Для русскоязычного читателя Гендель долгое время оставался композитором одного произведения — «Мессии», а точнее, одного хора, «Аллилуйя», знакомого даже тем, кто никогда не слышал оратории целиком. Книга Ларисы Валентиновны Кириллиной, профессора Московской консерватории и автора биографии Бетховена в той же серии, — первая на русском языке подробная биография Генделя, и уже одно это делает её заметным событием. Вступительная глава, названная просто «Георг Фридрих Гендель», открывается сопоставлением, которое станет одной из сквозных тем книги. В 1685 году в соседних землях, Саксонии и Тюрингии, с промежутком примерно в месяц родились два гения — Гендель и Бах, и история словно поставила эксперимент, создав для них сходные условия и позволив каждому идти своим путём. Пути эти разошлись очень далеко: мир Баха, по словам автора, сакрален и ассоциируется с грандиозным, хотя и несколько сумрачным храмом, мир Генделя — театрален. Кириллина подчёркивает, что Гендель был, возможно, последним из гениев, кому удавалось сочетать артистическое совершенство с откровенной ангажированностью: его антем «Садок-священник», написанный для коронации Георга II, стал в наши дни гимном футбольной Лиги чемпионов, а «Аллилуйя» нередко звучит в эстрадных обработках. Кириллина отмечает, что классики восхищались учёным и глубоко религиозным искусством Баха, но героический и светоносный Гендель был им ближе по духу, а Бетховен считал его величайшим композитором всех времён и народов; романтики XIX века, напротив, преклонялись прежде всего перед Бахом. Она напоминает и о символическом созвучии судеб: и Бах, и Гендель к концу жизни ослепли от непрестанных трудов и оба выдержали это испытание с мужественным достоинством. Так задаётся главная проблема книги — как соединялись в одном человеке театральная страсть, коммерческая хватка, придворная служба и глубокая, хотя и сдержанная вера, которая проявилась в библейских ораториях и в обстоятельствах его кончины. Метод автора, как и в книге о Бетховене, — подробное повествование, опирающееся на документы, письма, газетные публикации, мемуары, с постоянным вниманием к историческому, политическому и религиозному контексту.
Первая часть, «Призвание», рассказывает о детстве и юности композитора. Кириллина описывает Галле конца XVII века, семью придворного хирурга Георга Генделя, который был уже немолод, когда родился его сын, и вовсе не желал видеть его музыкантом. Только вмешательство герцога, заметившего одарённость ребёнка, заставило отца отдать мальчика в обучение органисту Фридриху Вильгельму Цахову. Автор подробно рассказывает о лютеранской среде Галле, куда после чумы 1682 года переселились тысячи гугенотов, и о воле отца, желавшего, чтобы сын окончил гимназию и получил университетское образование, — по тем временам предпочтительно юридическое. Затем следует переезд в Гамбург, крупнейший оперный центр Германии того времени, дружба с Иоганном Маттезоном и знаменитая дуэль, вспыхнувшая из-за того, что Гендель не уступил Маттезону место за клавесином на представлении его оперы. Клинок Маттезона легко мог пронзить грудь Генделя, но, по счастью, наткнулся на массивную железную пуговицу. Глава «Громкий дебют: "Альмира"» рассказывает о первом оперном успехе, а «Флорентийский соблазнитель» — о приглашении в Италию, которое, как показывает автор, было связано с герцогом Джан Гастоне Медичи.
Вторая часть, «"Милый саксонец"», посвящена итальянским годам. В Риме, где по папскому запрету публичные оперные представления были невозможны, Гендель писал кантаты и оратории для кардиналов Памфили и Оттобони и маркиза Русполи. Кириллина рассказывает о премьере оратории «Воскресение» на Пасху 1708 года во дворце маркиза Русполи: за участие в ней певицы Маргериты последовал строгий выговор от самого папы, поскольку в Риме женщинам нельзя было выступать публично даже в частном дворце, и в дальнейших исполнениях её пришлось заменить кастратом. Особенно важен для христианского читателя эпизод, переданный Мейнуорингом: римские покровители Генделя, кардиналы, пытались склонить его к перемене веры, но он ответил, что не обладает ни компетенцией, ни желанием вести споры на подобные темы, но решил до смертного часа остаться верным той общине, в лоне которой был рождён и воспитан. Автор приводит забавное свидетельство Дженненса: Гендель признавался ему, что слова его оратории «Триумф Времени и Правды» написал кардинал Памфили, добавив — «старый дурак». Глава «Роман с примадонной» посвящена истории с певицей Витторией Тарквини, о которой рассказывал первый биограф Генделя Мейнуоринг, и Кириллина показывает, как непросто отделить здесь факты от сплетен. Часть завершается триумфом оперы «Агриппина» в Венеции и отъездом в Ганновер.
