Поиск
Настройки
Тема

Ковалев - Савва Сторожевский

Ковалев - Савва Сторожевский
Это обзор книги «Ковалев - Савва Сторожевский» Перейти к книге

Книга Константина Ковалёва о преподобном Савве Сторожевском написана к 600-летию кончины святого и, по признанию автора, создавалась «в стольном граде Москве, удельном Звенигороде и попутном меж ними патриаршем сельце Переделкине». Уже первые страницы предупреждают читателя о необычности жанра. «Эта книга может вызвать много споров. В ней немало гипотез, пробелов и недоговорённостей», — честно пишет автор во вступлении, названном «Житие определяет признание». Он объясняет, что о Савве известно чрезвычайно мало: нет ни сочинений, ни достоверных изображений, ни даже точной даты рождения и мирского имени. Главным источником остаётся Житие, написанное в середине XVI века Маркеллом Безбородым, через полтора столетия после кончины святого. Автор задаётся вопросом, можно ли считать жития обычными биографиями, и напоминает, что житие в древности считалось «словесной иконой», где изображение символично и его «трудно назвать реалистическим». Отсюда и метод книги: соединение житийного предания с данными летописей, архитектуры, иконописи, нумизматики, а там, где источники молчат, — с собственными реконструкциями, которые автор открыто называет «гипотезами» и нумерует; их в книге двадцать. Автор признаётся, что «простые и живые рассуждения» порой помогают «отразить или почувствовать веяния эпох» лучше, чем «самые ухищрённые доказательства». Эта установка определяет и достоинства, и слабости книги.

Первая глава, «Конец — началу венец», начинается с последних дней жизни старца, удалившегося в скит-пещерку близ своего монастыря, и с рассуждения о древнерусском слове «конец», которое, по мнению автора, одновременно означало и начало. Здесь же сформулирована первая гипотеза о «белых пятнах» в истории святого. Вторая глава, «Детство и юность», рассказывает о том, что можно предположить о происхождении Саввы, — «отрока из неведомых земель», — и о его выборе монашеского пути. Третья глава, «В стенах Троицкой обители», посвящена истории русского монашества, времени ордынской Москвы и годам, проведённым Саввой в Троицком монастыре, где он стал «одним из первых» учеников Сергия Радонежского и духовником братии. Автор подробно рассказывает о монашеских традициях особножительства и общежития, о благословении Сергием Дмитрия Донского на Куликовскую битву — замечая, что рассказ о нём появился в письменных источниках лишь в начале XV века, — и о роли Троицы в жизни московского двора.

Особенно интересна в третьей главе гипотеза о «смоленском следе». Автор обращает внимание на фигуру епископа Даниила, бежавшего от литовцев из Смоленска и тепло принятого Дмитрием Донским, который учредил для него новую Звенигородскую кафедру, так что Даниил получил статус «владыки Звенигородского». Ковалёв предполагает, что Даниил был давно знаком с иноком Троицы Саввой, что именно через него Савва впервые попал в Звенигород и что впоследствии Даниил, возможно, познакомил князя Юрия с его будущей женой Анастасией, дочерью великого князя Смоленского, а Савва благословил этот брак. Само по себе это построение не лишено изящества: оно объясняет, почему старец оказался именно в Звенигороде и почему его связывали со смоленским княжеским домом столь тесные узы. Однако, как честно признаёт автор, это именно гипотеза, выдвинутая им самим, и её документальная опора весьма скудна. Тем не менее подобные сюжеты показывают сильную сторону книги: умение увидеть за скупыми строками жития живую сеть человеческих отношений, связывавших монастырь, епископскую кафедру и княжеский двор конца XIV века.

Четвёртая глава, «Преемник Сергия Радонежского», разбирает запутанный вопрос о том, был ли Савва игуменом Троицы после Сергия. Автор показывает, что ещё за полгода до кончины Сергий поставил своим преемником преподобного Никона, который вскоре удалился в безмолвие, и что Савва, по-видимому, руководил обителью около шести лет. Отдельный раздел посвящён исихазму — византийскому учению об «умном делании» и созерцании Фаворского света, распространившемуся в XIV веке. Автор связывает с ним описание аскетической жизни Саввы у Маркелла Безбородого: инок много трудился руками, непрестанно молился, избегал бесед, был первым в церкви и последним уходил из неё, не мог удержаться от плача во время службы. Ковалёв признаётся, что не претендует на обстоятельное осмысление этого учения, но считает необходимым показать его влияние на мотивы поступков святого.

