Книга Александра Королёва — одна из самых необычных в серии «Жизнь замечательных людей». Её герой — не историческое лицо в обычном смысле, а главный персонаж русского былинного эпоса, богатырь, о существовании которого, как показывают опросы, большинство россиян не может сказать ничего определённого. Издательство честно предупреждает читателя во вступлении, что перед ним не столько биография, сколько книга-расследование, своего рода исторический детектив. Сам автор во введении рисует впечатляющую картину вездесущности Ильи Муромца в русской культуре: его именем называли самолёты Первой мировой войны и стратегические ракетоносцы, танки и бронепоезда у красных и у белых, ледоколы и круизные теплоходы, рестораны и компьютерные игры; ему поставлены памятники в Муроме и Владивостоке, на Курилах есть водопад Илья Муромец, а Русская православная церковь причислила его к лику святых, и его мощи в Киево-Печерской лавре привлекают паломников, — при этом своим считают Илью и неоязычники. Отсюда и задача книги: «Внимание читателя, разумеется, будет сосредоточено на вопросе об историчности Муромца… и проблеме выявления событий и лиц, которые в ту или иную эпоху могли повлиять на складывание былин об Илье». Но, предупреждает автор, рассказ о былинном персонаже не может сводиться только к этой проблематике: придётся много говорить о былинах как о фольклорном жанре. Метод Королёва — сочетание фольклористики, источниковедения и исторической реконструкции. Он внимательно анализирует сотни вариантов былин, записанных в XIX–XX веках, указывая, от какого сказителя, где и когда записан каждый из них, сопоставляет их с летописями, актами, записками иностранцев и средневековым западноевропейским эпосом, а также с трудами многих поколений исследователей — от «мифологической» и «исторической» школ XIX века до Владимира Проппа и современных фольклористов.
Первая глава, «Живая старина», начинается, как замечает автор, не с рождения героя, а с рождения науки о нём. Если в биографии принято рассказывать о предках, то «родителями» былинных героев являются сказители Олонецкой и Архангельской губерний. Королёв переносит читателя в эпоху после смерти Николая I, когда в русском обществе пробудился интерес к народной жизни, и рассказывает о том, как П. Н. Рыбников, сосланный в Олонецкую губернию, открыл живую былинную традицию — «Исландию русского эпоса», как вслед за ним А. Ф. Гильфердинг совершил свою знаменитую поездку 1871 года, как собиратели записывали от неграмотных крестьян тысячи стихов. Автор показывает, что основной массив былин был записан всего за полвека с небольшим; опоздай исследователи на несколько десятилетий — и многое было бы утрачено навсегда. Королёв рассказывает и о том, как Рыбников оказался на Севере: в 1859 году он был сослан в Петрозаводск, и случай — вынужденная ночёвка во время поездки по Онежскому озеру, когда он услышал пение сказителя, — изменил характер его изысканий и открыл новую эпоху в русской фольклористике. Гильфердинг, опираясь на имена и адреса, собранные Рыбниковым, объехал на лодке, верхом и пешком всё Заонежье до Каргополя. Автор с любовью пишет о таких сказителях, как слепой с детства старец Кузьма Романов, живший на попечении мира, которому по ходатайству Рыбникова стали выплачивать пособие. Герои этой главы — сказители, крестьяне, рыбаки, отходники, хранившие в памяти огромные тексты, и учёные, которые, по сути, спасли русский эпос от забвения.