Третья часть, «Покорение Альбиона», рассказывает о переезде в Лондон, успехе оперы «Ринальдо» в 1711 году и о жизни в кругу английских аристократов. Кириллина рассказывает и об известной легенде, связанной с «Музыкой на воде»: будто бы Гендель, оставивший службу у ганноверского курфюрста ради Лондона и долго боявшийся показаться на глаза курфюрсту, ставшему английским королём Георгом I, примирился с ним благодаря сюите, прозвучавшей во время королевской прогулки по Темзе. Автор показывает, что это лишь красивый анекдот: сюита действительно прозвучала во время королевской прогулки 17 июля 1717 года, но композитор вовсе не находился до этого в немилости, и уже по случаю прибытия ганноверской династии в Лондон осенью 1714 года исполнялось его «Утрехтский Te Deum». Четвёртая часть, «Королевская академия музыки», посвящена главному оперному предприятию Генделя 1720-х годов: театру на Сенном рынке, знаменитым певцам — кастратам и примадоннам, — с их капризами и скандалами, «анатомии» барочной оперы, её героям и тиранам, вершинному созданию этого периода — «Юлию Цезарю в Египте». В главе «Улыбки и гримасы фортуны» рассказывается о том, как в 1723 году Гендель поселился в доме на Брук-стрит, где прожил до конца жизни, и как в 1727 году принял британское подданство. Глава «Королевский театр и "Опера нищего"» описывает удар, нанесённый итальянской опере сатирической «Оперой нищего» Гэя и Пепуша, высмеявшей и оперные условности, и политические нравы.
Пятая часть, «Борьба за театр», рассказывает о попытках Генделя возродить оперное дело. В 1729 году он отправился в Италию за новыми певцами, а на обратном пути заехал в Галле, где в последний раз видел мать, ослепшую после инсульта. Глава «Невстреча с Бахом» — одна из самых трогательных: Бах, нездоровый и не имевший возможности приехать, передал через старшего сына Вильгельма Фридемана почтительное приглашение посетить его в Лейпциге, но Гендель отклонил его. Кириллина объясняет это желанием провести побольше времени с матерью и усталостью от разъездов, а также тем, что Гендель, вероятно, не чувствовал внутренней потребности во встрече, не будучи глубоко знаком с творчеством своего «близнеца». Главы «Гендель и Метастазио» и «Враги и конкуренты» описывают раскол лондонской музыкальной жизни, когда принц Уэльский Фредерик, враждовавший с отцом, Георгом II, назло ему взял под покровительство соперничающую труппу — «Оперу знати».
