Клоуни - 1 послание Петра

Книга Эдмунда П. Клоуни «Первое послание Петра. Путь креста», впервые изданная на английском языке в 1988 году в серии The Bible Speaks Today и вышедшая по-русски в издательстве «Мирт» в 2001 году, принадлежит к тому типу евангельской экзегетической литературы, который сознательно располагается между техническим комментарием и сборником проповедей. Редакционная программа серии формулируется как стремление точно разъяснить библейский текст, связать его с современной жизнью и сохранить живость изложения; Клоуни принимает эту установку настолько серьезно, что предупреждает читателя: «Эта книга написана в надежде, что ее будут читать, а не обращаться к ней как к справочной литературе». Поэтому перед нами не справочник по отдельным греческим словам, хотя филологические наблюдения здесь многочисленны, и не свободная гомилетическая медитация, хотя почти каждая страница устремлена к пастырскому применению, а целостное богословское прочтение послания как слова к Церкви, живущей между крестом и славой. Исторический горизонт самой книги определяется поздним двадцатым веком, когда западное евангельское богословие вновь настойчиво отстаивало авторитет Писания, христоцентрическое единство двух Заветов и необходимость общественного свидетельства Церкви, а политический фон холодной войны, гонений в коммунистических странах, секуляризации Запада и нравственного кризиса давал автору множество современных аналогий. Однако главный вызов, на который отвечает Клоуни, шире своего времени: как христианам сохранить святость, надежду и миссионерскую открытость в обществе, которое воспринимает их как чужих, подозрительных и достойных страдания.

Во введении Клоуни определяет Первое послание Петра как пастырское послание, призванное укрепить малоазийские церкви накануне более тяжелых испытаний. Он принимает традиционное авторство апостола Петра, датирует письмо приблизительно 63 годом и считает «Вавилон» символическим обозначением Рима. Возражения против подлинности — хороший греческий язык, предполагаемая поздняя дата гонений, близость к Павлу и отсутствие большого числа прямых воспоминаний об Иисусе — он разбирает последовательно, хотя явно апологетически. Его положительный аргумент строится не только на раннем церковном свидетельстве, но и на «петринском» характере богословия: роли страдающего Слуги, теме смирения после личного падения апостола, пастырском поручении и живой памяти о воскресении. Силуан мог быть посланцем, редактором или помощником, но апостольская мысль, по Клоуни, принадлежит Петру. Метод автора соединяет пять пластов, названных им самим: опыт Петра как ученика, ветхозаветное пророчество, общее апостольское исповедание, эллинистический мир адресатов и современную жизнь. Практически это означает каноническую, искупительно-историческую и христоцентрическую экзегезу: отдельный стих понимается через историю завета, образы исхода, Синая, храма, жертвы, изгнания и возвращения, а затем связывается со смертью, воскресением, вознесением и будущим явлением Христа. Главная богословская ось книги выражена формулой «страдания ныне — слава впоследствии», но Клоуни не превращает ее в безличный закон религиозной компенсации: последовательность имеет смысл только потому, что сначала она осуществилась в самом Христе.

В литературном отношении комментарий строится как движение от дарованной Богом идентичности к соответствующему ей образу жизни. Клоуни снова и снова возвращает читателя от повелений к благодатному основанию: избранные могут быть святыми, потому что Отец призвал их; странники могут надеяться, потому что Христос воскрес; живые камни могут служить, потому что уже положен краеугольный Камень; страдающие могут благословлять врагов, потому что Праведник пострадал за неправедных. Такое кольцевое возвращение к Евангелию придает книге внутреннее единство и предохраняет последовательное толкование от дробления на изолированные миниатюры. Автор охотно читает послание через биографию Петра: за словами о смирении он слышит память о самоуверенности ученика, за призывом пасти стадо — отзвук беседы у Тивериадского моря, за радостью воскресения — преодоление отчаяния после Голгофы. Не всякая такая связь может быть строго доказана историко-критически, но как богословско-литературный прием она делает апостольский голос личным и пастырски убедительным. В результате центральная проблема книги формулируется глубже, чем вопрос о выживании во время гонений. Речь идет о том, как общине, лишенной общественного престижа и права определять правила мира, жить без трех одинаково разрушительных реакций — без ассимиляции, которая стирает святость, без изоляции, которая прекращает свидетельство, и без ответной агрессии, которая отрицает путь распятого Господа. Ответ Клоуни заключается в формировании христианского воображения: верующие должны научиться видеть себя не жертвами случайной истории, а избранным народом, храмом, священством и братством, чье настоящее уже освещено будущим Христовым явлением.

