Биографий Бетховена написано так много, что новая книга о нём должна иметь серьёзное основание для своего появления. Книга Ларисы Валентиновны Кириллиной такое основание имеет. Её автор — профессор Московской консерватории, переводчик и редактор нового русского издания писем Бетховена, вышедшего в 2011–2015 годах, исследователь, много лет работающий с первоисточниками, и именно это определяет характер книги. Во вступлении, обращённом «К читателю», Кириллина формулирует свой замысел: жизнь и творчество Бетховена следует рассматривать в неразрывном единстве и на фоне разнообразного контекста — исторических событий, литературных и художественных явлений, бытовых реалий, документов, портретов. Письма цитируются по новому изданию, мемуары — по Вегелеру и Рису и по немецким собраниям, все переводы, кроме специально оговорённых, принадлежат автору, а несколько беллетризованных эпизодов, как честно предупреждает Кириллина, основаны на известных фактах или по крайней мере не противоречат им. Фотографии мест, связанных с Бетховеном, сделаны ею самой. Так задаётся и главная проблема книги: как показать гения, личность и судьба которого оказали столь сильное влияние на европейскую культуру, что сам он стал «одним из героев Нового времени», не превращая его ни в мраморный памятник, ни в романтическую легенду. Для богословски мыслящего читателя книга интересна ещё и тем, что подробно прослеживает религиозную эволюцию композитора — от молодого вольнодумца, которого Гайдн однажды назвал «атеистом», до автора Торжественной мессы, а также тем, что показывает, какое место в жизни художника эпохи Просвещения и романтизма занимало искусство, всё более принимавшее на себя роль религии.
Первая часть, «На берегах Рейна», начинается главой «Боннское Рождество», где автор переносит читателя в провинциальный Бонн, резиденцию князя-архиепископа Кёльнского, украшенный к Рождеству 1770 года. Кириллина подробно рассказывает о семье Бетховена: о деде, капельмейстере Людвиге, о неудачливом отце Иоганне, певце курфюрстской капеллы, о кроткой матери Марии Магдалене, о трудном детстве, когда отец пытался сделать из сына «второго Моцарта». Отдельно автор рассказывает о первом настоящем учителе Бетховена — Кристиане Готлобе Неефе, ученике лейпцигского кантора Иоганна Адама Хиллера, одного из преемников Баха. Именно Неефе привил мальчику любовь к Баху, о котором тот до этого вряд ли даже слышал. Кириллина замечает, что Неефе был протестантом, и его назначение придворным органистом католического курфюрста было по тем временам странным «симбиозом», объяснимым лишь его мастерством и терпимостью архиепископа. Глава «Свидание с Моцартом» описывает поездку юного музыканта в Вену в 1787 году, а также просвещённый двор курфюрста Макса Франца, младшего брата императора Иосифа II, который, по словам автора, знал толк в житейских радостях, отличался свободомыслием и ненавидел тупой обскурантизм религиозных фанатиков. В главе «Глава семьи» рассказывается о смерти матери от чахотки 17 июля 1787 года и о том, как семнадцатилетний юноша, едва успевший вернуться из Вены, взял на себя заботы о семье, где ссорились младшие братья и плакала годовалая сестрёнка. Кириллина приводит самое раннее из сохранившихся писем Бетховена, где он пишет, что мать была ему «такой доброй любящей матерью, лучшим моим другом», — слова, высеченные сегодня на её надгробной плите в Бонне. Глава «Эпоха перемен» погружает читателя в атмосферу Бонна конца 1780-х годов, где идеи Просвещения обсуждались в кружке друзей чтения и на студенческо-профессорских пирушках, и рассказывает о реакции на смерть Иосифа II, чьи реформы, в том числе патент о веротерпимости, были ненавистны консервативным кругам. «Императорские кантаты» — сочинения на смерть Иосифа и на восшествие Леопольда II — Кириллина рассматривает как первые крупные работы молодого композитора. Автор рассказывает и о молодом графе Фердинанде фон Вальдштейне, приехавшем в Бонн из Вены в 1788 году и одним из первых заговорившем о блестящем будущем «гадкого утёнка» — угрюмого, щуплого и неряшливого юноши. Часть завершается главой «"Дух Моцарта из рук Гайдна"», где рассказывается о потрясении, вызванном смертью Моцарта, о последней встрече Моцарта с Гайдном перед отъездом того в Англию и о том, как именно Гайдн стал учителем юного боннца, отправившегося в Вену.
