Книга Игоря Князького об императоре Адриане продолжает многолетнюю работу автора над биографиями римских правителей, и её герой — едва ли не самая противоречивая фигура среди «хороших императоров» II века. Эпоха Адриана, по словам автора, принадлежит тому столетию, когда выходцы из провинциальных колонистских семей, обладавшие, по выражению Рональда Сайма, необычайной пробивной силой, достигнут высшей власти и обеспечат Римской империи самый блистательный, самый успешный, самый просвещённый век в её полутысячелетней истории. Для христианского читателя эта эпоха особенно важна: именно в правление Адриана христианство, приближавшееся к концу первого столетия своего существования, впервые решилось открыто заговорить с высшей властью Империи, и именно тогда же была окончательно разрушена Иудея, а на месте Иерусалима возникла языческая Элия Капитолина. Главный вопрос, который ставит перед собой автор, — как в одном человеке уживались просвещённый эллинофил, заботливый правитель, путешествующий по провинциям ради блага подданных, и деспот, способный на превентивные казни, оскорбительные для чужой веры жесты и войну на уничтожение. Князький не делает из Адриана ни святого, ни злодея: в финальной главе он называет его человеком, скроенным из удивительных, казалось бы, просто несовместимых противоречий. Метод автора — последовательное повествование, опирающееся прежде всего на античные источники: жизнеописание Элия Спартиана из «Истории Августов», «Римскую историю» Диона Кассия, Аврелия Виктора, а также на Евсевия Памфила и других христианских авторов. Источники обильно цитируются, сопоставляются и нередко оспариваются, а повествование постоянно уходит в обширные экскурсы — о римской школе, о провинциях, о мистериях, о религии Египта, — которые делают книгу своеобразной энциклопедией Римской империи II века.
Первая глава, «Детство. Ludus. Shola», открывается рождением Публия Элия Адриана 24 января 76 года в Риме, в семье сенатора Элия Адриана Афра и Домиции Паулины. Автор рассказывает о происхождении рода из испанской Италики, основанной Сципионом в 206 году до Р. Х., о предках, переселившихся туда из пиценской Адрии, и о родстве с семьёй Ульпиев: двоюродным братом отца был будущий император Траян. Немало места занимает рассказ о римской системе образования, где Князький с явным восхищением подчёркивает, что неграмотных в Риме практически не было, хотя государство не вмешивалось в дело просвещения, и описывает ступени обучения — начальную школу (ludus), школу грамматика, где наравне с латынью изучался греческий, и школу ритора. После ранней смерти отца в 85 году опекунами мальчика стали Траян и всадник Ацилий Аттиан, и юный Адриан, рано увлёкшийся греческой культурой и получивший за это прозвище «гречонок», отправился на год в Испанию.
Вторая и третья главы, «Годы возмужания» и «Шаги карьеры: всё выше и выше», рассказывают о начале службы под покровительством Траяна: шестнадцатилетний Публий возвращается в Рим, проходит первые гражданские должности, служит военным трибуном в Паннонии и Нижней Мёзии. Князький подробно описывает обстановку последних лет Домициана, его гибель от рук придворной челяди и приход к власти Нервы, который усыновил Траяна. Ярко передан эпизод, когда Адриан, торопясь сообщить Траяну о смерти Нервы, сумел, несмотря на интриги своего зятя Сервиана, первым прибыть в его ставку и тем вернуть себе расположение «дядюшки». Четвёртая глава, «В свите Траяна», рассказывает о браке Адриана с внучатой племянницей императора Вибией Сабиной, заключённом при покровительстве императрицы Помпеи Плотины, о квестуре 101 года, когда сенаторы посмеялись над его провинциальным выговором, после чего, по словам Спартиана, он принялся за изучение латинского языка и достиг высшего совершенства, и об участии в Дакийских войнах. Автор не скрывает и тёмных сторон: Адриан в юности кутил, влезал в долги, был неумерен в любовных похождениях. Рассказ о разгроме Дакии сопровождается выразительными подробностями о гигантской добыче, полумиллионе пленников, обращённых в рабство, и об истреблении даков, о котором Князький пишет без всякой романтизации.