Первая глава комментария, посвященная 1 Пет. 1:1–2, уже содержит почти всю догматическую архитектуру труда. Апостольское приветствие становится благословением, в котором благодать и мир исходят не из доброжелательности автора, а из действенного Божьего присутствия. Клоуни связывает мир не с отсутствием конфликта, а с крестом: Петр, некогда пытавшийся защитить Мессию мечом в Гефсимании, теперь провозглашает шалом, установленный смертью и воскресением Господа. Одновременно раскрывается природа апостольства: Петр не является монархическим основанием Церкви, отделенным от других апостолов, но и не растворяется в безличном исповедании; Христос строит Церковь на апостольском свидетельстве, а потому современная Церковь остается апостольской не через бесконечное воспроизведение уникального апостольского чина, а через верность их учению. Особое внимание уделено тринитарной структуре спасения: Отец избирает, Дух освящает, кровь Сына очищает и вводит в новый завет. Язычники Малой Азии называются истинным народом Божьим не вследствие этнического присоединения к Израилю, а по предвечному избранию во Христе. Отсюда возникает образ «пришельцев рассеяния»: они не беглецы от мира и не мистические одиночки, но единый народ, живущий среди народов, подчиняющийся земному порядку и в то же время принадлежащий небесному отечеству. Странничество у Клоуни становится одновременно экклезиологией, этикой и миссией: Церковь отличается от окружающей культуры, но остается в ней ради свидетельства.

Во второй главе, толкующей 1:3–12, тема живой надежды раскрывается через воскресение. Автор противопоставляет христианскую надежду психологическому оптимизму: она не возникает из способности человека воображать лучшее будущее, а укореняется в совершенном Божьем действии. Воскресение Христа не только подтверждает возможность спасения, но объективно вводит верующих в новую эпоху и рождает их к новой жизни. Клоуни с особой выразительностью сводит временные измерения Евангелия в формулу: «Христос воскрес! Христос жив! Христос грядет!» Наследие христиан нетленно, чисто и неувядаемо, хранится Богом, тогда как сами верующие сохраняются Божьей силой через веру. Испытание не отменяет надежду, а очищает ее, как огонь очищает золото; радость возможна не потому, что страдание объявлено добром само по себе, а потому, что невидимый Христос уже любим и окончательное спасение готово открыться. Завершается глава развернутой христологией пророчества: Дух, говоривший через ветхозаветных пророков, есть Дух Христов; пророки предвозвещали страдания Мессии и последующую славу, не исчерпывая смысл собственных слов, а апостолы провозгласили их исполнение. Тем самым Клоуни защищает единство Писания от маркионитского разрыва и показывает, что ветхозаветная история не служит случайным собранием религиозных аналогий, но направлена к Христу как к своему центру. Даже ангелы, по образу Петра, склоняются над тайной спасения, тогда как преследуемая община уже введена в нее верой.