Вторая часть, «Город музыки», рисует Вену 1790-х годов. Глава «Венские нравы» вводит читателя в мир аристократических салонов, где музыка была частью светской жизни, а глава «Годы учения» рассказывает о занятиях с Гайдном, Шенком, Альбрехтсбергером и Сальери. Кириллина с юмором передаёт эпизод, когда Бетховен, указавший ученику на параллельные квинты, на возражение, что у него самого встречаются такие ошибки, отрезал: «Мне — можно. Вам — нет». Глава «Лев на паркете» посвящена светским успехам молодого пианиста-виртуоза в домах князя Лихновского и других меценатов, а также сложности его натуры, о которой мудро сказал Гайдн, заметив, что у его ученика словно бы несколько душ, умов и сердец. В главе «Странствующий виртуоз» описывается концертное путешествие 1796 года по маршруту, составленному князем Лихновским, — Прага, Дрезден, Лейпциг, Берлин, — который, как замечает автор, вполне можно было бы назвать «По следам Моцарта». Глава «Глухота» — одна из центральных в книге. Автор рассказывает о первых признаках недуга, о попытках лечения, о том, как Бетховен скрывал болезнь от всех, кроме самых близких, и приводит знаменитое письмо к Вегелеру: «Я схвачу судьбу за глотку, совсем меня согнуть ей не удастся!» Кириллина пишет, что внутри у него порой царил леденящий мрак, чреватый отчаянием и мыслями о смерти, а снаружи сияло солнце восходящей славы. Глава «"Vive la France!"» показывает политические симпатии композитора, увлечённого идеалами Французской революции, в Вене, наводнённой после раскрытия заговора «венских якобинцев» тайными осведомителями, где неосторожное слово в трактире могло обернуться полицейским донесением.
Третья часть, «Новый Орфей», охватывает годы 1800–1803. Глава «Первый бенефис» рассказывает о концерте 1800 года, где впервые прозвучала Первая симфония. Главы «Сёстры Брунсвик» и «Джульетта» посвящены сердечным привязанностям Бетховена — к графиням Терезе и Жозефине Брунсвик и к юной Джульетте Гвиччарди, которой была посвящена соната, позднее названная «Лунной». Центральные главы части — «Гейлигенштадтская осень» и «"Душа моя скорбит смертельно..."» — описывают кризис 1802 года. Автор восстанавливает обстановку крохотной квартирки в Гейлигенштадте, отношения Бетховена с учеником Фердинандом Рисом, который с ужасом понял, что учитель теряет слух, и подробно разбирает «Гейлигенштадтское завещание» — письмо к братьям, где композитор признаётся, что был близок к самоубийству: «Только оно, искусство, оно меня удержало». Он пишет, что терпение — вот то, что он должен избрать себе путеводителем, и что на двадцать восьмом году жизни он принуждён уже стать философом. Название главы, взятое из евангельских слов Христа в Гефсимании, напоминает и об оратории «Христос на Масличной горе», над которой Бетховен работал в это время. Глава «Эскизы симфонии» рассказывает о рождении замысла «Героической симфонии» в Дёблинге, где теперь находится так называемый «Эроика-хаус».
