Книга Ларисы Кириллиной «Глюк», вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2018 году, принадлежит перу одного из ведущих отечественных специалистов по музыке XVIII–XIX веков, профессора Московской консерватории, автора монографии «Реформаторские оперы Глюка» (2006) и многотомного исследования о Бетховене. Это обстоятельство многое определяет в характере книги: перед нами не беллетризованная биография, а основательный научно-популярный труд, где каждое утверждение опирается на документ, а каждая легенда проверяется архивом. Кириллина открывает книгу эпиграфом из новеллы Гофмана «Кавалер Глюк» (1809), где таинственный старик, сыграв рассказчику музыку из «Армиды», появляется в парадном кафтане при шпаге и с загадочной улыбкой произносит: «Я кавалер Глюк!» Этот романтический образ — гения, пережившего собственную эпоху и бродящего призраком по Берлину, — служит автору отправной точкой. Она замечает, что «краткое, звонкое, лёгкое имя „Глюк“», созвучное немецкому слову «счастье», действительно оказалось счастливым для человека, родившегося в глухой баварской деревне, а орден Золотой шпоры, полученный от имени папы, дал ему право называть себя «рыцарем». Главная проблема, которую ставит книга, сформулирована во введении: в XX веке многим стало казаться, что творчество Глюка сохранило лишь историческую ценность, а его оперы, за исключением «Орфея», почти исчезли со сцен, особенно в России. Кириллина стремится показать, что Глюк — не музейная фигура из учебника, а живой драматург, чьё значение выходит далеко за узкие профессиональные рамки. Она подчёркивает, что Глюк не претендовал на творческую универсальность Генделя или Моцарта: инструментальных и церковных сочинений у него немного, и если бы сохранились только они, вряд ли его называли бы великим композитором. Имя Глюка прославили оперы, и именно в опере он, по словам автора, открыл новую страницу. Метод книги — последовательное хронологическое повествование, разделённое на семь частей, каждая из которых соответствует новой роли героя: странствующий подмастерье, кочующий маэстро, придворный композитор, реформатор, покоритель Парижа, революционер и, наконец, классик.
Первая часть, «Странствующий подмастерье», начинается с вопроса, который кажется простым, но на деле оказывается запутанным: где и когда родился Глюк. Сам композитор, по-видимому, твёрдо этого не знал и считал своей родиной городок Нойштадт, где на самом деле родился его отец. В XIX веке за честь называться родиной композитора боролись две баварские деревни — Вайденванг, где его крестили 4 июля 1714 года, и Эрасбах, где он, как многие считали, появился на свет 2 июля. Кириллина ссылается на исследования краеведа Вернера Робля, пришедшего к выводу, что Глюк родился 4 июля в Вайденванге, и попутно рассказывает почти детективную историю: незадолго до приезда Александра Глюка в Эрасбахе был убит его предшественник-лесник, и новому смотрителю лесных угодий разумно было поначалу жить в стороне от враждебно настроенных браконьеров. Отец, потомственный лесник и егерь, хотел, чтобы первенец унаследовал его профессию, и пытался «выбить дурь» из сына, нагружая его работой и запирая музыкальные инструменты. Тогда упрямый мальчик раздобыл варган, который можно было спрятать в кармане, выучился мастерски на нём играть, пел в церковном хоре и осваивал орган. Конфликт закончился бегством: примерно в 1729 году, на шестнадцатом году жизни, Кристоф ушёл из дома без денег, в чём был. Кириллина вписывает этот эпизод в культурный контекст — в сюжет о странствующем подмастерье, который позднее станет любимой темой немецких романтиков от Шуберта до Малера. Главы «Пражский студент» и «Из Вены в Италию» рассказывают о годах учёбы в пражском Каролинуме, о знакомстве с итальянской оперой, которую в Праге ставил импресарио Антонио Денцио, о покровительстве семейства Лобковиц и о Вене эпохи «высокого барокко» с её пышными придворными представлениями. Автор с горечью отмечает, что в современной Праге нет музея ни Глюка, ни многих других чешских и связанных с Чехией мастеров XVIII века, хотя никто из них не принадлежит к числу забытых.