Третья глава охватывает 1:13–2:3 и переводит славословие в нравственное повеление. Здесь звучит одна из наиболее характерных фраз Клоуни: «Законы христианской жизни всегда начинаются со слова “посему”». Сначала Бог возрождает, искупает и дает наследие, и только затем призывает к трезвости, надежде и святости; этика без Евангелия становится либо бессильным морализмом, либо самоуверенным самоспасением. «Препоясать чресла ума» означает мобилизовать сознание для бодрствующего ожидания Христа, отказаться от опьянения похотями, идеологиями и утопиями. Святость выводится из отцовства и суда Бога: христиане называют Его Отцом, но именно поэтому проводят время странствования в благоговейном страхе. Их искупление оплачено не серебром и золотом, а драгоценной кровью Агнца, предузнанного прежде создания мира. Из искупления рождается братолюбие, а из нового рождения живым и пребывающим словом — жажда «чистого словесного молока». Клоуни особенно удачно показывает, что Слово нельзя отделить от Господа Слова: обращение к Писанию есть обращение к Богу, но и притязание на близость к живому Богу без покорности Писанию оказывается ложным. Духовный рост поэтому не автономное развитие религиозной личности, а действие Бога, питающего возрожденных Евангелием до окончательного спасения.

Четвертая глава, посвященная 2:4–10, представляет наиболее насыщенную экклезиологическую часть книги. Христос есть живой камень, отвергнутый строителями, но избранный и драгоценный у Бога; воскресение стало Божьим утверждением краеугольного камня. Соединенные с Ним верующие сами становятся живыми камнями, образуя не множество частных храмов, а один духовный дом. Клоуни последовательно проводит линию от скалы в пустыне, Сиона и Соломонова храма к воплощенному Христу и Его Церкви, где присутствие Бога определяется не географией святилища, а единством со Сыном в Духе. Церковь одновременно храм, святое и царственное священство, избранный род и народ Божьего удела. Важный вывод автора состоит в том, что священническое достоинство принадлежит всему народу, а не выделенной сакральной касте; служители имеют особое поручение, но не монополию на доступ к Богу и духовную жертву. Эти жертвы включают хвалу, посвящение жизни, милосердие и миссионерское возвещение Божьих совершенств. «Нет ничего выше прославления Бога», — пишет Клоуни, но тут же показывает, что истинное славословие неизбежно становится свидетельством миру. Церковь призвана из тьмы в свет не ради религиозного самодовольства, а чтобы другие народы услышали о спасительных делах Господа. Сильная сторона этого раздела — соединение богослужения и миссии: проповедь язычникам вырастает из хвалы, а хвала сохраняет публичное, свидетельствующее измерение.

Пятая, самая объемная глава раскрывает 2:11–3:7 как этику нового народа Божьего в политическом, экономическом и семейном порядке. Исходная формула — «свобода в рабстве»: христиане свободны от власти греха и человеческого страха именно потому, что принадлежат Богу. Они воздерживаются от похотей, но не уходят из общества; их добрая жизнь должна либо привести к обращению наблюдающих, либо по крайней мере лишить клевету убедительности. Подчинение властям совершается «для Господа», а потому не является обожествлением государства. Клоуни подчеркивает тщательно расставленные Петром акценты: всех почитать, братство любить, Бога бояться, царя чтить. Только Бог является объектом страха; царю полагается ограниченная честь. Такой порядок позволяет автору говорить о достоинстве христианской покорности, не превращая ее в раболепство. Вместе с тем он больше занят внутренней свободой верующего и силой его свидетельства, чем разработкой пределов гражданского неповиновения. Рассуждение о домашних рабах строится вокруг несправедливого страдания: слуга, терпящий ради совести перед Богом, следует по стопам Христа. Клоуни ясно различает искупительную уникальность крестной смерти и ее нравственный пример: Христос не просто образец терпения, Он Сам понес грехи на древо, исцелил и возвратил заблудших овец Пастырю; только поэтому Его след становится путем учеников.