Шестая часть, «Розы и шипы Ковент-Гардена», посвящена последним оперным сезонам: союзу с балетной труппой, волшебным операм на сюжеты Ариосто — «Орландо», «Альцине», «Ариоданту», — и опере «Ксеркс», поставленной «против течения» в 1738 году. Седьмая часть, «Геркулес на распутье», знаменует поворот к оратории. Глава «Орфей в шлёпанцах» рассказывает о прижизненной статуе Генделя работы Рубийяка в парке Воксхолл, изображающей его в образе Орфея, но в домашнем халате и шлёпанцах. Главы «Оратория, орган и оксфордский триумф» и «Чудо святой Цецилии» прослеживают становление английской оратории и органных концертов, которые Гендель исполнял в антрактах. Главы «Трагедия Саула» и «Казни египетские» посвящены двум ораториям 1738–1739 годов, созданным почти подряд. Здесь же автор подробно характеризует либреттиста Чарлза Дженненса — состоятельного помещика, глубоко религиозного человека, собравшего огромную библиотеку и сотни генделевских автографов. Семья Дженненсов принадлежала к неприсягнувшим, отказавшимся в 1688 году присягнуть Вильгельму Оранскому, и потому «якобит» Дженненс формально был политическим оппонентом «георгианца» Генделя, однако это не мешало их творческому союзу. Именно Дженненс, предпочитавший исключительно духовные сюжеты, но умевший превращать их в подлинные драмы, по мнению Кириллиной, решительно повернул внимание композитора от оперы к оратории. «Саул», написанный на его либретто, автор считает шедевром, где конфликт разворачивается не только между людьми, но между целыми народами и Богом. «Израиль в Египте», законченный менее чем за четыре недели, — эпическая хоровая фреска, где звучат только ветхозаветные тексты.
Восьмая часть, «Явление "Мессии"», — смысловой центр книги. В главе «"Мессия": история создания и концепция» Кириллина объясняет, что «Мессия» — едва ли не самое знаменитое и вместе с тем самое нетипичное произведение Генделя: его сюжет — не история конкретных людей, а всемирная история человечества, воспринятая через призму христианства, и при этом это совершенно светское произведение, рассчитанное на концертный зал, хотя весь текст составлен из фрагментов Ветхого и Нового Заветов. Автор указывает, что Христос в оратории нигде не назван по имени, и объясняет это различием религиозного менталитета немцев и англичан. Лютеранство, по её словам, изначально несло в себе мощный личностный заряд; она приводит слова Лютера: «Зачем отдавать дьяволу все красивые мелодии?» — и напоминает, что в немецких церковных песнях и пассионах звучали обращения «мой Иисус», «Иисус, радость моя», тогда как в Англии, где официальная церковь создавалась под эгидой короны, а пуританское влияние оставалось сильным, такое личное и тем более театральное обращение к Христу было немыслимо. Глава «Премьера и исполнители» рассказывает о дублинской премьере 1742 года и о том, как настоятель собора Святого Патрика Джонатан Свифт, на склоне лет ставший, по словам автора, ревностным пуританином и уже помутившийся рассудком, пытался запретить своим певчим участвовать в концертах Генделя. Кириллина приводит рассказ мемуаристки о визите Генделя к больному Свифту, который воскликнул: «О! Немец! И гений! Это чудо! Пусть войдёт!»
Автор подробно описывает и само дублинское исполнение. Хор, составленный из певчих обоих соборов, насчитывал двадцать шесть мужчин и мальчиков, солистов было девять, а оркестр включал лишь струнные, орган, клавесин и единственную трубу. Знаменитую альтовую арию «Он был презрен» пела Сюзанна Сиббер, актриса с непростой судьбой, и её исполнение так потрясло слушателей, что доктор Патрик Делани, декан второго дублинского собора, вскочил с места с восклицанием: «Женщина, да простятся тебе за это твои грехи!..» Газеты писали, что слова Священного Писания как нельзя лучше подходят к этой музыке, дам просили являться без фижм, а джентльменов — без шпаг, чтобы зал вместил больше публики, и в помещении, рассчитанном на шестьсот человек, собралось семьсот. Весь сбор был поровну разделён между тремя благотворительными учреждениями — Обществом помощи заключённым, Благотворительным госпиталем и Мерсеровской больницей. Так «Мессия» с самого рождения оказалась связана с делом милосердия.