Главы «Миланский дебют» и «Итальянские оперы» рассказывают о том, как в начале 1737 года Глюк вместе со своим новым покровителем отправился в Милан, только что возвращённый австрийцам после войны за польское наследство, и как там, в Реджо Дукале, началась его оперная карьера. Кириллина приводит внушительную хронику премьер 1742–1745 годов — «Деметрий» в Венеции, «Демофоонт» в Милане, «Тигран» в Креме, «Софонисба», «Гипермнестра», «Пор», «Ипполит» — и показывает, что большинство этих опер написаны на либретто Метастазио и посвящены высоким покровителям, прежде всего князю Лобковицу и губернатору Ломбардии графу Трауну. Уже здесь автор находит черты будущего реформатора: внезапные противопоставления образов покоя и бури, драматическую силу речитативов. Вместе с тем она не идеализирует итальянский период и приводит рассказ Диттерсдорфа о сохранявшемся в Италии предубеждении против «пришельцев с севера». Глава «Музы и пушки» переносит читателя в эпоху войны за австрийское наследство, начавшейся после смерти императора Карла VI в 1740 году, когда двадцатитрёхлетняя Мария Терезия оказалась в кольце врагов и о Вене как месте службы музыканту нечего было и думать.
Вторая часть, «Кочующий маэстро», открывается главой «Опера в Лондоне», где Кириллина рассказывает о лондонском оперном предприятии Генделя, о его взлётах и банкротствах и о том, что положение приглашённого композитора Глюка в Лондоне сильно отличалось от «почти царственного статуса» Генделя. Глава «Жизнь на колёсах» посвящена работе в странствующих труппах братьев Анджело и Пьетро Минготти, гастролировавших по Чехии, Австрии и Германии, — той «оперной кочевой жизни», которая закалила Глюка как практика театра. Особенно тепло написана глава «Счастливый брак». Весной 1748 года в Вене Глюк познакомился с шестнадцатилетней Марианной Пергин, дочерью богатого торговца. Кириллина опровергает легенду, которая «из книги в книгу» повторяется биографами: будто отец девушки отверг ухаживания бедного музыканта и лишь его смерть соединила влюблённых. На самом деле Йозеф Пергин умер ещё в 1738 году, когда его дочь была маленькой девочкой, а возражения в 1748 году могли исходить разве что от опекуна. Брак оказался долгим и прочным, а богатое приданое избавило Глюка от необходимости гнаться за каждым заказом. Глава «Неаполитанское „Милосердие“» рассказывает о престижном заказе 1752 года — опере «Милосердие Тита» на либретто Метастазио к именинам неаполитанского короля, — а глава «„Рыцарь Глюк“» объясняет происхождение знаменитого титула. После премьеры «Антигона» в Риме в 1756 году композитор получил папский орден Золотой шпоры, присваивавшийся по личному соизволению папы за заслуги перед Церковью и дававший человеку незнатного происхождения рыцарское достоинство. Кириллина трезво замечает, что нет никаких сведений об особом интересе восьмидесятилетнего Бенедикта XIV к музыке Глюка и что награждение, скорее всего, состоялось по ходатайству кардинала Алессандро Альбани.
