Поиск
Настройки
Тема

Князький - Калигула

Князький - Калигула
Это обзор книги «Князький - Калигула» Перейти к книге

Книга Игоря Князького о Калигуле принадлежит к числу его биографий римских императоров, и её герой, пожалуй, самый одиозный из всех. Имя Калигулы давно стало нарицательным: в массовом сознании он остаётся безумным тираном, сделавшим коня сенатором, жившим со своими сёстрами и требовавшим поклонения себе как богу. Автор не спорит с этой репутацией и не пытается реабилитировать героя, но ставит перед собой иную задачу, сформулированную в аннотации: проследить, как сын достойнейших римлян стал худшим из римских императоров. Для этого Князький избирает необычную композицию. Из семи глав книги четыре посвящены не столько самому Гаю, сколько его окружению — отцу Германику, матери Агриппине, деду Тиберию, судьбе семьи в правление Тиберия, — и лишь три последние рассказывают о его правлении. Этот выбор не случаен: автор убеждён, что ключ к чудовищному правлению Калигулы следует искать в его детстве и юности, в той атмосфере страха, интриг и насилия, в которой он вырос. Метод Князького — последовательное изложение событий по античным источникам, прежде всего по Светонию, Тациту, Диону Кассию, Иосифу Флавию и Филону Александрийскому, с обширными цитатами и комментариями. Названия глав — цитаты из античных авторов, которые сразу задают тон каждой части повествования. Обращение к христианскому читателю в книге неявное, но оно присутствует: время Калигулы — это время апостольской Церкви, первые годы после Распятия и Воскресения Христа, и автор не раз касается событий в Иудее, которые знакомы читателю по страницам Нового Завета и Деяний.

Первая глава, «В лагере был он рождён, под отцовским оружием вырос», рассказывает о рождении Гая накануне сентябрьских календ 12 года в Анции в семье Германика и Агриппины Старшей. Князький подробно описывает его происхождение: мать — дочь полководца Агриппы и Юлии, дочери Августа, отличавшаяся непреклонным нравом и целомудрием, в отличие от своей распутной матери; отец — сын Друза, прославленного походами за Рейн, и сам любимец римского народа. Престарелый Август, ставший прадедом младенца, получившего имя Гай Юлий Цезарь, по-видимому, связывал с ним большие надежды. Значительная часть главы посвящена смерти Августа в 14 году, приходу к власти Тиберия и мятежу рейнских легионов, которые пытались провозгласить принцепсом Германика. Князький показывает, как Германик решительно отказался и подавил мятеж, а маленький Гай, живший с матерью в лагерях, стал любимцем солдат, которые прозвали его Калигулой — «Сапожком» — за маленькие солдатские сапоги, в которые его обували. Подробно описаны походы Германика за Рейн, посещение места гибели легионов Вара в Тевтобургском лесу, поход против Арминия, и наконец — решение Тиберия отозвать Германика, которое автор, вопреки традиции, считает вполне обоснованным. Глава завершается триумфом Германика 26 мая 17 года, на котором пятилетний Гай стоял на колеснице рядом с отцом.

Вторая глава, названная словами Тацита «Недолговечны и несчастливы любимцы римского народа», рассказывает о восточном походе Германика, куда его сопровождали Агриппина и маленький Гай. Автор описывает посещение Греции, руин Трои, Египта, где Германик позволил себе вызвавшую гнев Тиберия вольность — посетить провинцию без разрешения принцепса, — и наконец его смерть в Антиохии в 19 году, которую молва приписывала отравлению по наущению наместника Сирии Пизона и его жены Планцины, покровительствуемой Ливией. Князький подробно разбирает версии смерти Германика, похороны, процесс Пизона и его самоубийство. Для семилетнего Гая это было первое страшное потрясение: он шёл рядом с матерью, державшей в руках урну с прахом отца. Третья глава, озаглавленная стихами о «железном веке», рассказывает о годах, когда Гай почти исчезает из источников, и о том, как в правление Тиберия постепенно уничтожалась семья Германика. Автор подробно описывает возвышение префекта претория Сеяна, его интриги против Агриппины и её сыновей, удаление Тиберия из Рима, ссылку Агриппины на остров Пандатерию, а старшего брата Гая Нерона — на остров Понтию, где тот покончил с собой, заточение другого брата, Друза, в подземелье Палатина. Семнадцатилетний Гай впервые выступает публично с надгробной речью в честь своей прабабки Ливии и затем живёт у бабки Антонии.