Глава «"Мессия" и фарисеи» посвящена лондонской премьере 1743 года и разгоревшейся полемике. Анонимный автор, подписывавшийся «Филалет», выступил в газете против исполнения библейских текстов в театре, где на той же неделе шли фарсы и арлекинады: «Оратория либо является религиозным действом, либо нет», — писал он, и если она религиозное действо, то театр не храм, а актёры не служители слова Божьего, если же она развлечение, то это профанация имени Божия. Кириллина связывает эту позицию со взглядами лондонского епископа Эдмунда Гибсона и рассказывает о том, как король Георг II, вдохновлённый «Аллилуйя», встал во время исполнения хора, положив начало традиции, существующей доныне. Глава «Приют для подкидышей» — одна из самых проникновенных в книге. Автор описывает бедствия брошенных детей Лондона XVIII века и благородное дело капитана Томаса Корэма, основавшего в 1741 году Воспитательный приют, и показывает, как Гендель после первого благотворительного концерта был избран в число директоров и попечителей приюта, где рядом с ним заседал художник Уильям Хогарт, и как ежегодные благотворительные исполнения «Мессии» приносили приюту огромный доход. Партитуру оратории он завещал приюту. Заключительная глава части, «"Мессия": сквозь века», прослеживает судьбу оратории после смерти композитора. Барочные инструменты видоизменялись или исчезали, в оркестр входили кларнеты и тромбоны, клавесин вытеснялся фортепиано, и «Мессию» волей-неволей приходилось переинструментовывать и соотносить с разросшимися хорами. В 1784 году в Вестминстерском аббатстве состоялся первый грандиозный Генделевский фестиваль, а в Вене Моцарт по заказу барона ван Свитена, разделяя его восхищение музыкой «стариков» Баха и Генделя, сделал в 1789 году собственную обработку «Мессии». Кириллина показывает, как каждая эпоха слышала ораторию по-своему, и тем самым напоминает, что сама эта изменчивость входит в историю её жизни.
Девятая часть, «Победы и поражения», рассказывает об ораториях 1740-х годов — «Самсоне», «Иосифе и его братьях», «Валтасаре», — о «Деттингенском Те Деум» и других произведениях, сделавших Генделя «певцом национальной славы» георгианской Британии, о знакомстве с юным Глюком и о «Музыке для королевского фейерверка», которую Гендель хотел сделать слышимой не только для высокопоставленных участников торжества в Грин-парке. Особое место занимает «Иуда Маккавей» на либретто Томаса Морелла, созданный летом 1746 года, в год подавления якобитского восстания. Кириллина показывает, что сюжет о восстании иудеев против Антиоха IV, основанный на Первой книге Маккавеев и «Иудейских древностях» Иосифа Флавия, прекрасно соответствовал историческому моменту: ветхозаветный герой, сражавшийся за веру и свободу своего народа, воспринимался в Англии почти как национальный, и оратория, завершающаяся ликованием освобождённого народа, звучала как гимн победе ганноверской династии. Десятая часть, «Патриарх», посвящена последним годам. Глава «Песнь песней» рассказывает о «Сусанне» и «Соломоне», в которых, по наблюдению автора, двигателем сюжета становится уже не столкновение народов, а нравственная проблематика, глава «Жертвенность и женственность» — о мастерстве, с которым Гендель, никогда не бывший женатым, создавал женские образы, от ангельски кротких до демонических, — в этом психологическом мастерстве, по мнению автора, с ним мог впоследствии сравниться только Моцарт, — а глава «Дочь Иевфая» — о последней оратории, «Иевфае», которую Гендель сочинял, уже теряя зрение. Кириллина обращает внимание на хор «О сколь темны, Господь, твои веленья» и на арию, где отец молит ангелов вознести дочь в небеса, — музыку, проникнутую, по словам автора, неземным светом, возникающим за пределами полного отчаяния. На полях партитуры сохранилась запись композитора о том, что работа была прервана 13 февраля 1751 года из-за ослабления зрения в левом глазу. Главы «Слепота» и «Кольцо бессмертия» рассказывают о полной слепоте после инсульта 1752 года и о том, как композитор, диктуя ноты ученику Джону Кристоферу Смиту-младшему, продолжал работать и выступать как органист. Последняя глава, «Смерть и погребение», описывает кончину. Гендель потерял сознание во время исполнения «Мессии» 6 апреля 1759 года и больше не встал с постели. Он примирился с давним другом, с которым был в ссоре, распорядился о благотворительных завещаниях и, по словам автора, встретил смерть с полным спокойствием духа, поскольку твёрдо верил в вечную жизнь; он мечтал умереть в Страстную пятницу, чтобы разделить страдания Христа, и скончался утром Великой субботы, 14 апреля. Автор подробно приводит и текст завещания, начинающегося словами «Во имя Господа, аминь», с его щедрыми распоряжениями в пользу слуг, друзей, родственников в Германии и вдов и сирот музыкантов; около шести тысяч фунтов из двадцати было отписано на благотворительные цели. Особенно трогательна история примирения со старым другом и помощником Джоном Кристофером Смитом-старшим, с которым композитор долго был в ссоре: его сын, ученик и секретарь Генделя, наотрез отказался принять наследство в обход отца, и умирающий Гендель, вняв уговорам, простил старого друга и завещал ему своё музыкальное наследие. Кириллина приводит письмо его друга Джеймса Смайта: «Он умер, как и жил — добрым христианином, преисполненным искренним ощущением долга перед Богом и людьми, и безупречно щедрым милосердием по отношению ко всему миру».