Пятая глава, «От претора до преемника», рассказывает о дальнейшей карьере Адриана — претуре, наместничестве в Паннонии, консульстве — и о Парфянском походе Траяна, завершившемся провалом. Главное событие главы — смерть Траяна в августе 117 года и усыновление Адриана, обстоятельства которого остались тёмными: Дион Кассий и Спартиан сообщают, что смерть императора несколько дней скрывали, письма сенату подписывала Плотина, а вместо умирающего, по одной из версий, «слабым голосом говорило подставное лицо». Князький разбирает эти свидетельства и приходит к выводу, что Империю в критических обстоятельствах вручила Адриану интрига, руководимая Плотиной и Матидией, но выбор этот, как он соглашается с Эрнестом Ренаном, оказался очень хорошим.
Шестая глава, «Симфония сената и престола», посвящена первым шагам нового правления. Адриан получил тяжёлое наследство: мятежи иудеев в Египте, Киренаике и на Кипре, волнения в Британии, нападения сарматов и мавров, бесславный уход легионов из Месопотамии и Армении. Он сознательно отказался от завоеваний Траяна, вернул границу на Евфрат и даже возвратил парфянскому царю захваченную в плен его сестру. От звания «Отец отечества» и триумфа он отказался, и в триумфальной колеснице провезли изображение Траяна. Но начало правления было омрачено казнью четырёх консуляров — Авидия Нигрина, Публиция Цельса, Корнелия Пальмы и Лузия Квиета, ближайших соратников Траяна. Князький подробно анализирует версии античных историков о «заговоре» и приходит к выводу, что никакого заговора не было, а была превентивная расправа над потенциально опасными людьми, в неведении Адриана о которой стоит усомниться: он был единственным, кому она была выгодна. Затем следует рассказ о реформах — правильно организованной почте, сенатских почестях, отстранении бывшего опекуна Аттиана, назначении четырёх консуляров судьями Италии в обход сената. Итог главы Князький формулирует как переход к новой системе власти: Империя стала превращаться в бюрократическую монархию со всевластным императором во главе, и этот процесс, завершившийся лишь при Диоклетиане, начал именно Адриан.
Седьмая глава, «Пешком по Империи», рассказывает о знаменитых путешествиях императора. В 121 году монетный двор отчеканил медаль с надписью «Золотой век», и Адриан отправился в Галлию, на Рейн, затем в Британию, где в 122 году началось строительство знаменитого вала, а оттуда — в Испанию и Мавританию и далее на Восток. Автор описывает, как император пешком обходил провинции, делил с солдатами их пищу и тяготы, проводил учения, восстанавливал города и укреплял дисциплину армии. В Вифинии, в Клавдиополе, произошла одна из самых знаменательных встреч в жизни Адриана — знакомство с юношей Антиноем. Восьмая глава, «Посвящённый в таинства», рассказывает о пребывании императора на Балканах и в Греции, об основании Адрианополя, о новых городах в Дакии, о щедротах Афинам и о посвящении Адриана в Элевсинские мистерии. Князький с восхищением пишет о том, как мисты почти два тысячелетия хранили тайну мистерий, и с явным недоверием относится к сведениям о них христианских авторов — от Климента Александрийского до Михаила Пселла, которых он упрекает в том, что они приписывали мистериям нелепости и противоречили друг другу. Глава завершается выводом, что глубокая религиозность и даже суеверие Адриана служили делу укрепления традиционно-языческой основы Империи.
Отдельного внимания заслуживает то, как Князький рисует характер своего героя, опираясь на Спартиана. Адриан легко произносил речи и писал стихи, был сведущ во всех искусствах и при этом насмехался над специалистами, считая себя учёнее их, соревновался с философами, выпуская собственные книги, — и вместе с тем осыпал тех же специалистов почестями и богатством. Он говорил, что ему тяжело видеть кого-либо печальным, хотя сам нередко становился причиной чужой печали. Из этих наблюдений автор выводит главную черту Адриана: такой человек по природе своей не гонитель инакомыслящих, хотя может их не любить и даже презирать. Именно в этом сочетании интеллектуальной открытости, высокомерия и благодушия Князький видит ключ к отношению императора к христианам, о котором пойдёт речь в следующей главе. Портрет получается убедительным, хотя и несколько смягчённым: те же черты — нетерпимость к чужому превосходству и склонность к внезапному гневу — стоили жизни Аполлодору и, возможно, другим.