Четвёртая глава, «Старик козёл облизывает козочек», — самая мрачная в книге. В 31 году Тиберий вызвал Гая на Капри, где тот провёл последние шесть лет жизни принцепса. Князький подробно описывает остров, виллы императора, падение и гибель Сеяна, смерть Агриппины и Друза от голода и ту обстановку постоянной опасности, в которой жил юноша, видевший перед собой убийцу своей матери и братьев. Автор считает, что именно здесь Гай научился притворству как единственному способу выжить. Он ничем не выдавал своих чувств, подражал Тиберию в одежде и словах, так что, по известному выражению, о нём говорили, что не было лучшего раба и худшего господина. Значительная часть главы посвящена нравственному разложению престарелого Тиберия на Капри, которое Князький описывает, опираясь на Светония, весьма подробно. В эти же годы Гай вступил в первый брак с Юнией Клавдиллой, умершей при родах, и стал понтификом и квестором.

Пятая глава, «Да сопутствует счастье и удача Гаю Цезарю и его сёстрам!», рассказывает о приходе Гая к власти в марте 37 года. Известие о смерти Тиберия вызвало в Риме бурное ликование, а молодого сына Германика встречали как спасителя. Князький показывает, как прекрасно начиналось новое правление: Гай почтил память матери и братьев, перенёс их прах в мавзолей Августа, раздавал деньги народу и войску, устраивал роскошные зрелища, отказывался принимать доносы, заявляя, что для доносчиков его слух закрыт. Сенат, народ и армия были в восторге, а присяга включала формулу, давшую название главе. Автор подробно описывает почести, оказанные бабке Антонии и дяде Клавдию, переименование сентября в честь Германика и начавшиеся грандиозные траты на празднества и строительство, приведшие уже к концу года к финансовому кризису.

Шестая глава названа словами Светония: «До сих пор речь шла о правителе, далее придётся говорить о чудовище». Резкая перемена, по мнению Князького, наступила после тяжёлой болезни, поразившей Гая через семь месяцев правления. Автор признаёт, что определить природу этой болезни спустя почти два тысячелетия невозможно, но уверенно говорит, что после неё Калигула решительно изменился, так что современники считали его безумным. Далее следует рассказ о казнях: соправителя и наследника Тиберия Гемелла, которого Гай обвинил в том, что тот принимает противоядие («Как? Противоядие — против Цезаря?»), тестя Марка Силана, царя Птолемея Мавретанского, о богатстве которого прослышал император, префекта Макрона и его жены Эннии. Князький описывает смерть и обожествление любимой сестры Друзиллы, браки с Лоллией Паулиной и Цезонией, строительство грандиозного моста в Байях, по которому Калигула проехал верхом, и экстравагантные проекты вроде перевозки в Рим статуи Зевса Олимпийского работы Фидия. Особое место занимает рассказ о притязаниях Гая на божественность и о его отношениях с иудеями. Автор подробно излагает события в Александрии, где греческое население устроило погромы иудеев, и приём иудейского посольства во главе с Филоном Александрийским, который издевался над послами, расхаживая по вилле и спрашивая, почему они не едят свинины, а в конце заявил: «Положительно, эти люди не так виновны, их скорее приходится пожалеть за то, что они не верят в мою божественность». По версии Иосифа Флавия и Евсевия, Филон, изгнанный из императорских покоев, ободрил своих спутников словами о том, что Гай, гневаясь на них, готовит себе Божье наказание. Затем Князький рассказывает о приказе Калигулы установить свою золотую статую в Иерусалимском храме и о том, как наместник Сирии Петроний, двинувшийся с тремя легионами к Птолемаиде, был встречен огромной толпой иудеев, молившей о пощаде законов веры, и, будучи человеком здравомыслящим, стремился решить дело миром. Решающую роль сыграл иудейский царь Агриппа, друг Калигулы с юности: пригласив императора на роскошный пир и получив предложение просить любой награды, он, по рассказу Иосифа Флавия, отказался от владений и богатств и просил лишь об одном — отменить приказ о статуе. Гай уступил и написал Петронию, но, получив затем известия о готовности иудеев к сопротивлению, пришёл в ярость и отправил наместнику новое послание с угрозой смерти. Только известие о гибели императора, пришедшее раньше этого письма, спасло Петрония. Князький упоминает и о том, как возвышение Агриппы понизило статус его дяди Ирода Антипы, при котором был казнён Иоанн Креститель. Глава завершается рассказом о заговоре Гетулика и Лепида 39 года, о ссылке сестёр Гая, о походе в Галлию и инсценировке войны с германцами.

