Поиск
Настройки
Тема

Ковалев-Случевский - Евдокия Московская

Ковалев-Случевский - Евдокия Московская
Это обзор книги «Ковалев-Случевский - Евдокия Московская» Перейти к книге

Книга Константина Ковалёва-Случевского открывается личным воспоминанием. В середине 1970-х годов автор, тогда студент-историк, работал на реставрации Московского Кремля и, разбирая отбойным молотком обветшавшую кладку, понял, куда исчез белокаменный Кремль Дмитрия Донского: его камень был заложен внутрь позднейших кирпичных стен. Отсюда и метафора, которой автор определяет свой метод: «чтобы докопаться до истины, до правды, порой приходится с помощью символического „отбойного молотка“ отделять вымыслы от реалий» и добираться до «скрытого слоя» событий. Героиня книги — великая княгиня Евдокия, жена Дмитрия Донского, в монашестве Евфросиния, — принадлежит к тем фигурам русской истории, о которых известно много благочестивых преданий и очень мало достоверных фактов. Автор ставит перед собой двойную задачу: с одной стороны, восстановить по летописям, грамотам и другим документам реальную биографию княгини, с другой — показать её как образец «настоящей правительницы страны, олицетворяющей собой лучшие примеры для потомства». Он прямо говорит, что книга может вызвать споры, поскольку избран жанр «исторического расследования» там, где документальных подтверждений не хватает. Метод автора — сочетание летописных свидетельств, которые он приводит в начале почти каждого раздела, с житийными памятниками, позднейшими преданиями и собственными реконструкциями. Особое внимание он уделяет источниковедческой проблеме: древнейшее московское летописание появилось лишь на рубеже XIV–XV веков, а Летописный свод 1408 года, затеянный митрополитом Киприаном, был, по мнению автора, «не вполне дружественным» к Дмитрию Донскому; Троицкая летопись, которой пользовался Карамзин, сгорела в 1812 году и известна лишь в реконструкции М. Д. Приселкова.

Первая глава, «Княжна», рассказывает о происхождении героини. Евдокия была дочерью суздальского и нижегородского князя Дмитрия Константиновича, соперника Москвы в борьбе за великое княжение Владимирское. Автор рассказывает о её родителях, о знаменитых предках и предшественницах — русских княгинях домонгольской и ордынской эпохи — и о детстве и юности в Суздале и Нижнем Новгороде. Летописи впервые упоминают княжну лишь в 1366 году, в связи с её браком, и автор вынужден реконструировать её ранние годы по косвенным данным. Вторая глава, «Княгиня. Замужество», посвящена свадьбе, которая, по Троицкой летописи, состоялась 18 января 1366 года в Коломне. Этот брак, как показывает автор, был политическим союзом: суздальский князь окончательно отказывался от притязаний на владимирский престол в пользу юного Дмитрия, внука Ивана Калиты. Ковалёв-Случевский рисует кремлёвский быт того времени, рассказывает о рождении детей, о строительстве белокаменного Кремля и о рождении сына Юрия, будущего князя Звенигородского, крестным отцом которого стал преподобный Сергий Радонежский.