Пятая глава, «На горе Сторожи у Москвы-реки», — центральная. Автор рассказывает о князе Юрии Дмитриевиче, сыне Дмитрия Донского, который получил по завещанию отца Звенигородский удел и избрал Савву своим духовным отцом. Подробно разбирается житийный рассказ о том, как князь перед походом на Волжскую Булгарию пришёл к старцу просить молитв, и Савва, благословив его крестом, «пророчески изрёк»: «Иди, благоверный князь, Господь да будет с тобою, помогая тебе, и врагов своих одолеешь». Сопоставляя летописи, автор относит поход к 1395 году и связывает его с прекращением выплаты дани Орде. Далее рассказано об основании Богородице-Рождественского монастыря на горе Сторожи, о первых шедеврах раннемосковской белокаменной архитектуры — соборах Звенигорода, — и об иконах и фресках Андрея Рублёва, которые автор связывает с духовным влиянием Саввы. Глава завершается рассказом о последних годах старца, удалившегося в скит и ставшего «молчальником», и о положении Руси после его кончины. Автор вводит здесь понятия «Звенигородской Руси» и «Небесного Звенигорода» как особой духовной концепции, якобы вдохновлённой старцем.

Рассказ о булгарском походе — один из самых проработанных в книге. Автор сопоставляет житийное повествование Маркелла Безбородого с летописями, «Казанской историей» XVI века и татарским эпосом об Идигее, где о «князе-урусе» сказано, что он разгромил четырнадцать городов и превратил их в пепел и дым. Ковалёв задаётся трезвым вопросом: можно ли за три месяца похода, находясь в условиях постоянных сражений, взять четырнадцать городов и вернуться с обозом «большого добра»? Отсюда он делает вывод, что дружина Юрия была в основном конной, а масштабы разорения в позднейших источниках, по-видимому, преувеличены. Здесь автор выступает как добросовестный историк, умеющий критически взвешивать свидетельства, и именно такие страницы составляют наиболее ценную часть книги. С этим походом Ковалёв связывает и монеты князя Юрия с изображением Георгия Победоносца, поражающего змия: по его мнению, змий на них символизирует побеждённую Булгарию, на гербах и знамёнах которой встречалось изображение дракона. Вывод автора категоричен — «ошибиться здесь трудно», — хотя символика Георгия-змееборца имеет в христианском искусстве куда более древнюю и универсальную основу, и отождествление змия с конкретным политическим противником остаётся смелым толкованием.

Рассказ о Рублёве получает в книге и драматическое продолжение. Автор напоминает, что ещё в 1918 году в Звенигороде работал реставрационный подотдел музейной коллегии, исследовавший фрески и относивший их к школе Андрея Рублёва, а экспедиция 1918–1919 годов, отправленная на поиски исторических ценностей, неожиданно обнаружила то, что стало настоящей сенсацией, — иконы так называемого Звенигородского чина, среди которых знаменитый «Спас». Ковалёв приводит и документальные свидетельства более раннего времени, из которых видно, что звенигородский иконостас издавна признавался рублёвским. На этом фоне его гипотеза о том, что старец Савва был духовным вдохновителем рублёвских образов и даже имел отношение к замыслу «Троицы», выглядит как попытка соединить в единое целое разрозненные звенья: князя-заказчика, монастырь, иконописца и святого. Читатель вправе усомниться в доказательности такой реконструкции, но не может не признать, что автор сумел показать Звенигород рубежа XIV–XV веков как одно из ярких средоточий раннемосковской культуры.