Вторая глава, «Центральный герой русского былинного эпоса», — подробный разбор былинного жития Ильи. Королёв пересказывает основные сюжеты: пир у князя Владимира, куда является «старый казак Илья Муромец Иванович», проехавший из Мурома «дорогой прямоезжею»; бой с Соловьём-разбойником, от свиста которого «все сильны богатыри» падают, и только Илья устоял; богатырская застава и поединок с сыном Сокольником; поединок с Жидовином; три поездки Ильи на распутье, где камень предсказывает «убиту быть», «женату быть» и «богату быть»; ссора с князем Владимиром и примирение. Отдельно разобран сюжет об исцелении Ильи: крестьянский сын, просидевший сиднем до тридцати лет, исцеляется пришедшими к нему каликами перехожими или старцами, которые дают ему испить воды или «питьица медвяного», после чего он ощущает в себе «силушку великую». Автор отмечает, что эта былина поздняя, не ранее XVII века. Для христианского читателя здесь заметно влияние евангельских рассказов об исцелении расслабленного (Ин. 5:5–9) и житийной традиции, в которой сила даётся человеку свыше ради служения. Христианские черты пронизывают и другие сюжеты: входя на пир к князю, Илья кладёт крест «по-писанному» и кланяется «по-учёному», он защищает «веру христианскую», строит церкви. Автор тщательно сопоставляет многочисленные варианты одного и того же сюжета, записанные у разных сказителей, и показывает, как менялись детали, характеры и смыслы. Королёв показывает и эволюцию других былинных персонажей: Алёша Попович, в первой половине XVI века, судя по Никоновской летописи, бывший настоящим героем, постепенно «скатывается» к образу легкомысленного и нахального обидчика, а «ласковый» князь Владимир всё чаще предстаёт мстительным, самолюбивым и жестоким правителем. Илья же, напротив, вытесняет прежних любимцев — Рогдая, Усмошвеца, того же Алёшу — и становится главным богатырём. Особенно интересен разбор сюжета о Жидовине. Королёв подробно рассматривает популярную со времён Хомякова трактовку, согласно которой в этой былине отразилось противостояние Руси и Хазарского каганата, и, опираясь на работы учёных конца XIX века и новейшие исследования, отвергает её: отождествлять «землю Жидовскую» с Хазарией нет оснований, принятие иудаизма верхушкой каганата не сделало иудеями его население, а сам сюжет является поздним вариантом былины о поединке отца с сыном.
Третья глава, «Некоторые полезные сведения о былинах», — своего рода введение в фольклористику. Автор показывает, что более восьмидесяти процентов песен о богатырях записано всего в двух губерниях — Олонецкой и Архангельской, что в Малороссии и Белоруссии былин не нашли вовсе, а в Сибири и в казачьих областях их записано лишь несколько десятков. Именно на Русском Севере сохранилась живая традиция, где исполнялись тексты в тысячи стихов, тогда как в других местах сохранились лишь обрывки. Королёв рассказывает о том, как исполнялись былины, кто были сказители, как передавалось мастерство, как менялись тексты при переходе от одного певца к другому, и предостерегает от наивного стремления вычитывать из былин прямые исторические факты.
Четвёртая глава, «Святой преподобный инок», для христианского читателя самая важная. Королёв разбирает историю почитания мощей Ильи Муромца в Киево-Печерской лавре. Первое известие о могиле богатыря принадлежит посланнику императора Рудольфа II Эриху Лассоте, посетившему Киев в 1594 году: он сообщает, что в Софийском соборе показывали разрушенную гробницу «Елии Моровлина, знаменитого героя или богатыря, о котором рассказывают много басен», а в Лавре — гробницу другого богатыря, Чоботка. Лассота не называет Илью святым. Лишь в 1638 году Афанасий Кальнофойский поместил мощи инока Ильи в схему Ближних пещер Лавры, причём заявил, что простой народ «напрасно» называет его Чоботком. Автор приводит слова учёного начала XX века М. Халанского, который не нашёл никаких упоминаний о преподобном Илье Муромце ни в прологах, ни в Четьих-Минеях, ни в рукописях Киевской академии, и делает вывод: «прославление Ильи Муромца святым — явление сравнительно позднее, оно принадлежит XVII в.». Королёв рассказывает и о том, как паломник 1701 года видел «храброго воина Илью Муромца, в нетлении», и как правая рука мощей стала предметом спора старообрядцев и «никониан», каждый из которых видел в ней своё перстосложение, пока посланные старообрядцами в Киев люди не признали, что персты «растянуты» и понять ничего нельзя. Описаны и медико-антропологические исследования 1988–1990 годов, показавшие, что погребённый был сильным человеком, страдал болезнью позвоночника, имел сросшиеся переломы и погиб в возрасте 40–45 лет от удара колющим оружием. Но, подчёркивает автор, если вернуться к свидетельству Лассоты, то «вся эта выстроенная монахами конструкция теряет свою основу»: могила Ильи была в Софийском соборе, а не в Лавре, и Кальнофойский, по-видимому, просто заменил «простонародного» Чоботка более достойным, с его точки зрения, именем. Глава завершается разбором того, как в народном сознании образ богатыря смешался с образом пророка Илии, на которого, в свою очередь, перешли черты громовника Перуна.