Третья глава, «Великая княгиня», описывает Москву ордынских времён и долю жены воина, которой постоянно приходилось провожать мужа в походы и ждать, вернётся ли он. Автор напоминает, что Дмитрий Иванович впервые со времён Андрея Ярославича решился всерьёз выступить против Орды, рассказывает о поражении на Пьяне в 1377 году, о победах на Воже и на Куликовом поле. Особенно выразительно описано бегство от хана Тохтамыша в 1382 году. Автор выдвигает собственную гипотезу о причинах похода: наряду с политическими мотивами важную роль, по его мнению, сыграли финансовые — Дмитрий Донской впервые начал чеканить в Москве собственную монету. Пока муж собирал войска на севере, княгиня с детьми бежала в Переяславль-Залесский, и там, когда ордынский отряд почти настиг беглецов, они вместе с жителями города сели в лодки и отплыли на середину Плещеева озера, а внезапно опустившийся густой туман скрыл их от преследователей. Это спасение, замечает автор, потом стало местной легендой, а по преданию, Евдокия в благодарность основала в Переяславле храмы и обитель. Москва же была взята обманом и сожжена; автор приводит строки древней повести о «пленении» Москвы, где нашествие объяснено «гневом Божиим за умножение грехов наших». Автор привлекает и литературные памятники, прежде всего «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича»; фрагмент из него — оплакивание княгиней Евдокией мужа — приведён в приложении к книге. Четвёртая глава, «Вдова», — самая обширная. После смерти Дмитрия Донского в 1389 году Евдокия по его завещанию стала блюстительницей престола: «А вы, дети мои, живите заодно, а матери своей слушайтесь во всем», — писал великий князь. Автор подробно разбирает это завещание, где уважение сыновей к матери было, по его словам, возведено в ранг беспрекословного исполнения, и договорные грамоты между Василием I и Юрием, где Евдокия выступает как арбитр и гарант. Рассказано о храме Рождества Богородицы в Кремле, построенном вдовой в память о муже, — храме, который после пожаров и обрушения в 1480 году был перестроен в 1514 году итальянским зодчим Алевизом как церковь Рождества Богородицы на Сенях, о литовской невестке Софье, дочери Витовта, о смоленской невестке Анастасии, жене Юрия, и о сложной политике между Москвой, Литвой и Ордой. Автор показывает, как брак Василия I с Софьей Витовтовной втягивал Москву в орбиту литовской политики, как в 1404 году Смоленск перешёл к Витовту при молчаливом согласии московского князя, вернувшего таким образом «должок» тестю, приютившему его после бегства из ордынского плена, и как всё это ослабляло позиции Юрия, женатого на смоленской княжне. Здесь же рассказано о внучке Евдокии Анне, выданной замуж за наследника византийского престола, — свидетельство того, как высоко поднялся к тому времени престиж московского дома. Центральный эпизод главы — нашествие Тамерлана в 1395 году. Автор рассказывает, как Тимур, разгромив Тохтамыша, двинулся на север и взял Елец, как по совету матери Василий I повелел принести из Владимира чудотворную икону Божией Матери, как 26 августа великая княгиня с сыновьями, митрополитом и всем народом встретила икону на Кучковом поле, где затем был основан Сретенский монастырь, и как Тамерлан, по преданию увидев во сне грозную «Жену», повернул назад. Ковалёв-Случевский приводит рассказ Степенной книги, где сказано, что икона была принесена «молитвами ея, паче же благоволением Божием и Пречистыя Богородица, советом же и повелением сына ея», и восторженный отзыв преподобного Кирилла Белозерского о «великих чудесах» 1395 года. Попутно автор рассказывает историю самой Владимирской иконы: написанная в Константинополе в первой трети XII века, она была привезена на Русь и находилась в Вышгороде под Киевом, откуда Андрей Боголюбский в 1155 году перевёз её во Владимир; в 1395 году её впервые принесли в Москву, окончательно она осталась в Успенском соборе Кремля в 1480 году, а в советское время попала в Третьяковскую галерею и ныне хранится в храме Святителя Николая в Толмачах. Автор связывает с именем Евдокии и другую святыню — византийский список иконы «Одигитрии», полученный ею от епископа Дионисия Суздальского и ставший святыней Вознесенского монастыря. Автор высказывает и собственную гипотезу: поход Юрия Звенигородского на Волжскую Булгарию в 1395 году мог быть по меньшей мере не враждебен Тамерлану, преследовавшему того же Тохтамыша, и даже, «кто знает», согласован с ним, — гипотезу, которую он сам предлагает оставить «на суд будущих исследователей».