Четвёртая часть, «Во имя Искусства», охватывает 1803–1809 годы. Глава «В поисках героя» посвящена «Героической симфонии» и истории её посвящения Наполеону. Кириллина критически разбирает знаменитый рассказ Риса о том, как Бетховен в гневе разорвал титульный лист, узнав о провозглашении Бонапарта императором, и показывает, что отказ от посвящения мог иметь иные причины. Глава «К надежде» рассказывает о любви к овдовевшей Жозефине Дейм, урождённой Брунсвик. Глава «Не для толпы» посвящена опере «Леонора» — первой редакции «Фиделио», — и автор подчёркивает, что «Фиделио» стал оперой для всех, которую можно играть хоть в театре, хоть в стенах бывшего каземата или концлагеря, тогда как «Леонора» осталась музыкой «не для толпы». Глава «Русские квартеты» рассказывает о квартетах, написанных для графа Андрея Разумовского, русского посла в Вене, одного из самых щедрых меценатов композитора. В главе «Буря» описывается ссора Бетховена с князем Лихновским в октябре 1806 года и приводится его знаменитая записка князю: «Князей было и будет тысячи, Бетховен же только один». Глава «Музыка во дворцах» переносит читателя в салоны Лихновского и Разумовского 1807 года, где блистала пианистка Мари Биго, и показывает, как тесно переплетались в этом мире музыка, светские отношения и человеческие страсти.
Пятая часть, «На вершине», охватывает годы войн с Наполеоном и Венского конгресса. Глава «In tempore belli» («Во время войны») начинается с решения Бетховена покинуть «неблагодарную» Вену и принять должность капельмейстера в Касселе. Встревоженный эрцгерцог Рудольф воскликнул, что композитор не должен покидать город, освящённый Моцартом и Гайдном, и 1 марта 1809 года эрцгерцог и князья Лобковиц и Кинский подписали договор, обязавшись выплачивать Бетховену пожизненное содержание в четыре тысячи флоринов при единственном условии — жить в пределах Австрийской империи. Затем глава рассказывает о французской бомбардировке Вены в ночь с 11 на 12 мая 1809 года, об отъезде императорской семьи, которому посвящена соната «Прощание», и о том, как тяжело переживал Бетховен этот год утрат. Глава «Весенние песни» и «Диалоги с Гёте» описывают встречу Бетховена с Гёте в Теплице в 1812 году; Кириллина приводит отзыв Гёте о композиторе как о совершенно необузданной личности, которая, возможно, не так уж неправа, считая мир ущербным. Глава «Бессмертная возлюбленная» посвящена одной из главных загадок биографии — письму, написанному в июле 1812 года неизвестной женщине. Автор подробно разбирает гипотезы о том, кому оно было адресовано, — Антонии Брентано, Жозефине Брунсвик, другим кандидаткам, — и приходит к выводу, что тайна осталась тайной, но что после этой встречи и расставания в его жизни больше не было ни серьёзных увлечений, ни попыток устроить семейную жизнь. В главе «Линцская история» рассказывается о попытке Бетховена вмешаться в личную жизнь брата Иоганна, аптекаря в Линце, нажившегося на поставках французской армии и жившего с экономкой Терезой Обермайер, — Бетховен отправился в Линц, чтобы отговорить брата от этой связи, и Кириллина показывает, как строгий моралист, считавший собственную жизнь безнадёжно загубленной, пытался навести порядок в чужой. Главы «Под гром барабанов», «Любимец славы» и «Олимп и амброзия» описывают триумф Седьмой симфонии и «Победы Веллингтона», концерты в дни Венского конгресса, когда Бетховен находился в зените славы. Главы «Радости и страдания» и «Любовь и нелюбовь» рассказывают о смерти брата Карла Каспара в 1815 году и начале многолетней тяжбы с его вдовой Иоганной за опеку над девятилетним племянником Карлом. Кириллина не скрывает тяжёлых сторон этой истории: Бетховен называл невестку «Царицей ночи», обвинял её в распутстве и всеми силами стремился отнять у неё сына.