Девятая глава, «Адриан и христианство. Толерантный император», — самая важная для христианского читателя. Князький начинает с краткой истории отношений Рима и христианства от Тиберия до Траяна и останавливается на знаменитой переписке Плиния Младшего и Траяна. Рескрипт Траяна — «выискивать их незачем: если на них поступит донос и они будут изобличены, их следует наказать» — автор толкует жёстко: в сочетании с практикой Плиния, отправлявшего на казнь упорствующих, он означал, что доказанный христианин подлежит смерти. Вывод Князького категоричен: «Optimus Princeps первым обрёк христиан на гонения и казни только за то, что они христиане». На этом фоне автор рассматривает обращение к Адриану апологетов Кодрата и Аристида Афинского во время пребывания императора в Афинах в 124–125 годах и приводит по Евсевию знаменитые слова Кодрата: «Дела нашего Спасителя всегда были очевидны, ибо были действительными», — исцелённых и воскрешённых видели долго, и некоторые дожили до времени апологета. Центральное место занимает рескрипт Адриана проконсулу Азии Минуцию Фундану, сохранённый Юстином Мучеником и Евсевием: император требует, чтобы обвинения против христиан доказывались в суде, а не «требованиями и воплями», а на доносчиков, сделавших из доносов занятие, налагались наказания. Князький считает различие между Траяном и Адрианом принципиальным: «По Адриану сама принадлежность к христианству не является преступлением». Христианина можно наказывать за совершённые им преступления, но вероисповедание его преступным не является. Автор приводит свидетельства Тертуллиана о проконсулах Африки, отпускавших христиан, схваченных толпой без определённого обвинителя, и слова Мелитона Сардийского о том, что подобные указы были разосланы во многие провинции. Вместе с тем Князький трезво разбирает и легенды: сообщение Лампридия о намерении Адриана ввести Христа в число богов Капитолия он считает явным вымыслом, а безымянные храмы-«адрианеи», которые христиане позднее толковали как предназначенные для них, объясняет как замысел «сугубо язычника, каковым наш герой и был». Любопытно и письмо Адриана к Сервиану о египетских христианах, будто бы почитающих Сераписа: автор видит в нём ограниченность и ошибочность знаний императора, но подчёркивает, что вражды к христианам в нём нет.
Десятая глава, «Державные дела и новые странствия», рассказывает о восхождении пятидесятилетнего императора на Этну ради того, чтобы увидеть восход солнца, о двух годах в Риме, о перестройке Пантеона, на фронтоне которого Адриан велел сохранить имя первого строителя Агриппы, и о трагической судьбе архитектора Аполлодора Дамасского, который позволил себе язвительную критику проекта императорского храма и был предан смерти. Глава повествует также о поездке в Африку и аграрной политике императора, поощрявшего частное землевладение. Одиннадцатая глава, «Из Рима — в Египет. Трагедия на Ниле», описывает путешествие на Восток вместе с женой, Вибией Сабиной, с которой, как признаёт автор, Адриан был несчастлив. По пути император посетил развалины Иерусалима, и здесь Князький рассказывает о решении основать на месте разрушенного Титом города римскую колонию Элию Капитолину с храмом Юпитера на Храмовой горе, о мраморной свинье над воротами, о запрете обрезания, который Адриан воспринимал как членовредительство. Автор не оправдывает этих мер: шутка со свиньёй над воротами священного города иудеев была, по его словам, «не только крайне злой, но и столь же недальновидной». Отмечает он и обиду христиан на храм Венеры близ Голгофы, хотя полагает, что Адриан едва ли хотел их уязвить. В Пелусии император восстановил гробницу Помпея Великого, а 24 октября 130 года в водах Нила погиб Антиной. Князький разбирает версии — несчастный случай, самоубийство, добровольное жертвоприношение ради исцеления императора — и рассказывает о посмертном обожествлении юноши, основании близ места его гибели города, получившего имя погибшего, и множестве статуй, а также о том, что христианские апологеты сделали «безрассудства Адриана с Антиноем» предметом своей полемики против язычества.