Третья часть, «Придворный композитор», посвящена Вене времён Марии Терезии. Кириллина подробно описывает устройство придворной капеллы, а затем выводит на сцену одного из ключевых персонажей книги — графа Джакомо Дураццо, генуэзского дипломата, прибывшего в Вену в 1749 году и вскоре ставшего главным директором придворных театров. Именно Дураццо, при поддержке канцлера Кауница, создал ту среду, в которой стала возможной реформа. Глава «Веселье по-французски» рассказывает о французской комической опере, родившейся в ярмарочных театрах Сен-Жермен и Сен-Лоран, где изворотливые комедианты обходили полицейские запреты, выходя на сцену с плакатами, по которым пели зрители, и о том, как Глюк, сочиняя для Вены французские комические оперы, освоил новую для себя стихию живой, естественной интонации. В главе «Балетные страсти» автор делает важное наблюдение: слово «реформа» прозвучало прежде всего в спорах о балете, а не об опере, и балет «Дон Жуан», созданный Глюком вместе с хореографом Анджолини, стал одним из первых шагов к новому музыкальному театру. Глава о Раньери Кальцабиджи, авантюристе, литераторе и будущем соавторе реформаторских опер, начинается с принципиального тезиса: часто говорят о «глюковской реформе», упуская из виду, что до начала 1760-х годов Глюк ни о каких реформах не задумывался, а просто работал во всех предлагавшихся ему жанрах. Реформа стала возможной лишь благодаря редкому стечению обстоятельств — стационарному придворному театру, где можно было экспериментировать, вкусу Дураццо и встрече с поэтом, искавшим композитора для своих идей.
Четвёртая часть, «Реформатор», — смысловое сердце книги. Премьера «Орфея» состоялась в венском Бургтеатре 5 октября 1762 года, на следующий вечер после именин императора Франца I. Кириллина разбирает новую концепцию античности, лежащую в основе оперы, и её музыкальные миры, и здесь проявляется её главное профессиональное достоинство — умение объяснить неспециалисту, в чём состояла новизна. Она пишет с поразительной для монографии честностью: «Возможно, Глюк не был самым великим композитором своего времени». Хассе, Йоммелли, Траэтта стояли с ним на равной ступени, а Гайдн и Моцарт превосходили его масштабом дарования и технической оснащённостью. Но у Глюка было одно преимущество, которое отнять нельзя: «он обладал гением драматурга». Особенно хорош разбор знаменитой арии «Потерял я Эвридику». Автор сравнивает русский перевод Коломийцева, построенный на утверждениях, с итальянским оригиналом Кальцабиджи, где преобладают вопросы — как мне быть без Эвридики, куда мне идти без моей милой? — и показывает, как внешняя простота музыкального решения скрывает многоплановый образ, в котором выражены и идеальные представления об античном герое, и «чисто человеческие чувства, звучащие в этих вопросах без ответов». Глава «Извилистые пути реформы» трезво напоминает, что успех «Орфея» не был мгновенным и был тщательно подготовлен союзниками-реформаторами: по подсчётам летописца Гумпенхубера, из 288 представлений 1763 года ровно половину составляли французские комедии, а серьёзная опера оставалась в меньшинстве.
Глава «Альцеста» рассказывает о второй реформаторской опере, поставленной в 1767 году, в тяжёлый для габсбургского дома год, когда от оспы умерли жена императора Иосифа II и юная эрцгерцогиня Мария Йозефа, а вдовствующая Мария Терезия носила траур по мужу. Кириллина приводит язвительную реплику, услышанную на премьере в партере: «Девять дней без спектакля, а на десятый — De profundis!» Центральное место в главе занимает полный текст посвящения «Альцесты» великому герцогу Тосканскому Леопольду — первого изложения концепции реформы. Автор указывает, что итальянский текст посвящения ныне приписывается Кальцабиджи, но подписан он был Глюком и потому выражал его творческую позицию. Глюк обещает «возвратить музыку к её истинной цели — придавать выразительность поэзии и усиливать драматические ситуации», а в итоге приходит к выводу, что «простота, правдивость и отсутствие аффектации — единственные основы красоты во всех произведениях искусства». Глава «Виланд, Глюк и Гёте» показывает, как «Альцеста» отозвалась в немецкой литературе, а глава «Прекрасная неудача» посвящена опере «Парис и Елена» (1770), где ради благопристойности при дворе благочестивой Марии Терезии Елена была превращена из жены Менелая в его невесту, и острота интриги была принесена в жертву приличиям. Глава «Ангел в доме» рассказывает о Нанетте Хедлер, осиротевшей племяннице Глюка, которую бездетные супруги взяли в дом в 1764 году пятилетней девочкой и которая стала для них настоящей дочерью и талантливой певицей. Завершает часть глава «В Париж!», где брак эрцгерцогини Марии Антуанетты, ученицы Глюка, с французским дофином открывает композитору дорогу во Францию.