Шестая часть, «Вечерняя песня под звёздным небом», охватывает последнее десятилетие жизни. Глава «Allegro di Confusione» названа по выражению самого Бетховена, характеризовавшего хаос своего домашнего быта, и описывает его жизнь с племянником, бесконечные ссоры со слугами, нарастающую глухоту, разговорные тетради. Автор показывает, что на поверхности кипело это «Allegro di confusione», а в глубинах души рождались прекрасные и глубокие творения. Глава «Алтарь Аполлона» рассказывает о подаренном Бетховену английском фортепиано Бродвуда, которое он обещал рассматривать как алтарь, на который возложит лучшие приношения своего духа божественному Аполлону, и о последних фортепианных сонатах. Глава «Граду и миру» — смысловой центр книги — посвящена Торжественной мессе и Девятой симфонии, которые автор считает духовным завещанием Бетховена всему человечеству. Именно здесь Кириллина пишет о религиозности позднего Бетховена: «Прежде всего, он стал религиозен. Разумеется, на свой собственный лад». Она показывает, что он никогда открыто не противопоставлял себя католической церкви, хотя в кризисные годы «проклинал Создателя» и постоянно подшучивал над ханжами и церковной цензурой, а свои религиозно-философские идеи черпал отовсюду — у античных авторов, у немецких поэтов и мыслителей-протестантов, из Ригведы и Бхагавад-гиты. На рабочем столе композитора лежали выписанные его рукой изречения из египетского храма Исиды в Саисе. Над партитурой мессы Бетховен написал: «От сердца — да идёт это — снова к сердцу!» Эпиграфом же к главе служат его слова эрцгерцогу Рудольфу: «Нет ничего более высокого, чем подойти к Божеству ближе, нежели прочие люди, и с этих высот озарять божественным сиянием род человеческий». Автор подробно разбирает и политический подтекст Девятой симфонии с её финалом на текст шиллеровской «Оды к радости», который в атмосфере меттерниховской реакции был, по её словам, не только актом художественной смелости, но и гражданским жестом.
Автор подробно рассказывает и о знаменитой академии 7 мая 1824 года в Кернтнертортеатре, где впервые прозвучали Девятая симфония и три части Торжественной мессы. Её устройство сопровождалось бесконечными интригами: цензура не позволяла, чтобы на театральной афише значились Credo и Agnus Dei, и части мессы пришлось представить как «гимны в церковном стиле»; администратор придворных сцен предлагал слишком тесный зал, и Бетховен горько писал, что, если он и не даст академию, Провидение его не покинет. Кульминацией главы становится трогательный эпизод, о котором вспоминали Шиндлер и Тальберг: певица Каролина Унгер взяла глухого композитора за руку и повернула лицом к публике, чтобы он хотя бы увидел рукоплещущий ему зал. Кириллина рассказывает и о портрете работы Йозефа Карла Штилера, заказанном супругами Брентано, где Бетховен изображён за сочинением мессы, причём на партитуре по его просьбе написано именно Credo — «Верую во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого».
Глава «Благодарственная песнь» посвящена поздним квартетам и заказу петербургского князя Николая Голицына, письмо которого Кириллина приводит полностью, а также знаменитой «Благодарственной песни выздоравливающего Божеству в лидийском ладу» из квартета ор. 132. Последняя глава, «Десятая симфония», рассказывает о попытке самоубийства племянника Карла в августе 1826 года, о пребывании у брата в Гнейксендорфе и о смертельной болезни. Кириллина подробно, на основе свидетельств, описывает последние дни: Бетховен с улыбкой сказал врачу Вавруху, что если какой-то врач сможет ему помочь, то «His name shall be called Wonderful!» — цитату из «Мессии» любимого им Генделя, восходящую к пророчеству Исаии о Мессии. Он согласился пригласить священника, сказав друзьям по-латыни: «Plaudite amici, comoedia finita est!» — и в полдень 24 марта был исповедан и причащён. Автор приводит и романтический рассказ Хюттенбреннера о последних минутах, когда умирающий будто бы поднял кулак при ударе грома, но предупреждает, что это скорее яркая новелла, достоверность которой подтвердить было некому. Рассказывает она и о похоронах, на которые собралось двадцать тысяч человек, и о речи, написанной Францем Грильпарцером и произнесённой актёром Генрихом Аншютцем у ворот Верингского кладбища: поскольку он отвернулся от мира, его называли нелюдимым, но твёрдый духом не спасается бегством. Заканчивается книга рассказом о замысле Десятой симфонии, эскизы которой, как выяснилось в 1980-х годах, действительно существуют.