В продолжении той же главы наставления женам и мужьям истолкованы миссионерски и христологически. Верующая жена неверующего мужа не должна покоряться его идолопоклонству, но может «без слова» приобрести его чистой и богобоязненной жизнью; ее украшение — сокровенный человек сердца, кротость и упование на Бога. Клоуни старается оградить текст от представления о женской неполноценности: жена является сонаследницей благодатной жизни, живым камнем в том же храме и участницей того же священства. Муж обязан жить с нею разумно, оказывать честь и помнить, что пренебрежение к ней делает его молитвы бессильными. Брак становится домашним пространством общего священнического служения, хотя автор сохраняет асимметричную модель порядка и не подвергает ее радикальному пересмотру. Концептуальным центром всего раздела остается Христос: Его добровольное уничижение позволяет христианину служить, не теряя достоинства, а Его заместительная жертва не дает превратить этику терпения в культ пассивного страдания. В лучшей своей формулировке Клоуни пишет: «Вера в Господа дает нам достоинство в покорности и смирение в господстве»; эта мысль соединяет его социальную и церковную этику, поскольку власть должна осуществляться как служение, а подчинение — как свободный акт верности Богу.

Шестая глава, толкующая 3:8–22, переходит от отдельных социальных ролей к общему призванию страдающей общины. Единомыслие, сочувствие, братолюбие, сострадание и смирение Клоуни рассматривает не как разрозненный перечень добродетелей, а как проявления любви Христа. Благословлять гонителей означает жить из будущего наследия Божьего благословения. Цитирование Псалма 33 показывает, что добрая жизнь не гарантирует отсутствия страданий, но находится под взглядом Бога, Который слышит молитву праведных. Апологетика 3:15 поэтому не сводится к интеллектуальной технике: готовность дать ответ предполагает освящение Христа как Господа в сердце, чистую совесть, кротость и благоговение. Клоуни справедливо подчеркивает, что убедительность христианского довода зависит от нравственной правдивости свидетеля. Далее он вновь обращается к кресту: Праведник однажды пострадал за неправедных, чтобы привести их к Богу; смерть была окончательной жертвой, воскресение — началом торжества, вознесение — явлением власти над ангелами, начальствами и силами. Смысл страдания верующего определяется этой завершенной победой: оно не дополняет искупление, а свидетельствует о нем.

Особенно ценен подробный разбор одного из самых трудных новозаветных мест — проповеди «духам в темнице». Клоуни излагает три основные линии толкования: сошествие Христа к умершим, проповедь через Ноя допотопному поколению и провозглашение победы падшим ангелам. Он признает привлекательность третьего варианта в свете енохической литературы, но предпочитает августиновское объяснение: Дух Христов проповедовал через Ноя людям, которые теперь являются духами в темнице. Такое чтение исключает идею второй возможности покаяния после смерти и связывает текст с темой Божьего долготерпения перед судом. Даже если решение не снимает всех грамматических трудностей, метод автора заслуживает уважения: он не скрывает неопределенность и не строит догмат на темном месте. Рассказ о Ное затем становится типологическим введением к крещению. Клоуни отвергает магическое понимание внешнего омовения и связывает спасительное значение крещения с воскресением Христа, доброй совестью и обещанием верности Богу. Вода одновременно обозначает суд и спасение: как Ной прошел через потоп, так верующий проходит через воды смерти в воскресшую жизнь. Здесь отчетливо видна реформатская сакраментальная осторожность автора: таинство реально указывает на единство со Христом, но действенность принадлежит не воде как таковой, а воскресшему Господу.

