает не катастрофу, а торжество Царства Божия. Вывод лекции — призвание читателей быть свидетелями в промежуточное время, которое Бог оставил до последнего суда.

Восьмая лекция обращается к двенадцатой главе: жена, облеченная в солнце, и великий красный дракон. Кестер сравнивает Откровение с эпосом о добре и зле вроде «Звездных войн», показывает, как Иоанн переосмысляет известный античный миф о богине Лето и змее Пифоне, использовавшийся в имперской идеологии, и объясняет низвержение сатаны с неба как победу, одержанную «кровью Агнца и словом свидетельства». Именно здесь звучит одна из центральных формул книги: «Агнец передает жертвенную силу любви, которая отдает себя перед лицом ненависти. И там, где побеждает эта любовь, — там победа». Девятая лекция посвящена двум зверям тринадцатой главы. Автор предлагает читать их как политическую карикатуру: зверь из моря — империя завоеваний, наделенная чертами зверей Даниила и связанная со слухами о возвращении Нерона; зверь из земли — местная религиозная пропаганда, побуждающая поклоняться власти. Загадка числа 666, по Кестеру, разрешается через еврейское написание имени «Нерон кесарь», но ее смысл не исчерпывается вычислением: она ставит вопрос о принадлежности — Бог или империя, Агнец или зверь. Примечательно, что автор не скрывает своего внутреннего сопротивления жесткой схеме «или — или», признаваясь, что ему хочется поспорить с Откровением, и все же приходит к выводу, что книга права, когда тревожит человека, привыкшего укрываться в двусмысленности. Десятая лекция обращается к блуднице и имперской экономике. Великолепная жена на звере — сатирическое переосмысление богини Ромы, а ее падение — образ зла, которое губит само себя. Некролог Вавилону в восемнадцатой главе, завершающийся страшным перечнем товаров, где последними названы «тела и души человеческие», Кестер сопоставляет с историей Альфреда Нобеля, увидевшего по ошибке напечатанный некролог «Торговец смертью умер» и решившего оставить иное наследие.

Одиннадцатая лекция рассматривает битву, Царство и последний суд. Армагеддон, который массовое воображение наполняет танками и ракетами, в самом тексте оказывается битвой, где Христос выходит в одежде, обагренной кровью еще до начала сражения, и где единственное оружие — меч, исходящий из уст, то есть слово. Сцена суда с книгами дел и книгой жизни истолкована как парадокс, не сводимый к простой логике: «люди отвечают за то, что делают, и все же спасаются не тем, что делают, — их спасает Божья благодать». Двенадцатая лекция завершает обзор Откровения видением Нового Иерусалима, которое Кестер разворачивает в четырех измерениях: космическом (Творец творит все новое), социальном (повесть о двух городах — Вавилоне и Иерусалиме), политическом (город, превосходящий империю) и священном (город без храма, ибо Господь и Агнец — храм его). Открытые ворота и древо жизни для исцеления народов становятся последним словом книги, а итоговая мысль лекции — о живом взаимодействии предостережения и обетования, которые нужно видеть вместе.

Третья часть курса, двенадцать лекций, посвящена истории влияния Апокалипсиса на Западе. Тринадцатая лекция рассматривает два вопроса, которые с самых ранних веков занимали читателей: антихрист и тысячелетнее царство. Кестер показывает, как Ириней и Ипполит сложили из разрозненных текстов — посланий Иоанна, Второго послания к Фессалоникийцам, Книги Даниила и Откровения — синтетический образ антихриста, и как Иустин, Ириней и Папий создали осязаемое учение о тысячелетнем царстве, против которого выступили александрийцы и Дионисий. Позиция автора ясна: он «распутывает» этот синтез и возвращает тексты в их собственный контекст, выносящий из чтения Иринея и Ипполита «не их ответ, а их вопрос» — где именно разрушительные силы зла действуют осязаемо. Четырнадцатая лекция объясняет, как Откровение вошло в канон, на фоне других раннехристианских текстов: Четвертой книги Ездры, Апокалипсиса Петра, «Пастыря» Ерма. Кестер прослеживает нападки на книгу со стороны римского пресвитера Гая, связанные с монтанистским пророческим движением, и предлагает образ треугольника из трех факторов канонизации: сохранение апостольского учения, согласие с учением Церкви и долгое и широкое употребление в общинах. Пятнадцатая лекция посвящена духовному толкованию: Ориген видит в битве девятнадцатой главы борьбу Логоса в человеческой душе, Викторин Петавский открывает внутренние повторы Откровения, Иероним понимает тысячелетнее царство как благочестивую жизнь, а Тиконий и Августин совершают «революционный» поворот, утверждая, что тысячелетнее царство — это нынешняя жизнь Церкви.