Шестая глава, «Загадки жития Звенигородского чудотворца», целиком состоит из гипотез: о дате рождения и настоящем имени святого, о «смоленском следе» в его биографии, о мифах вокруг Дубенского острова, о связи Саввы с Рублёвым, «Спасом Звенигородским» и «Троицей», о гербе Георгия Победоносца на монетах князя Юрия, впервые на Руси, по мнению автора, изображённом на деньгах, и о «Небесном Звенигороде как таинственном символе». Седьмая глава, «Наследие преподобного старца», рассказывает о посмертной судьбе святого: о Житии Маркелла Безбородого, о канонизации на Соборе 1547 года, — хотя автор приводит и свидетельства о более раннем почитании, — об обретении мощей 19 января 1652 года в присутствии царя Алексея Михайловича, царицы Марии Ильиничны и будущего патриарха Никона, о строительстве при царе новых палат и о колоколах обители. Особое место занимает легенда о том, как старец спас царя Алексея Михайловича от медведя у стен монастыря; автор предлагает перенести её на 1648 год и толкует как символ «очеловечивания тварного мира». Далее — гипотезы о древних певческих рукописях, о «странной благодарности» Петра Великого и рассказ о видении 1812 года, когда, по преданию, старец явился во сне пасынку Наполеона Евгению Богарне, попросил не грабить монастырь и обещал, что тот вернётся на родину невредимым, добавив: «Твои потомки будут служить России»; автор напоминает, что сын Богарне, герцог Лейхтенбергский, действительно приехал в Россию и женился на дочери Николая I. Завершают книгу очерк о судьбе монастыря в годы революции — с рассказом о том, как 17 марта 1919 года уездный съезд советов принял решение о вскрытии мощей и депутаты прямо с заседания отправились в обитель, где рака была вскрыта под глумливый смех, — «наброски из дневника» автора, путевой очерк о «государевой дороге» от Москвы до Звенигорода, послесловие и приложение — набросок Пушкина «Преподобный Савва Игумен».

Отдельного разговора заслуживает и то, как автор пишет о канонизации и почитании святого. Он показывает, что Собор 1547 года при митрополите Макарии лишь закрепил уже сложившееся почитание: служба Савве, по его наблюдениям, упоминается в троицких текстах ещё до этого Собора, а житие Маркелла Безбородого появилось в ту же эпоху, когда соборно прославлялись многие местночтимые русские святые. Обретение мощей 19 января 1652 года в присутствии царя Алексея Михайловича, царицы Марии Ильиничны и будущего патриарха Никона превратило Звенигородскую обитель в царское богомолье, и автор подробно описывает, как царь, по воспоминаниям современников, руководил братией словно игумен, поставил в обители собственный дворец и Царицыны палаты, и рассказывает о большом колоколе, надпись на котором частью выполнена загадочными знаками, до сих пор вызывающими споры исследователей. Повествование здесь становится настоящей летописью обители, и читатель-краевед найдёт в нём массу подробностей, которых нет в обычных путеводителях. Вместе с тем именно в этих разделах заметнее всего, как житие святого постепенно растворяется в истории монастыря и государства, а личность самого Саввы, и без того почти неуловимая, отходит на второй план.

С евангельской точки зрения эта часть книги особенно показательна. Она наглядно демонстрирует, как почитание подвижника, жившего скромно и стремившегося к безмолвию, со временем превращается в государственный культ, связанный с царскими паломничествами, обретением мощей, чудесными явлениями и покровительством власти. Сам Савва, насколько можно судить по житию, искал уединения, молчания и молитвы; посмертная же его слава оказалась неразрывно связана с дворцовыми палатами, колоколами и политическими событиями. Этот контраст автор не осмысливает богословски, но он сам по себе служит хорошим материалом для размышления о том, как легко подлинная вера может обрастать внешними формами, заслоняющими её суть (Мк. 7:6–8).