Седьмая глава, «Получай своё!», посвящена последнему году жизни Калигулы. Автор описывает несостоявшийся поход в Британию, когда армия, выстроенная на побережье, по приказу императора собирала морские раковины, возвращение в Рим, новые конфискации и унижения сенаторов, указ, разрешавший рабам доносить на своих господ, и созревание заговора, одним из предводителей которого стал трибун преторианцев Кассий Херея, некогда спасшийся мечом во время мятежа рейнских легионов, где служил под началом Германика, и имевший, по словам автора, личные основания ненавидеть Гая. В январе 41 года во время Палатинских игр, установленных в честь Августа, заговорщики настигли императора в дворцовом переходе; по одной из версий, когда он назвал пароль «Юпитер», Херея крикнул «Получай своё!» и нанёс первый удар. Князький описывает и то, что последовало за убийством: месть германских телохранителей, убийство вдовы императора Цезонии и его маленькой дочери Юлии Друзиллы, которой трибун Юлий Луп разбил голову о стену. Автор резко оценивает этот поступок как «бессмысленную и постыдную жестокость, изобличающую в Кассии Херее не тираноборца, но злобного мстителя за личные обиды». Глава завершается провозглашением императором Клавдия и казнью Хереи: последний порыв сената к свободе оказался тщетным, ибо единовластие слишком укоренилось в Риме.

Кому адресована эта книга? Прежде всего любителям античной истории и студентам-историкам, которые найдут в ней подробное, насыщенное источниками повествование о семье Юлиев-Клавдиев и о раннем принципате. Книга будет полезна и преподавателям, поскольку собирает в одном месте свидетельства Светония, Тацита, Диона Кассия, Иосифа Флавия и Филона о правлении Калигулы. Студентам богословия и исследователям Нового Завета пригодятся страницы о событиях в Иудее и Александрии, о Филоне, Ироде Агриппе и Ироде Антипе, а также о попытке установить статую императора в Иерусалимском храме — событии, которое многие исследователи связывают с апокалиптическими ожиданиями ранней Церкви. Пастырям книга может дать материал для размышления о природе власти, о гордыне, о самообожествлении правителей и о Божьем суде над ними.