В шестнадцатой лекции Откровение становится ключом к смыслу истории. Эпоха христианской империи вызывает торжествующее прочтение, отраженное в искусстве, где Агнец соединяется с имперской символикой; время угроз рождает трактат Адсона об антихристе и легенду о последнем всемирном императоре; время реформ приводит к Иоахиму Флорскому с его учением о трех эпохах и истолкованием семи голов дракона как этапов истории. Кестер не высмеивает Иоахима, а признает глубинную притягательность его схемы: людям нужно знать, что у бед есть различимый источник и что у жизни есть цель. Семнадцатая лекция описывает апокалиптический пыл позднего Средневековья: семь печатей как эпохи истории, ожидания 1260 года, отождествление двух свидетелей с новыми монашескими орденами, а Франциска — с ангелом, имеющим печать Бога живого, спор о «вечном Евангелии» и бедности, борьбу пап и императоров, в которой Фридриха II объявляли антихристом. Урок, который выносит отсюда автор, сформулирован с особенной ясностью: «Образы всадников, зверей и дракона в Откровении сменяют друг друга, как в калейдоскопе, и упорно не поддаются попыткам людей свести их к отдельным событиям на временной шкале».

Восемнадцатая лекция, одна из самых интересных для протестантского читателя, посвящена Реформации. Лютер в Вартбурге называет свое укрытие «мой Патмос», однако в предисловии 1522 года заявляет, что его «дух не может свыкнуться с этой книгой», поскольку «Христос в ней не преподается и не познается». Кестер объясняет это возражение христоцентрическим принципом Лютера, а затем показывает поворот в предисловии 1530 года: на фоне раздоров внутри Реформации и турецкой угрозы Лютер возвращается к средневековой практике читать Откровение как карту истории, где зверь и блудница обозначают папство, но в конце неожиданно находит в книге утешение для Церкви, которая и посреди бед остается под властью Христа. Гравюры Кранаха, где папа изображен в образах Откровения, апокалиптический радикализм Томаса Мюнцера и Мельхиора Гофмана, католический ответ, переносивший исполнение пророчеств то в отдаленное будущее, то в прошлое Римской империи, и, наконец, связь образа жены, облеченной в солнце, с почитанием Девы Марии и Богоматерью Гваделупской дополняют картину эпохи.

Девятнадцатая и двадцатая лекции переносят разговор в область музыки. Кестер напоминает, что песни звучат внутри самого Откровения, и прослеживает, как они вошли в хорал Филиппа Николаи «Проснитесь, глас нас призывает», обработанный Бахом, в хор «Аллилуйя» из «Мессии» Генделя, в гимны Чарльза Уэсли, предназначенные «для пения во время бесчинств», в песню Роберта Лоури «Соберемся ли мы у реки» и, наконец, в современные хвалебные припевы вроде «Достоин Агнец», которые многие поют, не подозревая, что поют Апокалипсис. Двадцатая лекция, посвященная афроамериканской культуре, начинается с речи Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта», завершающейся словами старого спиричуэлса «Свободны наконец!», и проходит через Соджорнер Трут, спиричуэлс в мире рабов, где Новый Иерусалим и древо жизни становились языком надежды, песню «Отче мой, доколе?», за исполнение которой в начале Гражданской войны людей сажали в тюрьму, музыку госпел о двенадцати воротах и знаменитую «Когда святые маршируют», первоначально популярную как похоронный марш в Новом Орлеане.