Седьмая глава рассматривает 4:1–11 как «дар жизни в домостроительстве благодати». Вооружиться мыслью Христа значит признать, что единство с Его смертью положило конец господству греха и открыло оставшееся земное время для воли Божьей. Разрыв с прежними пьянствами, распутством и идолослужением вызывает удивление и злословие бывших друзей, но суд принадлежит Христу. Сложное упоминание о благовестии мертвым Клоуни объясняет не посмертной проповедью, а тем, что Евангелие было возвещено ныне умершим христианам при их жизни: хотя люди осудили их и они телесно умерли, в Боге они живут силой воскресения. Затем эсхатологическая фраза «близок всему конец» не ведет к лихорадочному вычислению дат, а к трезвости и молитве. Домостроительство благодати осуществляется через усердную любовь, покрывающую множество грехов, через гостеприимство без ропота и через разнообразные духовные дары. Клоуни удачно отказывается превращать дары в средство религиозного самовыражения: дар обнаруживается в служении и принадлежит не владельцу, а Домовладыке. Говорящий должен говорить как слова Божьи, служащий — служить силой Божьей, чтобы во всем прославлялся Христос. Церковная община предстает домом, где благодать циркулирует не как частная собственность, а как доверенное каждому благо ради других.

Восьмая глава, посвященная 4:12–19, возвращает тему огненного испытания в более концентрированной форме. Страдание за имя Христово не следует считать странным нарушением нормального христианского пути: оно приобщает к страданиям Христа, подтверждает принадлежность Ему и предвосхищает радость при явлении славы. Дух славы уже почивает на оскорбляемых, поэтому будущая слава не только обещана, но началась в присутствии Святого Духа. Клоуни различает страдание за Христа и наказание за преступление; мученичество нельзя искать провокацией, а тем более оправдывать им собственное зло. Образ суда, начинающегося с дома Божьего, он читает через Малахию: огонь очищает храм, но уничтожает нечестивых. Испытание Церкви является не доказательством Божьего отсутствия, а суровой формой Его очищающего присутствия. Поэтому заключительный призыв предать души верному Создателю соединяет Божью суверенность и продолжающееся делание добра. Пастырская сила этой главы состоит в отказе от двух крайностей — от обещания безболезненной веры и от романтизации страдания. Крестный путь тяжел, но он находится внутри верности Творца и ведет к славе.

Девятая глава, толкующая 5:1–11, показывает, какой должна быть Церковь внутри, когда на нее давит враждебный мир. Петр обращается к пресвитерам как сопресвитер, свидетель страданий и участник будущей славы. Клоуни объединяет функции пресвитера, епископа и пастыря, не выстраивая позднейшей иерархии: церковная власть реальна, но ее сущность — бдительная забота, питание словом, охрана от лжеучения и личный пример. Стадо принадлежит Богу, поэтому пастырь не может господствовать над совестью, подменять Писание собственными решениями или превращать служение в источник корысти. Его образец — Пастырь добрый, а надежда — явление Пастыреначальника и неувядающий венец славы. Далее принцип смиренной покорности распространяется на всю общину. Облечься смирением значит принять зависимость от благодати и положиться под крепкую руку Бога; возложение забот на Него не является психологической техникой, а исповеданием, что Он действительно печется о Своем народе. Однако доверие не отменяет бодрствования: дьявол ходит как рыкающий лев. Ему противостоят не мистической бравадой, а твердой верой, трезвостью и сознанием всемирного братства страдающих христиан. Последнее обещание — Бог всякой благодати Сам совершит, утвердит, укрепит и сделает непоколебимыми — превращает всю этику послания в результат Божьего действия, а не героизма человека.

Десятая глава истолковывает 5:12–14 как богословское завершение, а не формальную приписку. Силуан представлен верным братом, вероятным посланцем и, возможно, участником литературного оформления письма; цель послания сформулирована как утешение и свидетельство об истинной благодати Божьей. Читатели должны стоять не на абстрактной системе правил и не на собственной стойкости, а на совершенном Богом во Христе. Поэтому итоговая мысль Клоуни особенно точна: «Они стоят… на основании благодати Божьей». Римская церковь, названная «соизбранной в Вавилоне», разделяет положение малоазийских церквей как народа в изгнании; Марк связывает письмо с живым кругом апостольского свидетельства; лобзание любви выражает семейную природу Церкви; мир во Христе завершает письмо тем же благословением, с которого оно началось. Три дополнения расширяют отдельные дискуссии: первое защищает преимущественно богословское, а не социально-юридическое понимание «странников»; второе связывает живой камень с ветхозаветной скалой и живой водой; третье рассматривает обязанности пресвитера, подтверждая коллегиальный и пастырский характер новозаветного руководства. Эти экскурсы показывают, что книга способна углубляться в специальные вопросы, не разрушая основного движения комментария.