Седьмая глава содержит и другие любопытные сюжеты. Автор подробно останавливается на фигуре старца Александра Мезенца, вышедшего из среды сторожевской братии и ставшего главным авторитетом в знаменном, крюковом пении XVII века; его «Извещение о согласнейших пометах», или «Азбука», по оценке музыковеда М. В. Бражникова, которую приводит автор, занимает совершенно особое место среди древнерусских музыкально-теоретических руководств. Ковалёв рассказывает о работе Мезенца в государственной комиссии по исправлению певческих книг и о соборе 1649 года, на котором царский духовник Стефан Вонифатьев выступил за единогласное пение, — и тем самым связывает звенигородскую обитель с одним из ключевых эпизодов истории русской церковной музыки накануне раскола. Не менее интересен раздел о «странной благодарности» Петра Великого. Автор пересказывает легенду, подлинность которой, как он сам признаёт, «проверить совершенно невозможно»: перед Полтавской битвой царь будто бы приехал помолиться к мощам старца, получил от настоятеля медную иконку с образом Саввы, и в бою она остановила шведскую пулю, после чего Петр повелел перелить одну из пушек на колокол для обители. Рядом с этой благочестивой легендой стоит суровый документальный факт: монастырь в петровское время стал местом заточения стрельцов, часть которых отсюда в феврале 1699 года повезли на казнь в Москву, — а в годы преобразований царь стремился «подмять» под себя монастыри. Автор с полным основанием называет такую благодарность «странной», хотя саму легенду о Полтаве всё же предлагает считать примером «живого российского благочестия», что для критического читателя выглядит натяжкой. Эти страницы, хотя и отходят от собственно биографии Саввы, показывают, как судьба обители переплеталась с поворотными моментами русской истории.

Особое место в книге занимает фигура Пушкина. Уже во вступлении автор рассказывает о «задумчивом молодом человеке», который посетил Звенигородский монастырь, а затем прочитал и переписал по-своему старинное житие основателя обители, — и лишь затем открывает его имя. Рядом он ставит другого молодого человека, студента-медика, который по распределению оказался в Звенигороде, работал врачом в местной больнице, писал рассказы о сельской жизни и стал известнейшим литератором, но ни разу нигде не упомянул ни о соседнем монастыре, ни о преподобном Савве; это был Антон Чехов. Из этого сопоставления автор выводит мысль о «разном видении жизни»: один человек видит в месте святыню, другой — ничего примечательного. Приложение с пушкинским наброском «Преподобный Савва Игумен» завершает эту линию и придаёт книге литературное измерение: читатель видит, как житийный текст XVI века был воспринят и переосмыслен великим поэтом. Для евангельского читателя этот сюжет тоже поучителен: одно и то же место, одна и та же история могут быть для одного источником духовного вдохновения, а для другого — пустым звуком, и это зависит не столько от самого предмета, сколько от сердца смотрящего (Мф. 13:13–16).

Немало внимания уделено в книге Маркеллу Безбородому, автору жития, которого исследователи, по словам автора, считают выдающимся, хотя и малозамеченным мастером церковной поэзии, давшим за век до Аввакума образец славянского богослужебного языка, сдобренного живым русским говором. Ковалёв называет его удивительным знатоком тайнописи и крюкового письма и предполагает, что в его сочинениях скрыты закодированные записи. Эта линия также относится к числу гипотез, но она важна для понимания метода всей книги: автор читает житие не как простой рассказ, а как многослойный текст, в котором за каждым словом может скрываться особый смысл. Такой подход плодотворен, когда речь идёт о литературном анализе, но опасен, когда из символических прочтений начинают выводить исторические факты.

Кому адресована эта книга? Прежде всего православным паломникам и почитателям преподобного Саввы, для которых она станет подробным рассказом о святом и его обители. Краеведам Звенигорода и Подмосковья она даст обширный материал по истории монастыря, его архитектуры, колоколов, посетителей. Любителям русской истории книга покажет эпоху после Куликовской битвы с необычной стороны — через судьбу звенигородского удела и его князя. Историкам искусства будут интересны рассуждения о Рублёве и раннемосковской архитектуре, хотя многие из них остаются гипотетическими. Христианским читателям других традиций книга поможет понять, как формируется почитание святого и какое место в русском благочестии занимают жития, мощи и чудеса. Пастырям и преподавателям церковной истории книга пригодится как пример того, как работает агиографическая традиция и как житие, написанное через полтора века после смерти подвижника, становится основой многовекового почитания; на её материале удобно учить студентов отличать первичный источник от позднейшего предания, а предание — от авторской гипотезы. Наконец, книга полезна тем, кто собирается посетить Звенигород: она превращает прогулку по монастырю в путешествие по шести столетиям русской истории.