Пятая часть, «Покоритель Парижа», начинается с главы «Священные чудовища традиций», где Кириллина описывает французскую оперную систему, созданную Люлли при Людовике XIV, с её условностью, фантастическими сюжетами и обязательными балетами. Премьера «Ифигении в Авлиде» состоялась 19 апреля 1774 года в театре Пале-Рояль; автор подробно рассказывает о солистах, в частности о блистательной Софи Арну, хозяйке салона, где бывали Дидро, Д'Аламбер, Руссо и Франклин, и о том, что отношения Глюка с этой капризной звездой не сложились. Глава «Дева у алтаря» разбирает трактовку мифа об Ифигении у Еврипида, Расина и либреттиста Дю Рулле, а глава «„Потерял я Эвридику“» — французскую редакцию «Орфея». Неожиданна глава «Немецкий патриот», показывающая, что именно в период громких парижских успехов у Глюка обнаружилось подчёркнутое тяготение к германским корням, проявившееся в дружбе с поэтом Клопштоком и в замысле оперы на сюжет его драмы «Битва Германа». Глава «„Альцеста“ как „государственное действо“» рассказывает о парижской постановке 1776 года, ради которой Дю Рулле практически заново переработал либретто, создав по сути другое произведение. И здесь же, в главе «Смерть Нанетты», наступает самый трагический момент биографии: весной 1776 года, когда Глюк был в Париже, в Вене умерла его семнадцатилетняя воспитанница. Кириллина пишет, что этот удар был такой силы, что композитор не смог полностью оправиться от него до конца своих дней, и приводит его письмо Клопштоку от 10 мая 1776 года, в котором он просит друга о поэтическом утешении.
Шестая часть, «Революционер», открывается эпиграфом из письма Вольтера маркизе дю Деффан (1774): «Людовик XVI и Глюк сделают новых французов». В главе «О реформах и революциях» автор обсуждает само понятие реформы, отмечая, что слово это не входило в активный лексикон Глюка, хотя современники, например Шубарт, утверждали, будто однажды он «выбросил свою прежнюю систему на свалку» и решил «реформировать всё музыкальное искусство». Глава «Армида» рассказывает о самой «французской» опере Глюка, написанной на старое либретто Кино, некогда положенное на музыку Люлли, и о яростной полемике вокруг неё: один из критиков упрекал композитора в том, что вся партия героини — «один монотонный и утомительный крик» и что музыкант «сделал из неё Медею». Глава «Глюкисты и пиччиннисты» описывает знаменитую войну парижских партий, в которой итальянцу Никколо Пиччинни, автору «Доброй дочки» на сюжет «Памелы» Ричардсона, отводилась роль соперника Глюка. Автор показывает, что эта вражда пережила своих участников и в начале XX века подпитывалась антинемецкими чувствами после поражения 1871 года, и приводит резкие слова Дебюсси, назвавшего Глюка «зверем», который «всё испортил». Главы «„Ифигения в Тавриде“: актуализация мифа» и «Скифы и эллины» посвящены вершине реформы — опере 1779 года. Кириллина с увлечением описывает её беспрецедентное начало: вместо увертюры — вокально-симфоническая интродукция, где спокойный морской пейзаж сменяется бурей, и поверх бушующего оркестра вступают голоса Ифигении и жриц, заклинающих богов. Она пишет, что спектакль, с «варварскими» плясками скифов, поставленными Новерром, явил полное единство драмы, музыки, декораций и хореографии, и что «революция в музыке», которую Глюк обещал парижанам, совершилась. Глава «Особое мнение Гёте» сопоставляет оперу с драмой Гёте «Ифигения в Тавриде», поставленной в Веймаре в том же 1779 году, где сам поэт играл Ореста и где развязка коренным образом отличалась от оперной. Завершает часть глава о последней опере Глюка «Эхо и Нарцисс» (1779), которая потерпела провал и выдержала лишь двенадцать представлений.