Достоинства книги очевидны. Прежде всего, это глубокое знание источников и умение выстроить из них связное и увлекательное повествование. Князький не ограничивается пересказом скандальных анекдотов, которыми полны античные биографии, а стремится понять, что сформировало личность героя. Особенно удачны главы о Германике и Тиберии: автор показывает, как в императорской семье постепенно нарастала атмосфера подозрительности и страха, как один за другим погибали близкие Гая, как юноша учился выживать при дворе убийцы своей семьи. Это делает дальнейшее превращение Калигулы в чудовище, если не оправданным, то по крайней мере психологически понятным. Ценно и то, что автор не идеализирует противников Калигулы: Кассий Херея в его изображении — не благородный тираноборец, а мститель за личные обиды, расправившийся с беззащитной женщиной и ребёнком. Ценны и страницы, посвящённые иудейским делам: Князький подробно и с явным сочувствием описывает положение иудеев в Александрии, посольство Филона, мужество иудеев перед угрозой осквернения храма и благоразумие Петрония. Интересны и отдельные наблюдения автора, выходящие за рамки биографии. Так, говоря о римском понимании честолюбия, он замечает: «Скромность — черта, пришедшая в римский мир только в эпоху торжества христианства». Для римлянина, поясняет Князький, стремление к власти было безусловной добродетелью, и подлинный римлянин не мог принять христианского смирения. Эта мысль помогает понять, насколько радикальным был вызов, который Евангелие бросило античной культуре.

Вместе с тем ряд мест вызывает вопросы. Первый касается композиции. Четыре главы из семи посвящены предыстории, и сам Гай в них нередко отходит на второй план, уступая место Германику, Агриппине, Тиберию и Сеяну. Автор объясняет это стремлением понять истоки личности героя, однако читатель, взявший в руки биографию Калигулы, порой рискует забыть, о ком идёт речь. Собственно правлению Гая отведена меньшая часть книги, и многие его аспекты — управление провинциями, финансовая политика, отношения с армией — затронуты лишь мимоходом.

Второй вопрос — степень подробности в описании пороков. Князький обильно цитирует Светония и других авторов, описывающих разврат Тиберия на Капри, и включает в текст пространный отрывок из «Сатирикона» Петрония со сценой развращения детей, приведённый лишь как иллюстрация нравов эпохи. Для понимания атмосферы, в которой рос Гай, было бы вполне достаточно краткого упоминания; столь подробное воспроизведение подобных текстов в книге научно-популярной серии вызывает недоумение. Христианский читатель вспомнит здесь слова апостола: «о том, что они делают тайно, стыдно и говорить» (Еф. 5:12). Автор, разумеется, осуждает эти пороки, но сама манера изложения порой больше смакует подробности, чем их осмысляет.

Третий вопрос — объяснение превращения Калигулы в тирана. Князький колеблется между двумя версиями: психологической, согласно которой тирания Гая была следствием травмы детства и юности, и медицинской, связывающей перемену с тяжёлой болезнью 37 года. Обе версии имеют основания, но автор не решается сделать выбор и оставляет вопрос открытым. С христианской точки зрения здесь недостаёт ещё одного измерения — нравственного. Калигула был не только жертвой обстоятельств и болезни, но и человеком, который, получив почти неограниченную власть, сознательно избрал путь гордыни и самообожествления. Святоотеческая и вообще библейская традиция видит в этом не столько болезнь, сколько грех, и именно так понимали его современники-иудеи, говорившие, что Гай готовит себе Божье наказание. Книга Даниила и пророческие тексты, повествующие о правителях, требующих поклонения себе, дают здесь ключ, который историк по понятным причинам не использует, но который христианскому читателю не следует упускать.

Четвёртый вопрос связан с богословским измерением эпизода со статуей в Иерусалимском храме. Князький подробно рассказывает о нём как о проявлении безумия Калигулы и его ненависти к иудеям, но почти не касается того, как эти события были восприняты в ранней Церкви. Между тем многие исследователи Нового Завета полагают, что угроза осквернения храма в 40 году отразилась в апокалиптических текстах о «мерзости запустения, стоящей на святом месте» (Мф. 24:15; Мк. 13:14) и о «человеке греха», который «в храме Божием сядет... как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес. 2:4). Калигула стал для первых христиан образом антихристовой власти, и этот аспект мог бы существенно обогатить книгу. Автор упоминает Иоанна Крестителя в связи с Иродом Антипой, называя его «знаменитейшим предтечей христианства», но не развивает эту линию. Отсутствует и рассказ о том, что в правление Калигулы, по-видимому, произошло обращение апостола Павла и началась проповедь Евангелия среди язычников, — события, которые в долгосрочной перспективе оказались гораздо важнее всего, что совершил сам император.