Достоинства книги несомненны. Прежде всего, это огромный объём собранного материала: автор привлекает летописи, жития, документы монастыря, сведения об архитектуре, иконописи, колоколах, певческих рукописях, воспоминания и легенды, и в итоге создаёт своего рода энциклопедию всего, что связано с именем Саввы Сторожевского. Второе — честность в постановке вопроса: автор не выдаёт свои реконструкции за установленные факты, а прямо называет их гипотезами и нумерует их, так что читатель всегда знает, где кончается источник и начинается предположение. Третье — интересный исторический фон: книга многое рассказывает о Звенигородском уделе, о князе Юрии Дмитриевиче, о связях Москвы со Смоленском и Литвой, о строительстве звенигородских соборов. Четвёртое — внимание к источниковедческим тонкостям, например к трудностям перевода дат от Сотворения мира и к путанице между разными Саввами в списках троицких игуменов. Наконец, книга написана с явной любовью к предмету, живо и увлекательно, и обильно иллюстрирована.

Вместе с тем книга вызывает серьёзные вопросы. Первый — сама концепция «гипотез». Двадцать нумерованных предположений, многие из которых опираются лишь на совпадения дат, созвучия имён и символические толкования, создают у читателя впечатление стройной системы, хотя на деле это скорее цепочка догадок. Автор сам признаётся, что «простые и живые рассуждения» ему порой ближе «ухищрённых доказательств», а в послесловии пишет о «бренном бытии, в котором иногда и не отличишь вымысел от реальности, фантазии от фактов». Для книги, выходящей в научно-популярной серии, такая установка опасна: она стирает границу между историей и мифотворчеством. Особенно это заметно в гипотезах о «Небесном Звенигороде», о «концепции Звенигородской Руси», о связи Саввы с замыслом рублёвской «Троицы» — смелых, но почти ничем не подкреплённых.

Второй вопрос — символические толкования, выходящие далеко за пределы истории. Наиболее яркий пример — толкование легенды о медведе, напавшем на царя Алексея Михайловича. Автор переносит событие на 1648 год, связывая его с отстранением боярина Морозова, и пишет, что берлога была «сакральным прообразом» пещеры, в которой жил старец, и что тем самым произошло «очеловечивание тварного мира». Подобные построения, по сути, являются литературной игрой, но подаются как историческая гипотеза. Христианский читатель, привыкший к трезвости библейского повествования, где чудеса рассказываются просто и без мистического надстраивания, будет здесь насторожен.

Третий вопрос — отношение к чудесам и посмертным явлениям. Книга с доверием пересказывает предания о явлении святого царю Алексею, Евгению Богарне и другим, видя в них проявления посмертного заступничества. Автор, правда, оговаривает, что существуют разные версии этих историй, но в целом принимает их как реальность. Евангельский читатель не станет отрицать, что Бог может действовать чудесным образом, но вспомнит, что Писание призывает испытывать духов (1 Ин. 4:1) и не основывать веру на видениях и знамениях (Мф. 12:39; 1 Кор. 1:22–24). Учение о заступничестве умерших святых, на котором строится почитание преподобного как «защитника Москвы», не имеет опоры в Писании, говорящем о едином Ходатае между Богом и людьми — Иисусе Христе (1 Тим. 2:5; Евр. 7:25). Автор, как православный писатель, этого вопроса не ставит, и для читателя иной традиции он остаётся открытым.

Четвёртый вопрос — исихазм. Ковалёв пишет о нём кратко и благожелательно, связывая с ним образ жизни Саввы. Для евангельского читателя тема требует большей осторожности. Аскетическое безмолвие, непрестанная молитва и плач о грехах имеют глубокие библейские корни (1 Фес. 5:17; Мф. 5:4), и в описании жизни Саввы у Маркелла Безбородого немало того, что может вдохновить любого христианина: труд, смирение, молитва, умиление. Однако учение о созерцании нетварного Фаворского света и связанные с ним психофизические приёмы молитвы вызывали споры и в самой Византии и не находят прямого основания в Писании. Автор не входит в эти тонкости, и связь между житийным описанием смиренного труженика и сложной византийской мистикой остаётся у него скорее декларацией, чем доказанным тезисом.