Пятая глава, «Монахиня», рассказывает о духовной жизни княгини. Автор пишет о её наставниках — преподобном Сергии Радонежском, крестившем её сыновей, игумене Фёдоре Симоновском, епископе Сарском и Подонском Савве, отпевавшем Дмитрия Донского, преподобном Савве Сторожевском, духовнике её любимого сына Юрия, — о женском иночестве на Руси и об основании Вознесенского монастыря в Кремле. В разделе о женском монашестве автор показывает, что женские обители были на Руси большой редкостью вплоть до конца XIV века, что монахини нередко жили при мужских монастырях и управлялись игуменами, а общежительный устав стал распространяться лишь при преподобном Сергии и митрополите Алексии. На этом фоне основание особого женского монастыря в самом Кремле оказывается событием значительным. Автор осторожно замечает, что предположение, будто вдова давно уже была тайной монахиней в миру, источниками не подтверждено. Дата основания Вознесенского монастыря колеблется у разных исследователей в пределах двадцати лет, и автор разбирает эти версии. Приведено предание о том, как завистники распускали слухи, будто вдова «не всегда была честна», и эти сплетни смутили даже её сыновей; тогда она единственный раз в жизни открылась детям и показала, что под княжескими одеждами тайно носит вериги, — увидев «очернелое от трудов тело», сыновья бросились просить у неё прощения. Рассказано о постриге 17 мая 1407 года, когда, по Степенной книге, по пути княгини в монастырь прозрел слепец, и о кончине 7 июля 1407 года. Далее автор подробно разбирает историю прославления: местное почитание, начавшееся вскоре после кончины, составление в XVI веке «В мале сказания о блаженной великой княгине Евдокии», изображения в Лицевом летописном своде; при этом он осторожно относится к утверждению, будто княгиня была канонизирована в 1547 году, указывая, что ссылок на источники у сторонников этой версии нет. Завершает главу драматический рассказ о судьбе Вознесенского монастыря и «пантеона русских княгинь»: в 1929 году монастырь был снесён большевиками, но сотрудники кремлёвских музеев во главе с Н. Н. Померанцевым, вопреки всему, спасли белокаменные саркофаги, опустив их в подвал через пролом в стене, — как думали, ненадолго, а оказалось почти на сто лет. Послесловие «О роли женщины в русской истории» сопоставляет положение женщины в средневековой Руси, отражённое в «Домострое», с исключительной ролью, которую сыграли в истории страны такие женщины, как Евдокия. В приложениях опубликованы плач Евдокии из «Слова о житии» Дмитрия Донского, «В мале сказание» XVI века, стихотворное посвящение Кариона Истомина и молитва преподобной Евфросинии.

Кому адресована эта книга? Прежде всего православным читателям, почитающим преподобную Евфросинию Московскую, для которых она станет подробным жизнеописанием святой. Историкам и краеведам Москвы, Суздаля, Нижнего Новгорода, Звенигорода она даст богатый материал о московском дворе конца XIV — начала XV века, о договорных отношениях князей и о судьбе Кремля. Читательницам, интересующимся историей женщин в России, будут интересны рассказы о положении княгинь, их влиянии на политику и духовной жизни. Студентам-историкам книга покажет, как работать с летописями и как отличать документ от предания, хотя и не всегда сама следует этому принципу. Пастырям и служителям она даёт материал для размышлений о вдовстве, материнстве, служении и о том, как благочестие одной женщины может повлиять на судьбу целого народа.

Достоинства книги несомненны. Прежде всего, это любовь к предмету и огромная работа по собиранию разрозненных сведений о героине, о которой, как справедливо замечает автор, «мы почти ничего не знаем». Ковалёв-Случевский привлекает летописи, договорные и духовные грамоты, жития, родословные, данные археологии и истории искусства и выстраивает из них связное повествование. Второе достоинство — внимание к источниковедческим проблемам: автор объясняет происхождение летописей, указывает на их тенденциозность, сопоставляет разные версии событий и честно признаёт, где факты кончаются и начинаются предположения. Третье — широта исторического фона: книга рассказывает не только о княгине, но и о Москве, Литве, Орде, Тамерлане, о политике Витовта и Василия I. Четвёртое — ценные страницы о судьбе Вознесенского монастыря и некрополя, где автор восстанавливает драму 1929 года и подвиг музейных сотрудников, спасших саркофаги. Наконец, приложения с подлинными текстами XIV–XVIII веков делают книгу полезной и как хрестоматию. Книга богато иллюстрирована: миниатюры Лицевого летописного свода, изображающие свадьбу, постриг и кончину княгини, портреты, иконы и фотографии Кремля помогают читателю зримо представить эпоху. Стоит отметить и редкую для популярной литературы деталь — сведения о внешности княгини, установленные при исследовании останков: она была невысокого роста, около 155 сантиметров, и прожила чуть больше пятидесяти трёх лет. Такие подробности делают далёкий образ живым и человечным.