Двенадцатая глава, «Третья Иудейская и тактика против аланов», — одна из самых сильных в книге. Князький объясняет восстание 132 года тем, что правоверные иудеи видели в Империи беспощадную угрозу своим национальным и духовным ценностям, и подчёркивает, что мессианство было не причиной войны, а порождением её осознанной неизбежности. Подробно рассказано о рабби Акибе, провозгласившем Симеона бар Косибу «царём-мессией» и Бар-Кохбой, «Сыном Звезды», в соответствии с пророчеством Валаама, о скептической реплике рабби Иоханана, о тщательной подготовке восстания, подземных укрытиях, крепости Бейтар и монетах повстанцев. Отдельно автор касается отношений восставших с христианами, которые отказались признать Бар-Кохбу мессией и подверглись за это преследованиям, и приводит резкую характеристику вождя восстания у Евсевия. Для подавления восстания Адриан вызвал из Британии Юлия Севера, и война, по словам Князького, стала «одной из немногих войн на уничтожение, которые Рим когда-либо вёл». Приведены цифры Диона Кассия: пятьдесят укреплений и девятьсот восемьдесят пять деревень стёрты с лица земли, пятьсот восемьдесят тысяч человек перебиты в боях, а число погибших от голода и болезней не поддаётся подсчёту. Глава завершается рассказом о том, как наместник Каппадокии историк Флавий Арриан отразил вторжение аланов, построив легионы так, что вражеская конница разбилась о стену щитов и копий.
Последняя глава, «Закат в Тибуре», рисует последние годы императора. Князький описывает знаменитую виллу в Тибуре, строившуюся семнадцать лет, с её Ликеем, Академией, Канопом и Пойкилом — воспоминаниями о любимых местах империи, — и болезнь Адриана: кровотечения, водянку, мучения, при которых он молил о смерти и не мог ни умереть, ни наложить на себя руки. Рассказано о смерти Сабины и слухах о её отравлении, о казни девяностолетнего Сервиана и его внука Фуска, о неудачном выборе преемника Элия Цезаря, умершего 1 января 138 года, и о мудром усыновлении Антонина Пия, которому Адриан велел усыновить юного Марка Аврелия, — выбор, обеспечивший Империи двух выдающихся правителей на сорок два года вперёд. Книга завершается прощальным стихотворением императора, переданным в русском переводе: «Душа моя, скиталица / И тела гостья, спутница…», — и рассказом о его смерти 10 июля 138 года в Байях и о мавзолее, ставшем впоследствии замком Святого Ангела.
Кому адресована эта книга? Прежде всего любителям античной истории, студентам-историкам и преподавателям, которые найдут в ней подробное, насыщенное цитатами из источников повествование о жизни одного из самых интересных римских императоров. Студентам богословия и преподавателям церковной истории будет особенно полезна девятая глава, где собраны и прокомментированы свидетельства о положении христиан при Траяне и Адриане: переписка Плиния, апологии Кодрата и Аристида, рескрипт Фундану, свидетельства Юстина, Мелитона и Тертуллиана. Тем, кто изучает историю иудаизма и раннехристианской эпохи, пригодится глава о восстании Бар-Кохбы и основании Элии Капитолины — событиях, определивших судьбу Иерусалима и окончательный разрыв между Церковью и синагогой. Пастырям книга даёт богатый материал для иллюстраций: от свидетельства Кодрата о живых очевидцах чудес Христа до образа императора, который всю жизнь искал смысл в мистериях, астрологии и гаданиях, а в конце жизни с грустью обращался к своей «душе-скиталице», не зная, куда она уходит.