Пятый вопрос — образ святого как «молитвенника за царей» и «защитника Москвы». Книга подчёркивает государственное значение Саввы: он благословляет князя на войну, вдохновляет «Звенигородскую цивилизацию», а посмертно покровительствует царям и спасает монастырь от французов. Евангельский читатель с уважением отнесётся к молитве за власти (1 Тим. 2:1–2), но заметит, что благословение военных походов и тесная связь монастыря с княжеской властью — черта средневекового православия, которая не во всём согласуется с евангельским духом. Поход на Волжскую Булгарию, который летопись описывает как опустошение четырнадцати городов, вряд ли может считаться делом, достойным пророческого благословения, — по крайней мере, с точки зрения тех, кто помнит заповедь Христа о любви к врагам (Мф. 5:44). Автор не поднимает этого вопроса, принимая житийную логику как данность.

Шестой вопрос — отступления, далёкие от темы. Книга включает рассуждения об экономике, нумизматике, колоколах, певческих реформах XVII века, судьбе Рублёвского шоссе, дневниковые заметки автора и замечание о том, что Чехов, работая врачом в Звенигороде, ни разу не упомянул о соседнем монастыре. Многое из этого любопытно, но превращает книгу в собрание очерков, связанных лишь общим местом действия. В послесловии автор переходит и к современности, связывая с 600-летием кончины святого примирение Московской патриархии и Русской Зарубежной церкви. Это показательное для церковного жанра обобщение, но к биографии Саввы оно имеет косвенное отношение.

Вместе с тем евангельский читатель найдёт в книге и то, что близко ему. Образ старца, который, оставив игуменство, удалился в пещеру и окончил жизнь в безмолвии и молитве, — это образ человека, который, в отличие от тех, о ком сказано, что они «возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию» (Ин. 12:43), предпочёл славу Божию. Слова, которыми Маркелл описывает его: «не внешней ибо мудрости искал, но более горней», — напоминают апостольский призыв помышлять «о горнем, а не о земном» (Кол. 3:2). Даже если многие подробности жизни Саввы утрачены, сама память о скромном монахе, который служил Богу и людям, не оставив после себя ни книг, ни изображений, говорит о том, что подлинное наследие человека — не в том, что видят глаза, а в том, что совершается в сердцах. Автор сам выражает эту мысль в послесловии: «Скрытое от постороннего взгляда не является „ничем“». С этим евангельский читатель согласится.

Стоит сказать и о том, как книга показывает связь святости и культуры. Звенигородские соборы на Городке и в Саввино-Сторожевском монастыре — одни из первых сохранившихся памятников раннемосковского белокаменного зодчества, а иконы так называемого Звенигородского чина, найденные в 1918 году, принадлежат к шедеврам Андрея Рублёва. Автор убедительно показывает, что всё это создавалось в одном и том же месте, в одно и то же время, при одном и том же князе, духовным отцом которого был Савва. Даже если прямое влияние старца на замыслы зодчих и иконописцев остаётся гипотезой, сама эта среда, где молитва, строительство и искусство были частью единой жизни, — интересный предмет размышлений о том, как вера может вдохновлять культуру.

Наконец, следует отметить, что книга, задуманная как житие и биография одновременно, неизбежно оказывается между двумя жанрами и не вполне удовлетворяет ни требованиям житийной традиции, ни требованиям научной биографии. Читатель-паломник найдёт в ней слишком много сомнений и гипотез, читатель-историк — слишком много веры в предания и символических построений. Но для тех, кто готов принять эту двойственность и читать критически, книга может стать полезным введением в историю одного из самых почитаемых русских монастырей и его основателя.

В целом «Савва Сторожевский» Константина Ковалёва — книга, написанная с любовью и большим трудом, собравшая огромный материал о святом и его обители, но перегруженная смелыми гипотезами и символическими толкованиями, которые не всегда отличаются от вымысла. Для православного читателя она станет ценным собранием сведений и преданий; для евангельского — материалом для размышлений о том, как складывается почитание святых и где проходит граница между исторической памятью и легендой. При внимательном и критическом чтении книга заслуживает места в библиотеке краеведа, историка Русской церкви и всякого, кто интересуется эпохой после Куликовской битвы и духовными истоками Московской Руси.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!