Двадцать первая лекция показывает, как Откровение становилось двигателем общественного прогресса. Джонатан Эдвардс видел в истории великий круг и читал шестнадцатую главу как карту истории, постмилленаристская надежда соединялась с ожиданием постепенного торжества Царства, Чарльз Финни связывал благовестие с общественными реформами, Уильям Ллойд Гаррисон изображал рабовладельческую Америку как Вавилон, а «Боевой гимн Республики» переложил девятнадцатую главу на язык борьбы с рабством. После Гражданской войны, замечает Кестер, надежда на прогресс сохранилась, но уже без Апокалипсиса, который стал казаться пережитком устаревшего мировоззрения. Двадцать вторая лекция обращается к противоположному течению — премилленаризму, убежденному, что мир будет становиться все хуже. История Уильяма Миллера, рассчитавшего по Дан. 8:14 2300 дней, и миллеритов, ожидавших пришествия 22 октября 1844 года, переходит в анализ трех ответов на Великое разочарование: отказ от расчетов, переосмысление (учение о небесном святилище, из которого выросло адвентистское движение) и новые расчеты Чарльза Тейза Рассела и Свидетелей Иеговы. Итог лекции — «жизнь с открытым вопросом»: выжить эти движения смогли лишь научившись жить с неопределенностью.

Двадцать третья лекция посвящена диспенсационализму — от Джона Нельсона Дарби и плимутских братьев до романов серии «Оставленные». Кестер излагает учение о разделении Израиля и Церкви, о семидесяти седминах Дан. 9, о восхищении Церкви по 1 Фес. 4, о семилетней великой скорби, антихристе, восстановленном храме, Гоге и Армагеддоне. Центральное критическое понятие лекции — «избирательный буквализм»: сторонники системы признают всадников символическими, но настаивают на буквальности приносимых ими казней. Вместе с тем автор старается понять, почему эта система так притягательна: она дает уверенность, что история в руках Бога, и в то же время оставляет место для личного выбора, обещая уверовавшим избавление от грядущих бед. Однако, по Кестеру, учение о восхищении «смещает акцент с твердости на бегство», тогда как само Откровение призывало стоять в испытаниях. Заключительная, двадцать четвертая лекция, самая пространная, описывает современное возрождение интереса к апокалиптике. Отправной точкой служит знаменитый тезис Эрнста Кеземана о том, что «апокалиптика была матерью всего христианского богословия», и его вопрос «Кому принадлежит мир?», выросший из опыта немецкой Церкви при нацизме. Столкновение зверя и Агнца как двух владычеств, новое сближение апокалиптики с пророческой традицией, голоса Латинской Америки и афроамериканской традиции, трагическая история Элизабет Кеземан, дочери ученого, замученной военной диктатурой в Аргентине, и, наконец, надежда, встроенная в саму структуру книги, — таково завершение курса. Последний совет Кестера, обращенный к читателю, стоит привести дословно: «если вы читаете Откровение и вас охватывает отчаяние, значит, вы перестали читать слишком рано».

Издание оформлено как учебное пособие: в конце каждой лекции помещены вопросы для самопроверки и рекомендуемая литература, взятые из путеводителя по курсу, а в конце книги — аннотированная библиография, где представлены Ричард Бокэм, Дэвид Ауни, Дейл Эллисон, Дэвид Барр, Пол Бойер, Эрнест Сандин и другие ключевые исследователи. Перевод сохраняет живую интонацию устной речи: лектор шутит, делится личными воспоминаниями, рассказывает о телефонном звонке с телевидения или о поездке на американских горках, и эта разговорная манера, непривычная для русского академического издания, делает текст удивительно доступным. Вопросы для самопроверки сформулированы так, что побуждают не к воспроизведению материала, а к размышлению и спору, и это делает книгу готовым пособием для семинарских занятий.

Круг читателей, которым курс Кестера принесет наибольшую пользу, достаточно широк, но легко очерчивается. Прежде всего это студенты богословских учебных заведений и их преподаватели: курс дает компактный и надежный обзор как самого Откровения, так и истории его толкования, который трудно найти в одной книге на русском языке. Вопросы для самопроверки и аннотированная библиография делают пособие удобным для построения курса по введению в Новый Завет, по эсхатологии или по истории экзегезы. Пасторам и проповедникам книга поможет увидеть, что Откровение можно проповедовать не только как пророческое расписание, но и как слово ободрения и призыва к верности, обращенное к реальным общинам с реальными искушениями — гонениями, компромиссом, самодовольством. Для историков церкви и культурологов ценны лекции о средневековых, реформационных и американских прочтениях книги, а также о ее роли в музыке и в культуре афроамериканцев. Наконец, вдумчивый мирянин, которого Откровение одновременно притягивает и пугает, найдет здесь доброжелательного и эрудированного проводника, который не навязывает готовых ответов, а учит задавать правильные вопросы.