Пятый вопрос касается отношения автора к источникам. Почти всё, что мы знаем о Калигуле, сообщают авторы, писавшие после его смерти и принадлежавшие к враждебной ему сенаторской среде или, как Филон, к пострадавшей от него стороне. Князький, конечно, знает об этом и порой спорит со Светонием и Дионом Кассием, однако в целом принимает их картину, включая наиболее одиозные рассказы. Современная историография неоднократно ставила вопрос о том, не являются ли многие анекдоты о безумии Калигулы — о коне, которого он будто бы хотел сделать консулом, о связях с сёстрами, о войне с морем — плодом враждебной традиции или неправильно понятой иронии самого императора. Автор местами допускает такую возможность: о кровосмесительной связи с одной из сестёр он замечает «кто знает...», а о сенаторстве коня рассуждает как о слухе, вполне правдоподобном для такого человека. Но систематического разбора достоверности источников книга не предлагает. Для научно-популярной биографии это простительно, но читатель должен помнить, что портрет Калигулы, созданный в книге, — это прежде всего портрет, нарисованный его врагами.

С этим связан и образ Германика, которого автор, вслед за Тацитом, рисует почти идеальным героем — доблестным полководцем, верным сыном, любящим мужем и отцом, любимцем народа. Такой контраст между отцом и сыном драматически эффектен, но сам Тацит, как известно, противопоставлял Германика Тиберию в целях собственной политической концепции, и некоторые поступки Германика — например, самовольная поездка в Египет, за которую Тиберий его «отчитал суровейшим образом», — показывают, что и он не был лишён честолюбия и своеволия. Князький, впрочем, отмечает это, и в целом его оценка Германика и Тиберия сбалансированнее традиционной: он, например, признаёт правоту Тиберия, отозвавшего Германика с Рейна, ибо через три года Арминий погиб в междоусобной войне, а рейнская граница стала прочной.

Наконец, следует отметить некоторые особенности изложения. Обильные цитаты из античных авторов делают книгу ценным собранием источников, но порой превращают её в пересказ Светония и Тацита. Текст местами повторяется, а некоторые оценки, например оправдание отзыва Германика Тиберием или скептицизм в отношении версии об отравлении, высказаны без достаточной аргументации. Однако эти недостатки не умаляют главного достоинства книги — честного и живого рассказа о человеке, ставшем символом безумия власти.

Стоит сказать и о том, как книга заставляет задуматься о природе власти вообще. Калигула начинал правление, по словам античных историков, прекрасно обращаясь с народом, сенаторами и солдатами, и ещё недавно отвергал доносы, заявляя, что ни в ком не мог возбудить ненависти. Через несколько месяцев тот же человек казнил своего наследника за то, что от него пахло лекарством, и требовал, чтобы ему поклонялись как богу. Эта стремительная перемена напоминает о том, что власть, не ограниченная ни законом, ни совестью, ни страхом Божиим, способна извратить любого человека. Библейская мудрость давно сформулировала эту истину: «Погибели предшествует гордость, и падению — надменность» (Притч. 16:18). История Калигулы — её наглядная иллюстрация, и книга Князького, хотя и не формулирует этого прямо, даёт для такого вывода богатый материал. Особенно поучителен контраст между Калигулой, требовавшим себе божественных почестей, и иудеями, готовыми скорее умереть, чем допустить осквернение храма. Мужество этих людей, о котором с уважением пишет автор, — свидетельство веры, которую не может сломить никакая земная власть.