Седьмая часть, «Классик», рассказывает о последних годах композитора. Глава «Со щитом и на щите» начинается с того, что уже на репетициях «Эхо и Нарцисса» у Глюка случился первый инсульт, и вернувшись в Вену, он написал парижскому драматургу Жерсену горькое признание: он решил больше не писать опер, и «моя карьера завершена». Глава «Глюк и два императора» рассказывает о реформах Иосифа II, о визите в Вену великого князя Павла Петровича в 1781 году, ради которого были поставлены оперы Глюка, и о том, что Павел посетил дом композитора и выразил ему своё восхищение; попутно автор сообщает, что в 1796 году партитура «Альцесты» была выписана для петербургской сцены за 18 рублей, но постановка не состоялась из-за смерти Екатерины II. Глава «Глюк и Моцарт» трезво анализирует отношения двух мастеров: при хороших личных отношениях Моцарт не сблизился с Глюком так, как позднее с Гайдном, отчасти потому, что старший мастер уже ничего нового не создавал, а младший надеялся, что уход из жизни старых титулованных музыкантов откроет перед ним карьерные перспективы. Вместе с тем влияние Глюка ощущается у Моцарта вплоть до «Волшебной флейты». Глава «Глюк и Сальери» — одна из самых интересных в книге. Кириллина, известная своими трудами о Сальери, рисует его преданным учеником Глюка и рассказывает историю «Данаид»: ослабевший после инсультов Глюк передал парижский заказ Сальери, руководил его работой, а дирекции Оперы дал понять, что с авторством дело «не совсем чисто», самолично снизив гонорар с двадцати до двенадцати тысяч ливров, — что, как иронически замечает автор, было совсем не похоже на Глюка, «не склонного разбрасываться деньгами». Последняя глава, «„Голос Бога вдалеке“», названа по строке из кантаты Сальери. Сальери, работая над ней, спросил у тяжело больного учителя, какому голосу поручить слова Бога, и Глюк, по его рассказу, ответил «кротко и чуть шутливо», что достоверные сведения о том, в каком ключе следует нотировать голос Бога, он сможет сообщить в ближайшее время, «когда окажусь в мире ином». Через несколько дней, 15 ноября 1787 года, Глюк скончался после очередного апоплексического удара. Автор приводит письмо вдовы, рассказ о предельно скромных похоронах в соответствии со строгими законами Иосифа II — без музыки, с расходами всего в 28 гульденов, — и надпись на надгробии: «Здесь покоится честный немец, ревностный христианин, верный супруг, Кристоф, рыцарь Глюк, великий мастер возвышенного искусства музыки». На торжественной поминальной службе в апреле 1788 года под управлением Сальери прозвучал мотет Глюка De profundis — «Из бездны воззвах», на слова покаянного 129-го (130-го) псалма, одно из немногих его церковных сочинений, которое автор характеризует как позднее и «проникнутое глубоко личными мыслями о смерти».
Кому адресована эта книга? Прежде всего любителям музыки и оперы, которые знают Глюка по «Орфею» и хотят понять, почему его имя стоит в ряду великих. Книга будет чрезвычайно полезна студентам музыкальных вузов и училищ: она даёт полную картину оперной жизни Европы XVIII века — итальянской оперы-сериа, французской комической оперы, балетной реформы Новерра и Анджолини, парижских музыкальных войн — и при этом опирается на самые современные исследования, в том числе зарубежные. Историкам культуры она интересна как портрет эпохи Просвещения, увиденной через театр: Мария Терезия и Иосиф II, Мария Антуанетта и Людовик XVI, Вольтер, Руссо, Клопшток, Гёте предстают здесь в живом взаимодействии. Для регентов, церковных музыкантов и всех, кто думает о служении музыкой в Церкви, книга важна принципиальным вопросом, который ставит реформа Глюка: должна ли музыка служить слову и смыслу или собственному блеску и виртуозности исполнителя? Наконец, книга будет полезна преподавателям гуманитарных дисциплин и проповедникам как источник ярких примеров о призвании, упорстве, верности в браке, горе и смерти. Следует, однако, предупредить, что книга требует от читателя определённого усилия: многие страницы посвящены разбору либретто, редакций опер, составу исполнителей, придворным интригам, и человеку, совсем не знакомому с музыкой XVIII века, полезно параллельно слушать то, о чём идёт речь.