Пятая глава, «Король Руси и ярл Греции», посвящена западноевропейским параллелям. Королёв подробно пересказывает верхненемецкую поэму «Ортнит» 1220–1230-х годов, где действует «король Илиас Русский», дядя ломбардского короля Ортнита, и «Сагу о Тидреке Бернском», созданную около 1250 года, где появляется родственник русского конунга Вальдемара Илиас. Автор анализирует версии учёных, видевших в этих персонажах свидетельство раннего существования сказаний об Илье, и попытки связать прозвище «Моровлин» и «Муравленин» (так Илья назван в отписке оршанского старосты Филона Кмиты Чернобыльского 1574 года) с Моравией или с летописным «Бравлином». Королёв подробно пересказывает сюжет «Ортнита», где Илиас Русский — ближайший помощник молодого короля, отговаривающий его от сватовства к дочери язычника, сирийского короля Махореля, и сопровождающий его в походе за невестой. Автор рассматривает вопрос о том, как образ русского богатыря мог попасть в немецкий эпос XIII века, и о связях Руси с Западом в домонгольскую эпоху. Особое внимание уделено гипотезе М. Халанского об Олеге Вещем как прототипе Ильи, которую поддерживали одни и резко критиковали другие исследователи, отвергавшие «фантастическое отождествление» имён. Автор признаётся, что построения Халанского в своё время подтолкнули его самого к изысканиям, изложенным в его работах полутора-двух десятилетий давности: прозвища «Моровлин» и «Муравленин» он предложил понимать как «выходец из Моравии», сопоставив их с «моравлянами» древнерусских источников. Отсюда — обширный экскурс в историю Великой Моравии IX века, куда князь Ростислав в 863–864 годах пригласил из Византии братьев Константина-Кирилла и Мефодия и где славяне впервые приняли христианство с богослужением на родном языке. Для христианского читателя эта страница особенно интересна: имя главного русского богатыря, если гипотеза верна, оказывается связано с той самой землёй, откуда пришла славянская письменность и славянская Библия.
Шестая глава, «Старый казак», рассказывает о самой драматической претендентуре на роль прототипа — о казаке Илейке Муромце, внебрачном сыне муромской черницы, который в годы Смуты, в 1606 году, был выбран волжскими казаками на роль «царевича Петра Фёдоровича», мнимого сына царя Фёдора Ивановича, соединился с армией Ивана Болотникова, творил жестокие расправы над воеводами и боярами, выдержал осаду Тулы войсками Василия Шуйского и в январе 1608 года был повешен под Москвой у Данилова монастыря. Королёв пересказывает и последние слова самозванца, который, по свидетельству современника, говорил, что казнят его напрасно, но его позорная смерть — расплата за грехи, совершённые, когда он, примкнув к казакам, вёл безобразную жизнь. Автор высказывает предположение, что именно громкое имя Илейки Муромца повлияло на то, что прозвище былинного богатыря перешло из форм «Муравленин» и «Моровлин» в форму «Муромец», впервые зафиксированную в «Сказании о киевских богатырях» 1620–1630-х годов; это, в свою очередь, могло повлиять и на Кальнофойского, связавшего лаврские мощи с именем Муромца.
Седьмая глава, «Угасание очагов эпоса», рассказывает о том, как живое исполнение былин постепенно исчезало, превращаясь в «литературный памятник, в монумент прошлому, окаменение богатырей». Автор показывает, как образ Ильи использовался в XX веке в идеологических целях — и красными, и белыми, и советской властью, — и как эпическая традиция угасла на Русском Севере. В заключительных страницах Королёв подводит итог: собрать былины об Илье в одну биографию нельзя, разные былины отражают разные эпохи и источники, но в них отразилась «одна великая история жизни — история жизни нашего народа». Именно потому, пишет он, что в Илье воплотились многие поколения русских, «наш Илья — воин-богатырь и святой, придворный и крестьянин, буйный казак и истребитель разбойников, кабацкий пропойца и смиренный постник». Завершает книгу хронология, где события, связанные с именем Ильи, прослежены от правления Владимира Святославича до XVIII века, когда в былины проникает мотив окаменения Ильи и его смешение с Ильёй-пророком.
Кому адресована эта книга? Прежде всего филологам, фольклористам, историкам культуры, студентам гуманитарных факультетов, для которых она станет подробным и надёжным введением в изучение русского былинного эпоса. Преподаватели литературы и истории найдут в ней богатый материал для уроков, учителя воскресных школ и христианские педагоги — материал для разговора о том, как в народной культуре переплетались христианские и дохристианские представления. Особенно полезна книга будет тем, кто интересуется историей почитания святых и мощей: четвёртая глава представляет собой образцовое источниковедческое исследование истории одного культа. Наконец, книга будет интересна всем, кто любит русскую старину и хочет узнать, что стоит за знакомыми с детства образами.