Кому адресована эта книга? Прежде всего музыкантам — исполнителям, педагогам, студентам консерваторий, для которых она станет надёжным путеводителем по жизни и творчеству композитора, основанным на новейших исследованиях. Но, как подчёркивается в аннотации, книга адресована всем, кому дорого творчество Бетховена: она написана живо, без перегрузки специальной терминологией, и разговор о музыке органично вплетён в рассказ о жизни. Для церковных музыкантов, регентов, руководителей хоров особенно интересны главы о Торжественной мессе, об оратории «Христос на Масличной горе», о «Благодарственной песни». Пастырям и преподавателям книга будет полезна как подробное свидетельство о религиозных исканиях человека, стоявшего на переломе от Просвещения к романтизму, и как материал для размышления о том, что значит страдание в жизни творческого человека. Для молодёжи история Бетховена, не сломленного глухотой, может стать источником вдохновения.
Достоинства книги несомненны. Первое — исключительная документальная основа. Кириллина свободно владеет перепиской Бетховена, которую сама редактировала, мемуарами современников, разговорными тетрадями, данными современной бетховенистики, и постоянно предоставляет читателю возможность услышать голос самого композитора. Второе — критический подход к легендам. Автор последовательно отделяет факты от мифов: разбирает и уточняет мемуары Риса, сомневается в правдоподобии рассказа о разорванном посвящении Наполеону, предупреждает о беллетризованном характере рассказа Хюттенбреннера, честно признаёт, что тайна Бессмертной возлюбленной не раскрыта. Третье — широта контекста. Жизнь Бетховена показана на фоне истории Бонна и Вены, политических событий, литературы и философии эпохи, отношений с меценатами, издателями, учениками, родственниками. Четвёртое — живость изложения: короткие главы с выразительными названиями и эпиграфами из писем, беллетризованные сцены, юмор делают чтение увлекательным. Наконец, книга отличается честностью в изображении героя: Кириллина не скрывает ни его резкости, ни подозрительности, ни тяжёлых сторон тяжбы за племянника, ни бытового хаоса, но и не впадает в разоблачительный тон.
Особую ценность книга представляет для русскоязычного читателя благодаря вниманию к «русской» линии в биографии композитора. Кириллина подробно рассказывает о графе Андрее Разумовском, для которого были написаны три квартета ор. 59 с использованием русских народных тем, о князе Николае Голицыне, заказавшем поздние квартеты и организовавшем за свой счёт мировую премьеру Торжественной мессы в Петербурге 26 марта (7 апреля) 1824 года — за месяц до венского исполнения её частей; ради осторожности месса была названа в афишах «Новой большой ораторией», а сбор шёл в помощь вдовам и сиротам музыкантов. Автор подробно разбирает и русские песни в квартетах Разумовского — «Ах, талан ли мой, талан» и «Славу», которую Бетховен обработал в строгом полифоническом стиле, словно хорал или гимн, — и рассказывает о русских аристократах в венских салонах, о посвящении скрипичной сонаты императору Александру. Эти страницы показывают, насколько тесно была связана музыкальная жизнь Вены того времени с Россией, и придают книге дополнительный интерес. Стоит отметить и то, что автор, сама переводчица, предлагает собственные переводы стихотворных текстов — от Клопштока до Шиллера, — что делает цитаты не только точными, но и выразительными.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга оставляет ряд вопросов. Первый касается самой религиозности Бетховена. Кириллина описывает её очень честно: вера «на свой собственный лад», синкретическая, черпающая из античности, протестантской философии, индийских текстов и египетских изречений, с идеей Божества как безличного начала, «единственного и сам в себе сущего». Но автор, как музыковед, не даёт этой религиозности богословской оценки и, по сути, принимает её как естественную форму духовности просвещённого человека. Между тем для евангельского читателя важно видеть, что перед нами не христианская вера в собственном смысле, а характерная для эпохи деистическая и пантеистическая религиозность, в которой личный Бог Откровения уступает место «Божеству» Просвещения, а Христос — идее героя-страдальца. Изречение из храма Исиды, лежавшее на столе Бетховена, — «никто из смертных не приподнял моего покрова» — прямо противоположно евангельской вести о Боге, Который открыл Себя во Христе (Ин. 1:18).