Достоинства книги многочисленны. Первое из них — научная добросовестность. Кириллина опирается на собрания переписки Глюка, мемуары Маннлиха, Диттерсдорфа, Бёрни, Гёте, Карамзина и Моцарта, на современные архивные исследования, и снабжает текст подробными ссылками и обширным списком литературы. Второе достоинство — последовательная борьба с легендами. Автор опровергает историю о суровом отце невесты, умершем за десять лет до сватовства, показывает, что о реформе Глюк до 1760-х годов не помышлял, раскрывает реальные обстоятельства награждения орденом Золотой шпоры, восстанавливает историю «Данаид» и подлинный контекст последней шутки композитора. Третье — умение говорить о музыке так, что её слышишь: разборы «Орфея», «Альцесты» и «Ифигении в Тавриде» относятся к лучшим страницам отечественной популярной музыкальной литературы. Четвёртое — честность оценок: автор не скрывает, что Глюк был человеком расчётливым, любившим деньги и почести, что его дарование уступало моцартовскому, что «Парис и Елена» и «Эхо и Нарцисс» были неудачами, и именно эта честность делает портрет живым. Пятое достоинство — широта контекста: книга показывает, как реформа Глюка выросла не на пустом месте, а из балетной реформы, французской комической оперы, идей Альгаротти и Кальцабиджи, практики Траэтты, и как она отозвалась у Моцарта, Сальери, Гёте, Берлиоза. Наконец, книга написана живым, образным языком, с юмором, без которого рассказ о театре XVIII века был бы невозможен, — достаточно вспомнить сцены с комедиантами, выходящими на сцену с плакатами, или язвительные реплики из партера.
Вместе с тем у книги есть и слабые стороны. Первая из них связана с её объёмом и насыщенностью: стремление сообщить читателю всё — имена всех исполнителей первых спектаклей, генеалогии покровителей, хронику войн и династических браков — порой заслоняет самого героя, и в иных главах Глюк надолго исчезает за подробностями о Минготти, Генделе или Иосифе II. Глава о путешествии Иосифа II в Россию и его брачных планах для эрцгерцога Франца, например, интересна сама по себе, но к биографии композитора имеет лишь косвенное отношение. Вторая слабость — неравномерность внутреннего портрета. Мы много узнаём о творческих решениях Глюка, о его отношениях с певцами и либреттистами, о его гонорарах, но гораздо меньше о его внутренней жизни, о том, что он думал о Боге, о смерти, о смысле своего призвания. Отчасти это объясняется скудостью источников: Глюк не оставил ни дневников, ни подробных писем о сокровенном. Но и там, где материал есть, автор не всегда его развивает.