Достоинства книги несомненны. Прежде всего, это поразительная эрудиция и тщательность: автор знает огромный корпус былинных текстов и научной литературы, приводит точные сведения о каждом варианте, о каждом сказителе, о каждой гипотезе. Второе — научная честность. Королёв не подгоняет материал под заранее заданный ответ, не стремится во что бы то ни стало найти «настоящего» Илью и излагает собственные прежние гипотезы наряду с чужими, не навязывая их читателю. Его вывод — что образ Ильи сложился из многих слоёв, отражающих разные эпохи, — скромен, но убедителен. Третье — смелость в разборе церковной традиции. Автор не боится показать, что почитание Ильи Муромца как святого возникло лишь в XVII веке, что мощи в Лавре, по всей видимости, принадлежат не тому человеку, о котором рассказывали былины, и что связь между ними выстроена позднейшими книжниками. При этом он говорит об этом спокойно, без насмешки над верующими. Четвёртое — трезвость в «национальных» вопросах: разбор былины о Жидовине, где автор отвергает популярное отождествление иудеев с хазарами и показывает необоснованность построений, переносящих в эпос позднейшие представления, заслуживает особого уважения. Наконец, книга прекрасно написана, обильно цитирует былины, которые сами по себе доставляют читателю удовольствие, и снабжена подробным научным аппаратом.
Вместе с тем ряд мест вызывает вопросы. Первый касается политических ремарок, которые автор позволяет себе в научном тексте. Говоря о том, что в Малороссии былин не нашли, Королёв замечает в скобках, что русское население тогда «ещё и не подозревало, что живёт „в Украине“», а Киев называет городом в «заблудившейся» части русского мира. Подобные замечания, написанные в 2016 году, не имеют отношения к предмету книги, звучат публицистически и могут оттолкнуть читателя, ценящего научную точность. Для христианского читателя, особенно украинского или белорусского, они тем более неуместны: Писание учит, что во Христе «нет ни Еллина, ни Иудея» (Кол. 3:11), и использование церковной и культурной истории в политических спорах редко служит истине.
Второй вопрос — заключительная апология Ильи как «стопроцентно русского характера». После тщательного разбора, показывающего, как образ складывался из разнородных элементов, включая западноевропейские и, возможно, моравские, автор в финале переходит к почти гимническому прославлению «национального героя», в котором воплотилась «история жизни нашего народа», и завершает книгу размышлением о том, что правнуки олонецких сказителей «совершили подвиг поистине богатырский». Эти страницы понятны эмоционально, но выпадают из общего строя книги и отчасти противоречат её собственным выводам. Богослов скажет, что подлинное величие народа измеряется не силой и не военными победами, а праведностью: «праведность возвышает народ, а беззаконие — бесчестие народов» (Притч. 14:34).
Третий вопрос — собственно богословский. Королёв убедительно показывает, как возникло почитание святого Ильи Муромца, но не ставит вопроса о том, что означает этот случай для понимания почитания мощей и святых вообще. Между тем материал книги даёт для такого размышления очень много. Если могила былинного богатыря была в Софийском соборе, а в лаврских пещерах лежал другой человек, которого народ звал Чоботком, если книжник XVII века без всякой аргументации переименовал его, если почитание установилось позднее и к нему прилагались легенды, а правая рука мощей стала аргументом в споре о перстосложении, — то как относиться к той вере, которая веками питалась этим культом? Для евангельского читателя этот случай — наглядная иллюстрация того, как легко народное благочестие подменяет историческую истину и как религиозная практика, не основанная на Писании, становится полем для человеческих выдумок, ошибок и даже манипуляций. Евангелие не нуждается в подобных опорах: вера апостолов основана на свидетельстве о Христе, «Которого мы слышали, Которого видели своими очами» (1 Ин. 1:1), а не на позднейших легендах. Автор, как историк, справедливо воздерживается от таких выводов, но книга несомненно даёт для них материал.
Четвёртый вопрос связан со смешением образа Ильи Муромца с пророком Илией и через него — с громовником Перуном. Королёв подробно показывает, как в народном сознании соединялись христианские и языческие образы, как церкви Ильи-пророка связывались с Ильёй Муромцем, а мотив взятия на небо живым переносился на богатыря. Для христианского читателя это яркий пример «двоеверия», которое веками сопровождало русскую религиозность, и повод задуматься о том, насколько глубоко Евангелие проникло в народную культуру. Библейский пророк Илия, обличавший поклонение Ваалу (3 Цар. 18), в народном восприятии сам наследовал черты языческого божества. В этом есть горькая ирония, которую автор отмечает, но не развивает.