Композиция книги в целом точно воспроизводит пастырскую логику послания. Сначала читателю сообщается, кем он сделан по благодати, затем — на что он надеется, после чего раскрывается святость личной и общинной жизни, свидетельство перед внешним миром, участие в страданиях Христа и порядок внутри Церкви. Клоуни тем самым показывает, что догматика Петра не сосредоточена в нескольких «теоретических» стихах, тогда как остальное будто бы относится к практической морали. Тринитарное избрание, новое рождение, искупительная кровь, воскресение, храмовая экклезиология, крещение, вознесение и эсхатологическая слава пронизывают наставления о государстве, труде, браке, гостеприимстве и пастырстве. Обратное также верно: богословские утверждения проверяются тем, какой народ они создают. Если избрание не ведет к святости, свобода — к служению, надежда — к терпению, а священство — к хвале и миссии, они поняты неверно. Это взаимопроникновение вероучения и ученичества составляет, пожалуй, главный педагогический результат труда.

Наибольшую пользу труд принесет пасторам, проповедникам и руководителям малых групп, поскольку Клоуни постоянно показывает, как богословская истина превращается в форму церковной жизни, не растворяясь в утилитарных советах. Студентам богословия книга даст образец канонического чтения, в котором лексика, исторический фон, Ветхий Завет и догматика работают совместно. Мирянам, особенно переживающим отчуждение, общественное давление или личное страдание, она предложит не дешевое утешение, а укорененную в воскресении надежду. Руководителям церквей особенно полезны страницы о пресвитерском служении, корысти, злоупотреблении властью и пастырстве под сенью креста. Христианам, размышляющим об отношениях с государством, семьей и неверующим окружением, книга дает сильную модель свидетельствующей святости. Для специалистов же она ценна прежде всего как богословско-пастырский синтез, но не заменяет технического критического комментария: вопросы текстологии, риторической композиции, социальной истории Малой Азии и спектра современных интерпретаций представлены избирательно и подчинены исповедальной задаче.

К сильнейшим сторонам книги относится прежде всего ее христоцентризм. Клоуни не прикрепляет Христа к отдельным стихам как благочестивое приложение, а показывает, что вся логика послания исходит из Его страданий, воскресения, вознесения и грядущего явления. Благодаря этому надежда не становится темпераментом, святость — морализмом, подчинение — раболепством, страдание — бессмысленным фатализмом, а церковная власть — административной техникой. Вторая сила — способность соединять догматику и пастырство. Избрание приводит не к отвлеченной полемике, а к уверенности изгнанников; заместительное искупление — к смерти для греха и любви к врагам; воскресение — к радости и мужеству; экклезиология храма — к совместной хвале, служению и миссии; эсхатология — к трезвой молитве. Третья сила — богатое использование Ветхого Завета. Клоуни видит за языком Петра исход, Синай, заветную кровь, диаспору, краеугольный камень, храм, царственное священство, Ноя, Малахию и пастырские пророчества, благодаря чему послание предстает зрелым итогом библейской истории, а не случайным набором нравственных наставлений. Четвертая сила — пастырская честность в отношении трудных мест и страдания: автор допускает границы уверенности, не обещает избавления от боли и одновременно не позволяет боли получить последнее слово. Наконец, стиль книги сочетает серьезность и доступность: современные примеры иногда стареют, но сама способность Клоуни переводить экзегезу в образ, запоминающуюся формулу и вопрос совести делает труд пригодным для медленного чтения и преподавания.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать жанр и конфессиональную перспективу автора. Защита петринского авторства часто звучит убедительно на уровне внутренней согласованности, но аргументы о «впечатлениях очевидца» или психологическом соответствии Петру не обладают той доказательной силой, которую им иногда придает Клоуни; альтернативные модели авторства и более поздней датировки представлены главным образом для опровержения. Его реформатская система также заметно направляет выводы. Учение об избрании, заместительном искуплении, завершенности апостольского служения, всеобщем священстве и крещении прочитано последовательно и богословски плодотворно, но полемика против римско-католического понимания мессы временами прерывает ход толкования и подает сложную сакраментальную традицию слишком односторонне. Аналогично утверждение Церкви как «истинного Израиля» хорошо отражает язык 1 Пет. 2, однако требует более осторожного разговора о непреходящем значении Израиля и опасности грубого заместительного богословия; в книге эта проблема почти не развернута.