Кому адресована эта книга? Прежде всего музыкантам — исполнителям, хормейстерам, студентам и преподавателям, для которых она станет основным русскоязычным источником о жизни Генделя. Для церковных музыкантов, регентов и руководителей хоров, исполняющих «Мессию» и другие оратории, книга особенно ценна: она объясняет историю создания этих произведений, их место в религиозной жизни Англии, споры о допустимости исполнения Писания вне храма. Пастырям и богословам будут интересны страницы о верности Генделя своей протестантской общине в католическом Риме, о различиях лютеранского и англиканского благочестия, о пуританском влиянии, о споре вокруг «Мессии», а также свидетельство о вере и милосердии композитора. Книга полезна и историкам культуры: жизнь Генделя показана на фоне политической истории Англии и Европы, войн, смены династий, придворных интриг. Наконец, широкий круг читателей найдёт здесь увлекательный рассказ о человеке, который сумел добиться успеха в жёстком мире театрального предпринимательства и при этом остаться верным своему призванию.
Достоинства книги очевидны. Первое — её новизна: русскоязычная литература о Генделе до сих пор была крайне скудной, и автор впервые предлагает читателю подробную, документированную биографию. Второе — широта контекста. Кириллина подробно описывает Галле, Гамбург, Рим, Флоренцию, Венецию, Лондон, Дублин, нравы оперного мира, политику, религиозную жизнь, благотворительность, и всё это делает жизнь композитора объёмной. Третье — внимание к религиозной стороне творчества. Страницы о концепции «Мессии», о различии немецкого и английского благочестия, о споре с «Филалетом», о «Приюте для подкидышей» и о христианской кончине Генделя — одни из лучших в книге. Четвёртое — критический подход к легендам: автор разбирает и уточняет рассказы о «Музыке на воде», о романе с примадонной, о причинах «невстречи» с Бахом. Пятое — живой язык, юмор, выразительные детали. Хорошим подспорьем служат приложение со списком основных произведений и хронология.
Стоит отметить и то, как книга показывает Генделя-человека. За образом удачливого и властного предпринимателя, ворочавшего огромными суммами и не прощавшего обид капризным примадоннам, автор видит человека, который, по её словам, никогда не высказывал своих переживаний, предпочитая выражать их только в музыке, который десятилетиями работал на износ, переносил инсульты и частичный паралич, но всякий раз возвращался к труду, а ослепнув, продолжал диктовать ноты и выходить к органу. Эта стойкость, лишённая всякой позы, делает книгу не только историей музыки, но и историей характера, и для многих читателей она может стать примером мужества перед лицом болезни и старости.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга оставляет ряд вопросов. Первый касается характеристики самого «Мессии». Кириллина называет ораторию «совершенно светским произведением», имея в виду место и форму исполнения. Это справедливо с исторической точки зрения, но может ввести читателя в заблуждение. Текст «Мессии», составленный Дженненсом исключительно из Писания, — одно из самых глубоких богословских высказываний XVIII века: от пророчеств Исаии через Рождество, Страсти и Воскресение к Откровению и «Достоин Агнец». Не случайно эта оратория на протяжении трёх столетий звучит в церквах всех христианских традиций, в том числе евангельских. Было бы полезно подчеркнуть, что светский характер исполнения не делает светским содержание, и что именно это сочетание позволило «Мессии» стать проповедью Евангелия для людей, которые никогда не переступили бы порог храма.