Сильные стороны труда очевидны и весомы. Прежде всего это редкое соединение экзегезы и истории восприятия в одном цельном замысле. Большинство введений в Откровение либо сосредоточены на тексте и его историческом контексте, либо описывают историю толкования; Кестер же показывает, как одно освещает другое: зная, как читали книгу Ириней, Иоахим, Лютер или Миллер, мы яснее видим, какие вопросы мы сами приносим к тексту, а внимательное чтение текста позволяет оценить, какие из этих прочтений ему соответствуют. Во-вторых, литературный подход автора действительно плодотворен. Наблюдения над тщетностью казней, над прерыванием суда, над постоянным переходом от угрозы к надежде, над тем, что Агнец побеждает своей смертью, а единственное оружие Христа в последней битве — слово, — все это раскрывает богословскую логику книги, которую легко упустить при постатейном, фрагментарном чтении. Христологический центр Откровения — закланный и живой Агнец — у Кестера поставлен в самое сердце интерпретации, и это само по себе отвечает на давнее возражение Лютера, будто в книге «Христос не преподается». В-третьих, нельзя не оценить пастырскую и интеллектуальную честность автора. Он открыто признается в своем раздражении жесткой схемой «Агнец или зверь», в первоначальном желании, чтобы Лютер оставил Откровение в покое, в собственных колебаниях и предпочтениях. Он стремится понять тех, с кем не согласен, — от Иоахима Флорского до диспенсационалистов — и спрашивает, почему их взгляды были так притягательны. Наконец, курс решительно и убедительно предостерегает от назначения дат и от превращения пророчества в газетный комментарий: история миллеритов, Рассела и бесконечных перерасчетов служит отрезвляющим уроком для всякого, кто склонен соотносить каждую строку Апокалипсиса с последними новостями.

Тем не менее курс вызывает и ряд серьезных вопросов, особенно у читателя, принадлежащего к евангельской традиции. Наиболее существенный из них касается отношения автора к футуристическому измерению книги. Кестер справедливо критикует попытки превратить Откровение в карту истории, но в его изложении предсказательное измерение пророчества почти исчезает: видения оказываются прежде всего способом «встряхнуть» читателей и обновить их верность, а не откровением о том, что действительно произойдет в конце истории. Между тем сама книга не только называет себя пророчеством (Откр. 1:3; 22:7), но и прямо различает то, «что есть», и то, «что будет после сего» (Откр. 1:19; 4:1). Признать, что образы Откровения не сводятся к шифру, вовсе не значит отказаться от того, что они указывают на реальные будущие события: личное и видимое пришествие Христа, воскресение мертвых, суд и новое творение. Кестер этих истин не отрицает, но говорит о них настолько сдержанно и настолько часто переводит разговор в область этического призыва для настоящего, что эсхатологическая надежда рискует раствориться в нравственном воспитании. Его признание, что «Откровение не дает нам готовых ответов», а лишь «вовлекает нас в процесс распознавания», звучит привлекательно, но не вполне справедливо по отношению к книге, которая с поразительной уверенностью возвещает: «Се, гряду скоро».

С этим связан и вопрос об антихристе. Отказываясь от синтеза Иринея и Ипполита и предпочитая видеть в звере образ всякой власти, притязающей на абсолютное господство, Кестер отчасти прав: Иоанн несомненно говорил о Римской империи своего времени, и прочтение, позволяющее различать «зверя» в разных исторических формах, имеет глубокий пастырский смысл. Но вопрос о том, не указывают ли эти образы — в соединении со Вторым посланием к Фессалоникийцам, где речь идет о конкретном «человеке греха», — также и на окончательное, личностное воплощение богоборческой власти в конце века, автор фактически снимает, не разбирая сколько-нибудь подробно экзегетические доводы в его пользу. То же относится к тысячелетнему царству: Кестер сочувственно излагает «революционное прозрение» Тикония и Августина и почти не дает слова тем, кто, как Иустин и Ириней в древности или Джордж Лэдд в XX веке, видел в двадцатой главе обетование реального земного царствования Христа. Хилиазм в курсе предстает прежде всего как исторический курьез, а не как одна из серьезных богословских позиций, которой придерживались многие отцы II века.