Достоинства книги очевидны. Прежде всего, это широта охвата: Адриан показан не изолированно, а на фоне армии, провинций, экономики, культуры и религии Империи. Князький прекрасно знает источники, щедро цитирует Спартиана, Диона Кассия, Аврелия Виктора, Евсевия, сопоставляет их версии и нередко спорит с ними. Он не идеализирует героя: казнь четырёх консуляров, расправа над Аполлодором, свинья над воротами Элии Капитолины, жестокость Иудейской войны, казнь Сервиана описаны без смягчений. Вместе с тем он умеет показать и подлинное величие Адриана — его заботу о провинциях, мудрость в отказе от завоеваний, строительную деятельность, удачный выбор преемников. Ценна для христианского читателя и позиция автора в вопросе о рескрипте Траяна: Князький решительно отвергает позднейшие легенды о мягкости «наилучшего принцепса» и показывает, что правовое основание для преследования христиан как таковых было создано именно им. Наконец, книга написана живо, с юмором и многочисленными отступлениями, которые делают её увлекательным чтением.
Вместе с тем ряд мест вызывает вопросы. Прежде всего, это утверждение, высказанное мимоходом в начале девятой главы, будто ложное обвинение христиан в поджоге Рима римским властям подсказали находившиеся тогда в столице иудейские первосвященники. Это утверждение не подкреплено ни одним источником: ни Тацит, ни Светоний ничего подобного не сообщают, а позднейшие догадки о вражде иудейской общины к христианам остаются лишь гипотезами. Подавать подобную версию как факт — тем более в книге, где столько места уделено трагедии иудейского народа, — значит невольно воспроизводить старые обвинения против иудеев, от которых христианская мысль давно должна была отказаться. Столь же некритично звучит упоминание о «чуде пасхального яйца», которое будто бы продемонстрировала Тиберию Мария Магдалина: автор приводит это позднее предание без всякого комментария, хотя его легендарный характер очевиден.
Второй вопрос касается оценки Адриана как «толерантного императора». Князький справедливо подчёркивает разницу между рескриптами Траяна и Адриана, но, кажется, несколько переоценивает её. Рескрипт Фундану требовал доказательств противозаконных действий и наказания клеветников, однако не отменял ни рескрипта Траяна, ни обязанности христианина под угрозой казни принести жертву богам и гению императора, если дело всё-таки доходило до суда. Именно поэтому церковное предание знает мучеников и в правление Адриана, и при его «благодушном» преемнике Антонине Пии; Юстин Мученик, на чьё свидетельство опирается автор, сам принял мученическую смерть уже при Марке Аврелии. Похвалы христианских авторов Адриану, которые Князький приводит как свидетельство его справедливости, были обращены к его преемникам и имели апологетическую цель — убедить правящих императоров следовать «доброму примеру» деда. Для евангельского читателя важно помнить, что терпимость языческого государства, сколь бы ценной она ни была, по самой своей природе условна: Адриан, по меткому замечанию самого автора, был способен высмеивать и презирать людей, которых не преследовал, а египетских христиан, судя по его письму к Сервиану, был готов считать почитателями того же Сераписа, что и все прочие. Позднейшие слухи о том, что он хотел поставить Христа в ряд богов Капитолия, автор справедливо считает вымыслом, но показательно, что и сам вымысел предполагал для Христа лишь место в общем пантеоне. Новозаветная вера не может удовлетвориться таким положением, ибо исповедует Иисуса Господом, а не одним из многих.
Третий вопрос — интерпретация религиозности Адриана. Князький с явной симпатией описывает его посвящение в Элевсинские мистерии, увлечение астрологией, обожествление Антиноя, считая всё это проявлениями духовного склада просвещённого эллинофила, и призывает не судить героя «высокомерно-снисходительно», поскольку страсть к астрологии жива и в людях XXI века. С исторической точки зрения такая позиция понятна, но богословски обожествление погибшего фаворита и культ, распространённый по всему миру по воле императора, — это именно то, против чего восставали апологеты II века. Автор называет их полемику против культа Антиноя «совершенно фантастической трактовкой», не вдаваясь в её существо. Между тем для христиан того времени культ Антиноя был наглядным доказательством того, что языческие боги — порождение человеческих страстей и политической воли, и в этом смысле их аргумент был совсем не фантастическим. Сюда же относится и общее недоверие автора к христианским свидетельствам о мистериях: в нём есть здравое зерно, однако огульное отвержение этих свидетельств как «набора нелепостей» столь же односторонне, как и некритичное доверие к ним.