Второй вопрос связан с полемикой вокруг оратории. Глава названа «"Мессия" и фарисеи», и уже это название выдаёт позицию автора: противники исполнения библейских текстов в театре предстают ханжами. Между тем аргументы «Филалета», приведённые в книге, заслуживают серьёзного отношения. Вопрос о том, допустимо ли превращать Писание в повод для развлечения и может ли сцена, на которой на той же неделе идут фарсы, стать местом благоговейного слушания Слова Божьего, — это не фарисейство, а законная богословская забота, знакомая и современным церквам, решающим, где проходит граница между свидетельством и развлечением. Кириллина приводит эти аргументы честно, но её оценка однозначна. Евангельский читатель, вероятно, увидит здесь более сложную картину: и Гендель, донёсший Писание до широкой публики, и его критики, защищавшие святость Слова, по-своему служили одной цели.
Третий вопрос касается религиозного облика самого Генделя. Автор показывает, что композитор вырос в лютеранской среде, служил католическим кардиналам, отказавшись при этом сменить веру, а затем, приняв британское подданство, жил в англиканском мире, и его вера проявлялась скорее в делах милосердия и в библейских ораториях, чем в исповедальных текстах. Это даёт материал для интересного размышления о том, как протестантская вера жила в человеке театра, но книга лишь намечает эту тему. Особенно жаль, что противопоставление «сакрального» Баха и «театрального» Генделя не сопровождается более глубоким анализом: библейские оратории Генделя, начиная с «Саула» и «Израиля в Египте», представляют собой не меньшее, чем кантаты Баха, свидетельство протестантской культуры Слова, только обращённое не к общине, собранной в храме, а к обществу в целом.
Четвёртое замечание связано с тем, что сама книга называет Генделя «певцом национальной славы». Автор с явной симпатией описывает, как библейские сюжеты — Саул, Самсон, Иуда Маккавей, Иисус Навин — становились в его ораториях аллегориями британских побед, а «Деттингенский Te Deum» воспевал военный успех Георга II. С исторической точки зрения это верно, и книга хорошо показывает, как церковь, корона и искусство соединялись в георгианской Англии. Но для христианского читателя здесь открывается важная тема, которую автор не затрагивает: опасность превращения Священной истории в инструмент национального самопрославления, когда Израиль Ветхого Завета отождествляется с собственным народом, а Бог — с его покровителем в войнах. Библия же напоминает, что избрание Израиля было не привилегией, а призванием к верности, и что Бог судит прежде всего Свой народ. Оратории Генделя, при всём их величии, несут на себе отпечаток этой двойственности, и разговор о ней сделал бы книгу ещё глубже.
Наконец, можно отметить отдельные неточности. Так, рассказывая об оратории «Сусанна», автор пишет, что история Сусанны из книги пророка Даниила считается апокрифом и что её не признают канонической «богословы, не принадлежащие к православной церкви». Это неточно: эта часть греческого текста Даниила входит в канон Римско-католической церкви как второканоническая, а в протестантской традиции действительно относится к апокрифам. Встречаются и мелкие расхождения: в аннотации годом установления прижизненного памятника назван 1737-й, а в тексте главы — 1738-й. Обилие сведений об оперных певцах, интригах и финансовых делах театров порой утомляет читателя, не связанного с историей оперы, а анализ некоторых произведений сводится к перечислению.
В целом «Гендель» Ларисы Кириллиной — превосходная, глубоко документированная и увлекательная биография, восполняющая серьёзный пробел в русскоязычной литературе о музыке. Для христианского читателя она особенно ценна тем, что показывает, как великий художник, всю жизнь боровшийся за успех в мире театра, создал произведения, ставшие проповедью Евангелия для миллионов людей, и как в конце жизни, слепой и больной, он встретил смерть с верой в воскресение, о котором поётся в знаменитой арии его оратории: «Я знаю, что Искупитель мой жив». Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто любит духовную музыку и хочет понять историю её величайших творений.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!