Наиболее серьезные вопросы возникают в социальной этике. Клоуни настойчиво говорит, что покорность свободна, ограничена господством Бога и не оправдывает тиранию, однако разделы о государстве, рабах и браке могли бы яснее обозначить нравственные пределы подчинения, право сопротивляться преступному приказу, обязанность защищать жертву и несовместимость насилия с пастырским применением текста. В толковании рабства основное внимание уделено духовной свободе и свидетельству терпящего слуги; этого недостаточно для полного богословского осуждения самой системы порабощения и анализа того, как евангельские принципы подрывают ее основания. В рассуждении о женах автор защищает равное наследие благодати и возлагает на мужей серьезную ответственность, но не до конца рассматривает ситуации домашнего насилия, принуждения и опасность того, что призыв к кротости будет обращен против пострадавшей. Современный пастырь должен дополнять Клоуни недвусмысленным требованием безопасности, правды и церковной дисциплины по отношению к насильнику.

Наконец, культурная критика автора нередко носит печать 1980-х годов. Ссылки на коммунизм, «Новую эру», телевизионных проповедников, западную сексуальную культуру, Восток и Запад помогают увидеть конкретность применения, но некоторые обобщения слишком широки, риторически резки и порой подменяют анализ культуры ее моральным осуждением. Современные читатели заметят также сравнительно слабое внимание к социальным причинам страдания, экономическому неравенству, расовым и колониальным травмам, хотя сам текст Первого послания Петра все чаще рассматривается именно в связи с маргинальностью и общественной уязвимостью. В сложном месте 3:19 Клоуни честно излагает варианты, но его предпочтение проповеди Христа через Ноя остается вероятностным, а не окончательным; здесь следовало бы еще сильнее отделить центральную истину о победе Христа от спорной реконструкции деталей. Все эти ограничения не разрушают книгу, а точнее определяют ее природу: это сильное реформатское богословское истолкование, а не нейтральная энциклопедия всех возможных подходов.

В целом труд Клоуни достигает своей главной цели: он показывает Первое послание Петра как Евангелие для общины, которая не владеет миром, но наследует его во Христе; не избегает страдания, но не принадлежит ему; подчиняется людям, но боится только Бога; живет рассеянно, но составляет один храм; ожидает будущей славы, уже имея Духа славы. Центральный образ «пути креста» не сужает христианство до терпения лишений, а раскрывает всю форму ученичества: Христос пострадал, чтобы привести нас к Богу, воскрес, чтобы родить нас к живой надежде, и явится, чтобы завершить начатое спасение. Поэтому книга остается особенно ценной там, где Церковь искушается либо раствориться в культуре, либо уйти из нее, либо ответить на враждебность ее же оружием. Клоуни предлагает более трудный и более евангельский путь — святость без изоляции, смирение без унижения, мужество без насилия, страдание без отчаяния и надежду без иллюзий.