Четвёртый вопрос касается иудейской темы. Глава о восстании Бар-Кохбы написана сочувственно к иудеям и честно показывает вину Адриана в разжигании войны. Однако богословское измерение этих событий в книге почти не затронуто. Для христианского читателя трагедия 132–135 годов — это не только эпизод римской военной истории, но и момент, когда окончательно разошлись пути Церкви и синагоги: иудеохристиане Палестины, отказавшиеся признать Бар-Кохбу мессией, подверглись преследованиям со стороны соплеменников и были изгнаны из Иерусалима вместе со всеми иудеями римскими властями. Князький упоминает об этом, но лишь вскользь. Между тем тема лжемессии, о котором предупреждал Христос (Мф. 24:24), и судьба Иерусалима, ставшего языческой колонией, заслуживали бы более глубокого осмысления, тем более что книга обращается и к христианскому читателю.
Стоит сказать и о том, что книга, сама того не подчёркивая, ставит перед читателем вопрос о «золотом веке». Медаль 121 года возвещала наступление золотого века, и Князький подробно излагает гесиодовский миф о смене веков, где за золотым следуют серебряный, медный, век героев и, наконец, железный, в котором Совесть и Правосудие покинули людей. Адриан, как показывает автор, искренне стремился вернуть Империи благоденствие, и его правление действительно стало одним из самых мирных периодов в истории Рима. Но тот же «золотой век» обернулся для Иудеи войной на уничтожение, а для самого императора — мучительной болезнью, казнями родственников и тоской перед лицом смерти. Для христианского читателя этот контраст красноречив: никакая политическая власть, даже самая просвещённая, не может принести тот мир, о котором говорит Писание, ибо подлинное обновление мира связано не с медалями и указами, а с Царством, которое «не от мира сего» (Ин. 18:36). Апологеты II века, обращавшиеся к Адриану и его преемникам, хорошо это понимали: они просили у императоров справедливости, но надежду свою возлагали на Того, о Ком свидетельствовал Кодрат.
С этим связано и последнее наблюдение. Свидетельство Кодрата, которое Князький приводит по Евсевию, — один из самых ранних примеров апологетического аргумента от очевидцев: люди, исцелённые и воскрешённые Спасителем, жили долго и были на глазах у всех, а некоторые дожили до времени самого апологета. Этот аргумент перекликается со словами апостола Павла о пятистах братьях, видевших воскресшего Христа, «из которых большая часть доныне в живых» (1 Кор. 15:6). Автор упоминает апологию Кодрата лишь как факт истории отношений Церкви и государства, не останавливаясь на её содержании, но для христианского читателя именно это свидетельство, быть может, самое ценное во всей книге. Рядом с прощальными стихами Адриана, обращёнными к душе, уходящей в «унылый, мрачный, голый край», оно звучит как ответ: Христос «упразднил смерть и явил жизнь и нетление через благовестие» (2 Тим. 1:10).
Наконец, следует отметить некоторые особенности стиля. Обширные экскурсы — о римской школе, о Мёзии, о Британии со времён Цезаря, о богах Египта, о вилле в Тибуре по Гастону Буассье — порой уводят повествование далеко от героя, и местами книга превращается в путеводитель по Империи. Многочисленные длинные цитаты из античных и новых авторов делают текст насыщенным, но иногда утомляют. Встречаются и небрежности: опечатки в латинских и иностранных названиях в списке литературы, повторы одних и тех же сведений в разных главах. Однако эти недостатки не умаляют главного достоинства книги — честного, хорошо документированного и увлекательного рассказа о сложном и противоречивом правителе.
В целом «Адриан» Игоря Князького — добротная научно-популярная биография, которая позволяет увидеть один из самых интересных периодов римской истории глазами знающего и увлечённого историка. Христианскому читателю она будет полезна прежде всего главой о положении христиан при Траяне и Адриане и главой о восстании Бар-Кохбы, а также как картина того мира, в котором раннее христианство вело свою апологию и в котором свидетельство Кодрата о живых очевидцах дел Спасителя звучало перед императором, всю жизнь искавшим истину в мистериях и прорицаниях и так и не узнавшим, куда уходит его «душа-скиталица». При внимательном и критичном чтении книга заслуживает места в библиотеке студента богословия, преподавателя церковной истории и всякого, кто интересуется Римом эпохи апологетов.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!