Это особенно заметно с точки зрения христианского читателя, и здесь лежит главный богословский вопрос, который оставляет книга. Надпись на надгробии называет Глюка «ревностным христианином», его последнее значительное сочинение — De profundis, его последняя шутка касается «голоса Бога» и «мира иного». Однако вера композитора остаётся в книге почти не раскрытой: мы так и не узнаём, как сочетались в нём католическая обрядовая среда, в которой он вырос, — крещение в храме святого Виллибальда, пение в церковном хоре, папский орден, — с духом Просвещения, в котором он жил и творил, с дружбой с вольнодумцами и восторгами Вольтера. Автор подробно рассказывает о ритуалах и придворном благочестии Марии Терезии, но религиозное измерение самой реформы почти не обсуждает. Между тем реформаторские оперы Глюка построены на сюжетах, которые сами просятся в богословское прочтение. «Орфей» — это история любви, которая спускается в царство смерти, чтобы вывести оттуда возлюбленную. «Альцеста» — история жены, добровольно отдающей жизнь за мужа, и любви, которая сильнее смерти. «Ифигения в Авлиде» — история девушки, которую приносят в жертву ради общего блага, а «Ифигения в Тавриде» — драма о прекращении человеческих жертвоприношений. Для эпохи, воспитанной на христианской культуре, эти античные мифы неизбежно звучали как отражения евангельских тем жертвы, искупления и победы над смертью, и было бы интересно узнать, осознавали ли это Глюк, Кальцабиджи и их зрители. Кириллина, как музыковед, предпочитает об этом молчать, и в этом есть своя научная осторожность, но читатель, ищущий в биографии не только факты, но и смысл, ощутит здесь недосказанность.
Евангельский читатель может извлечь из этой книги и собственные уроки. Принцип Глюка, согласно которому музыка должна служить слову и драматической правде, а не тщеславию певцов и демонстрации виртуозности, удивительно созвучен тому, что апостол Павел говорил о служении в собрании: петь «духом» и петь «умом», так, чтобы другие понимали и назидались. Борьба Глюка с излишествами, порождёнными «ложным тщеславием певцов», напоминает о постоянном искушении церковной музыки превратиться в концерт, где слушатель восхищается исполнителем, а не прославляет Бога. Его формула о простоте, правдивости и отсутствии аффектации как основах красоты могла бы стать девизом для многих, кто сегодня пишет и исполняет музыку для богослужения. Вместе с тем жизнь Глюка показывает и опасности, о которых предупреждает Писание: славу, почести и деньги, которые так легко становятся самоцелью. Композитор, так ревниво относившийся к своему имени и гонорарам, в конце жизни отдал своё последнее большое дело ученику и, говоря о «голосе Бога вдалеке», шутил о скорой встрече с иным миром. Горе, пережитое им после смерти Нанетты, и последние годы болезни, когда он уже не мог писать, — это тоже часть его истории, напоминающая, что даже величайшие таланты остаются в руке Божией и что «образ мира сего проходит».
Можно было бы упрекнуть автора и в некоторой однобокости в оценке соперников Глюка. Пиччинни, Арну, критики «Армиды» предстают в книге скорее как фон для торжества героя, хотя с исторической точки зрения их позиция — защита мелодии и певческой красоты против драматического «крика» — имела свои основания, и в XIX веке опера во многом пошла именно по пути, который защищали противники Глюка. Автор приводит их мнения, но редко даёт им полноценный голос. Наконец, для широкого читателя некоторым препятствием может стать обилие специальных терминов, итальянских и французских названий, сравнений редакций и вариантов, без которых, впрочем, серьёзная книга о Глюке вряд ли возможна.
В целом книга Ларисы Кириллиной «Глюк» — образцовая музыкальная биография, честная, глубокая, основанная на первоисточниках и написанная с любовью к герою, но без идолопоклонства. Она восстанавливает в правах композитора, которого привыкли считать музейной фигурой, и показывает его живым человеком: упрямым мальчиком с варганом в кармане, кочующим маэстро, ловким придворным, вдохновенным реформатором, безутешным приёмным отцом и, наконец, больным стариком, шутящим о голосе Бога. Для христианского читателя ценность книги не в том, что она даёт ответы на богословские вопросы, — она почти не касается их, — а в том, что она ставит вопрос о природе служения искусством: о простоте и правде против тщеславия и аффектации, о даре, данном человеку, и об ответственности за этот дар. Книга заслуживает внимания всех, кто любит музыку и хочет понять, как одна человеческая жизнь, прожитая в верности призванию, может изменить целое искусство.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!