Для читателя Нового Завета особенно интересна фигура царя Агриппы, которому в книге уделено немало места. Это тот самый Ирод Агриппа I, о котором рассказывает двенадцатая глава Деяний: он казнил апостола Иакова, брата Иоанна, заключил в темницу Петра и умер в Кесарии, когда народ кричал ему: «Это голос Бога, а не человека!», — ибо «он не воздал славы Богу» (Деян. 12:21–23). Князький рисует его иначе — как ловкого придворного, друга юности Калигулы, сумевшего ценой огромного риска спасти Иерусалимский храм от осквернения. Сопоставление этих двух образов поучительно: один и тот же человек мог проявить мужество и благочестие, ходатайствуя за святыню своего народа, и затем, достигнув могущества, принять божеские почести, подобно своему покровителю. Книга даёт материал и для понимания того, почему иудеи Александрии и Иерусалима с таким упорством противились культу императора: для них поклонение человеку было идолопоклонством, и позднее первые христиане, отказываясь приносить жертвы гению императора, повторили их исповедание.

Важны и страницы об александрийском посольстве. Автор пересказывает обвинения Апиона, представлявшего греческую сторону, который убеждал императора, что иудеи единственные не приносят жертв за его здоровье, и ответ иудеев, что они трижды совершали торжественные жертвоприношения за императора. Ответ Калигулы — «вы приносили жертвы; это хорошо. Но всё-таки не мне вы их приносили» — точно выражает суть конфликта, который через несколько десятилетий станет главным содержанием гонений на христиан. Империя готова была терпеть молитвы за императора, но требовала молитв императору. Так поставленный вопрос не допускал компромисса для тех, кто исповедовал единого Бога, и христианский читатель, знакомый с мученическими актами II–III веков, без труда узнает в этой сцене прообраз многих последующих допросов.

Не менее поучителен и рассказ о том, как окружение Калигулы — сенаторы, придворные, вольноотпущенники — раболепствовало перед ним, наперебой предлагая всё новые почести, а затем с той же лёгкостью приветствовало его убийство. Князький показывает, что тирания Гая была возможна не только благодаря его безумию, но и благодаря угодничеству тех, кто его окружал. Сенат, по словам автора, очнулся от страха и раболепия лишь после смерти императора, но было уже поздно: единовластие слишком укоренилось в Риме. Этот урок о соучастии общества в злоупотреблениях власти остаётся актуальным во все времена, и христианский читатель найдёт в нём повод вспомнить о призыве не сообразовываться с веком сим (Рим. 12:2) и о том, что верность Богу порой требует мужества сказать «нет» сильным мира сего, как сказали его иудеи у Птолемаиды.

Отдельного внимания заслуживает фигура Петрония, наместника Сирии, которому было приказано установить статую императора в храме. Князький описывает его как человека здравомыслящего и не желавшего бессмысленного кровопролития. По рассказу Иосифа Флавия, Петроний, видя решимость иудеев, медлил с исполнением приказа, рискуя собственной жизнью, и лишь смерть Калигулы избавила его от неминуемой расправы. Этот эпизод показывает, что даже в самой жестокой системе находились люди, готовые поступить по совести. Для христианского читателя здесь напрашивается параллель с библейскими повествованиями о язычниках, которые оказывались орудиями Божьего промысла, — как персидский царь Кир или римский сотник Корнилий. Автор, впрочем, не делает таких выводов, оставляя их читателю.

В целом «Калигула» Игоря Князького — добротная научно-популярная биография, которая позволяет увидеть одного из самых одиозных правителей в истории на широком фоне эпохи раннего принципата. Христианскому читателю она будет полезна прежде всего как картина того мира, в котором родилась Церковь, — мира, где правители требовали себе божеских почестей, где иудеи мужественно отстаивали чистоту своей веры, а первые христиане уже начинали проповедь Евангелия. При внимательном и критичном чтении, с учётом отмеченных недостатков, книга заслуживает места в библиотеке студента-историка и преподавателя, а также всякого, кто хочет лучше понять исторический фон Нового Завета. История Калигулы — это история о том, как человек, рождённый в лагере под отцовским оружием и любимый народом, сам себя погубил гордыней, и в этом смысле она остаётся поучительной и для нас.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!