Еще заметнее эта асимметрия в лекции о диспенсационализме. Автор строит свою критику главным образом на популярных его формах — на «Оставленных», на привязке пророчеств к холодной войне, Ираку и текущим событиям, — и лишь бегло касается научной традиции диспенсационалистского и премилленаристского богословия. Понятие «избирательного буквализма» остроумно и местами справедливо, но в той же мере его можно обратить к любой интерпретационной системе, включая и литературно-исторический подход самого Кестера, который также решает, какие образы указывают на будущее, а какие — только на I век. Утверждение, будто учение о восхищении неизбежно «смещает акцент с твердости на бегство», не учитывает того, что для многих верующих, держащихся этого учения, ожидание скорого прихода Господа было и остается мощным побуждением к святости, миссионерскому служению и верности в страданиях, а не к бегству от мира. Читатель, разделяющий премилленаристскую и претрибулационистскую позицию, найдет здесь полезный вызов, заставляющий отличать твердые экзегетические основания своей веры от спекулятивных наслоений, но вряд ли признает, что его позиция изложена во всей ее силе.

Отдельного замечания заслуживают и некоторые исторические и богословские суждения второй части. Вывод о том, что Откровение написал не апостол Иоанн, Кестер подает как мнение большинства историков, приводя главным образом довод от молчания: автор не называет себя апостолом. Однако древнее церковное предание — от Иустина и Иринея до Ипполита и Тертуллиана — довольно единодушно связывало книгу с апостолом, и этот аргумент заслуживал бы более внимательного взвешивания, тем более в курсе, который сам столько внимания уделяет истории восприятия. Точно так же пересмотр картины гонений при Домициане, в целом соответствующий современному научному консенсусу, временами приводит к тому, что страдания мучеников, о которых Откровение говорит со всей серьезностью (Откр. 2:13; 6:9–11; 20:4), отходят на второй план перед темами ассимиляции и экономического компромисса. В истолковании последнего суда Кестер справедливо подчеркивает благодать и открытые ворота Нового Иерусалима, но заметно смягчает тему окончательного разделения и озера огненного; читатель так и не получает ясного ответа, как автор понимает реальность вечной погибели, о которой книга говорит недвусмысленно (Откр. 20:15; 21:8). Эта сдержанность, вероятно, отражает и общий тон лекционного жанра, рассчитанного на широкую аудиторию, но богословски она оставляет пробел.

Наконец, следует отметить ограниченность самого замысла, заявленного уже в подзаголовке: речь идет о значении Откровения именно в западной истории, а во многом — в истории американской. Почти две лекции посвящены музыке и культуре США, тогда как восточная традиция толкования — Андрей Кесарийский, чей комментарий определил восприятие Апокалипсиса в православном мире, особое положение книги, которая не читается за православным богослужением, и богатейшая славянская, в том числе старообрядческая и русская религиозно-философская, рецепция Апокалипсиса — в курсе фактически отсутствует. Для русскоязычного читателя это пробел ощутимый: многое из того, что Кестер описывает на американском материале — от расчетов дат конца света до апокалиптического языка социального протеста, — имеет яркие параллели в отечественной истории. Это, разумеется, не упрек автору, читавшему курс для американской аудитории, а скорее указание для преподавателя, который будет пользоваться книгой: ее стоило бы дополнить материалом о восточной и славянской рецепции. К этому же разряду относится и то, что вся рекомендуемая литература англоязычна, и русский читатель, не владеющий английским, лишен возможности самостоятельно углубиться в предлагаемые темы.

При всех этих оговорках курс Крейга Кестера остается одним из самых ясных, честных и вдохновляющих введений в Книгу Откровения и историю ее толкования, доступных сегодня на русском языке. Его главное достоинство — не в окончательности выводов, с которыми евангельский читатель во многом не согласится, а в том, что он учит читать Апокалипсис внимательно, целиком и с памятью о двух тысячелетиях его прочтений, отличать ответы от вопросов и не путать богословскую надежду с газетной сенсацией. Даже там, где позиция автора вызывает возражения, она вынуждает собеседника яснее сформулировать собственные основания. Для преподавателя богословия, пастора и студента это ценный и стимулирующий спутник, а для всякого читателя — напоминание о том, что последняя книга Библии, при всей ее грозной образности, ведет через сцены суда к открытым воротам города, где растет древо жизни, и к песни, которую поют искупленные перед престолом Бога и Агнца.

Оцените публикацию:
5.0/5 (1)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!