Второй вопрос связан с культом искусства. Слова Бетховена о том, что нет ничего выше, чем приблизиться к Божеству больше других и «с этих высот озарять божественным сиянием род человеческий», его обещание возлагать лучшие приношения духа на «алтарь Аполлона», признание, что от самоубийства его удержало только искусство, — всё это свидетельствует о том, что искусство для него заняло место религии, а художник — место священника и пророка. Кириллина приводит эти тексты с сочувствием, но не обсуждает их духовную проблематичность. С христианской точки зрения искусство может быть великим даром и служением, но не спасением; когда же оно становится алтарём, перед нами форма идолопоклонства, пусть и самая возвышенная. Трагедия позднего Бетховена, одинокого и измученного, показывает и величие, и пределы такой веры.
Здесь же стоит заметить, что книга, сама того не подчёркивая, показывает и иную, более христианскую линию в духовной биографии Бетховена. Через протестанта Неефе он с детства узнал музыку Баха, глубоко укоренённую в лютеранской вере; в последние дни жизни он цитировал «Мессию» Генделя с его пророчеством о Чудном Советнике; в молитвенной «Благодарственной песни» поздний квартет становится гимном выздоровевшего человека Божеству. Эти нити связывают его с традицией церковной музыки, для которой искусство было служением, а не самостоятельной религией. Кириллина упоминает их, но не сводит воедино; читатель, внимательный к духовной стороне биографии, может сделать это сам.
Третий вопрос касается нравственной стороны жизни героя, прежде всего истории с племянником. Кириллина рассказывает о ней подробно, но, как кажется, со склонностью оправдать композитора его благими намерениями и любовью к мальчику. Между тем многолетняя борьба за то, чтобы отнять сына у матери, оскорбления в её адрес, жёсткий контроль над подростком, закончившийся попыткой самоубийства Карла, — это история о любви, которая стала собственнической и разрушительной. Новозаветное понимание любви, которая «не ищет своего» (1 Кор. 13:5), позволило бы оценить эту историю глубже, и такой анализ был бы полезен и для понимания самого Бетховена, и для читателя, ищущего в биографии нравственный урок.
Отдельно следует сказать о том, как в книге показано отношение позднего Бетховена к церковному обряду. Кириллина справедливо подчёркивает, что он никогда не порывал с католической церковью и на смертном одре принял исповедь и причастие, но тут же приводит его ироническую латинскую фразу о законченной комедии, произнесённую после визита врача, предложившего пригласить священника. Сопоставление этих двух эпизодов оставляет читателя в недоумении: было ли причастие для умирающего выражением веры или данью приличию? Автор не берётся отвечать, и это, вероятно, честно, поскольку источники не дают оснований для уверенного суждения. Но для евангельского читателя здесь открывается важная тема: внешняя принадлежность к церкви и участие в таинствах не тождественны живой вере, а живая вера может присутствовать там, где внешние формы кажутся случайными. Подлинное состояние души Бетховена перед Богом, как и любого человека, известно лишь Ему одному (1 Цар. 16:7).
Наконец, можно отметить, что огромный объём материала местами делает повествование неравномерным. Некоторые главы перегружены подробностями о второстепенных лицах — родственниках меценатов, знакомых, издателях, — тогда как анализу самих произведений уделяется порой меньше места, чем можно было бы ожидать от книги музыковеда. Структура книги, состоящей из множества коротких глав, иногда дробит повествование, и читателю бывает непросто удержать общую нить. Отсутствие указателя имён затрудняет пользование книгой как справочником. Встречаются и досадные опечатки: так, в хронологии жизни композитора дата похорон Бетховена, собравших двадцать тысяч человек на Верингском кладбище, указана как 29 марта 1927 года.
В целом «Бетховен» Ларисы Кириллиной — одна из лучших биографий композитора на русском языке, написанная с глубоким знанием предмета, любовью к герою и научной честностью. Для христианского читателя она ценна тем, что показывает великого художника в его страданиях, борьбе и поисках Бога, и тем самым ставит важные вопросы о соотношении искусства и веры. Тот факт, что Бетховен на смертном одре вспомнил слова «Мессии» о Чудном Советнике и попросил священника, позволяет надеяться, что его долгие поиски Божества завершились обращением к Тому, о Ком пророчествовал Исаия. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто любит музыку и хочет понять, какой ценой создаются её величайшие творения.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!