Пятый вопрос — нравственный облик былинного героя. Королёв сам показывает, что Илья в былинах — не только защитник вдов и сирот, но и «кабацкий пропойца», который в гневе стреляет по церковным маковкам и грозит убить князя. Автор объясняет это многослойностью образа, отражающего разные эпохи. Но в финале он рисует идеальный портрет героя, который «никогда не руководствуется личными интересами — местью, расчётом или надеждой на воздаяние (небесное или земное)». Христианская этика не может принять безусловно и последний элемент: надежда на небесное воздаяние не является недостатком, а составляет часть христианской веры (Евр. 11:6). Былинный герой с его равнодушием к смерти и уверенностью, что ему «смерть на бою не писана», — образ скорее героический, чем христианский, и это различие стоило бы проговорить яснее.
Наконец, следует сказать о форме. Книга насыщена цитатами из былин, которые порой занимают целые страницы и могут утомить читателя, не привыкшего к эпическому стиху. Многочисленные ссылки на варианты, сказителей и научные гипотезы делают текст тяжеловесным, а отдельные главы, особенно о западноевропейском эпосе и о Смуте, уходят далеко в сторону от главного героя. Однако эти особенности естественны для книги-исследования, честно предупреждающей читателя о своём жанре.
Стоит отметить и то, как книга показывает ценность народной памяти. Сказители, о которых рассказывает первая глава, — неграмотные крестьяне, рыбаки, лесорубы — хранили в памяти тексты в тысячи стихов и передавали их из поколения в поколение. Олонецкие старики говорили Гильфердингу, что богатыри когда-то были, но потом народ «обмельчал». Эта вера в героическое прошлое и в то, что подлинная сила осталась позади, — характерная черта эпического сознания. Христианская вера предлагает иную перспективу: её взгляд обращён не только в прошлое, но и в будущее, к Царству, которое грядёт. Книга, разумеется, не ставит таких вопросов, но читатель-христианин может увидеть в истории угасания эпоса напоминание о том, что любое человеческое предание, даже самое прекрасное, преходяще, и лишь «слово Господне пребывает вовек» (1 Пет. 1:25).
Отдельного внимания заслуживает фигура Илейки Муромца, которой посвящена шестая глава. Внебрачный сын муромской черницы, лавочный сиделец, корабельный казак, самозванец, назвавшийся царевичем, — его судьба вписана в одну из самых страшных эпох русской истории, когда, по выражению самого автора, русские люди перестали чувствовать себя единым народом. Королёв не идеализирует своего героя: он рассказывает о жестоких казнях, которые Илейка устраивал воеводам и боярам, и о том, как правительственные войска в ответ вешали пленных сотнями. Но в рассказе о смерти самозванца, признавшего у виселицы, что его позорная смерть — расплата за грехи, звучит нота, близкая к покаянию. Для христианского читателя этот эпизод напоминает о разбойнике на кресте, которому даже в последний час была открыта дверь в рай (Лк. 23:42–43).
Наконец, следует сказать о том, что книга даёт для понимания самого жанра агиографии. Сопоставление народных «басен», записанных Лассотой, с ученой версией Кальнофойского и последующими житийными и иконографическими изображениями преподобного Ильи показывает, как житие святого может складываться не из достоверных сведений о реальном подвижнике, а из соединения народной легенды, книжной учёности и потребностей монастыря. Этот механизм хорошо знаком историкам Церкви, и книга Королёва даёт один из самых наглядных его примеров на русском материале. Христианский читатель, прочитав её, станет внимательнее и осторожнее относиться к подобным преданиям — и, быть может, с новой благодарностью обратится к Писанию, где свидетельство о Боге не нуждается в позднейших украшениях.
В целом «Илья Муромец» Александра Королёва — серьёзное, глубокое и увлекательное исследование, которое заслуживает внимания всех, кто интересуется русской культурой, фольклором и историей. Христианскому читателю книга особенно ценна главой о почитании святого Ильи, которая показывает, как история и предание, вера и вымысел переплетаются в народной религиозности, и даёт повод задуматься о том, на чём должна основываться подлинная вера. При всех отмеченных недостатках — прежде всего публицистических отступлениях — это одна из самых интересных и честных книг серии, которая учит читателя отличать историю от легенды и уважать и то, и другое. Она заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает историю русской культуры и русского благочестия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!