Вместе с тем с исторической и богословской точки зрения книга вызывает ряд вопросов. Первый касается самого метода. Автор провозглашает своей целью отделение вымысла от реальности, но нередко сам строит гипотезы, не имеющие документальной опоры, — как, например, предположение о согласованности похода Юрия на Булгарию с действиями Тамерлана. Он называет свой жанр «историческим расследованием», допускающим догадки там, где нет документов. Однако в книге серии «ЖЗЛ», адресованной широкому читателю, граница между установленным фактом и авторской реконструкцией должна быть видна яснее. Тем более настораживает фраза из предисловия: «Умудрённому жизнью человеку ведомо, что время так же иллюзорно, как и понятие исторической правды». Если историческая правда иллюзорна, то зачем «отбойный молоток»? Христианская вера, напротив, основана на исторической правде — на событиях, которые действительно произошли (1 Кор. 15:14–17), — и потому христианский историк особенно должен дорожить различием между фактом и легендой.

Стоит отметить и разделы о летописании, где автор рассказывает о том, как на рубеже XIV–XV веков в Москве шли «два параллельных процесса» — «летописание и летопереписывание», — и как митрополит Киприан, прошедший византийскую школу, мог влиять на изложение событий. Это ценное напоминание о том, что древние тексты создавались людьми с собственными интересами и что историк должен читать их критически. Жаль только, что тот же критический подход автор не всегда применяет к житийным и позднейшим преданиям, которые нередко принимает без оговорок.

Второй вопрос — оценка событий 1395 года. Автор пишет, что спасение от Тамерлана «следовало бы записать золотыми буквами в поминальной книге русской истории в связи с именем княгини Евдокии» и что без её решения «ни нас, ни подобных разговоров могло и не быть». Такое прославление понятно в житийном жанре, но историк должен был бы сказать яснее, что причины, по которым Тимур повернул назад, остаются предметом спора: персидские источники, которые автор сам цитирует, говорят прежде всего о его войне с Тохтамышем и Улусом Джучи, и Москва, по мнению многих историков, вряд ли была его главной целью. Однако в итоговых формулировках автор следует за преданием. С евангельской точки зрения здесь возникает и более глубокий вопрос — о молитве и иконе. Книга изображает спасение как ответ на молитву, обращённую к Богородице через чудотворный образ, — так понимали его Степенная книга и Кирилл Белозерский. Евангельский христианин с благодарностью признает, что Бог слышит молитвы Своего народа и что молитва одной смиренной вдовы может многое (Иак. 5:16; Лк. 18:1–8), но будет настаивать на том, что Писание учит молиться Богу через единого Посредника Христа (1 Тим. 2:5), а не через изображения. Автор, как православный писатель, этого вопроса не ставит, но читатель другой традиции должен иметь его в виду.

Третий вопрос — образ княгини как «правительницы». Автор настойчиво подчёркивает её политическую роль, называя её «блюстительницей престола», арбитром, правительницей, достойной служить образцом «и для нынешних правителей». Документы действительно упоминают её участие в договорных отношениях, но многие выводы о её политических пристрастиях — например, о существовании «смоленской партии» — остаются, как признаёт сам автор, предположениями, которые «ещё требуют исследования». Желание видеть в героине идеальную государыню порой берёт верх над осторожностью, и читатель рискует принять реконструкцию за установленный факт.

Четвёртый вопрос — понимание святости. Книга рассказывает о веригах, о посте, изнурявшем тело, о чудесах при постриге, о местном почитании и чудесах у гроба. Для православного читателя это естественные признаки святости. Евангельский читатель с уважением отнесётся к искреннему благочестию княгини, к её молитве, милосердию и верности, но заметит, что Новый Завет предостерегает от упования на телесные подвиги, которые «имеют только вид мудрости в самовольном служении, смиренномудрии и изнурении тела» (Кол. 2:23). Подлинная святость, по Писанию, есть дело благодати Божией в сердце человека, а не результат аскетических усилий или посмертного церковного прославления. Книга, к сожалению, почти не говорит о вере княгини в личном, евангельском смысле — о её отношении ко Христу, о Священном Писании, которое она могла читать, — сосредоточиваясь на внешних знаках благочестия.

С этим связан и вопрос о почитании мощей и о чудесах. Автор подробно рассказывает о вскрытии гробницы в 1922 году, когда изъяли драгоценные металлы, и о 1929 годе, когда саркофаги были спасены от уничтожения. Для православного читателя это история святыни; для евангельского — прежде всего история человеческой памяти и уважения к умершим, которое заслуживает признания, но не должно превращаться в поклонение. Апостол Павел напоминает, что наша надежда — не на прах и не на реликвии, а на воскресение, когда «тленному сему надлежит облечься в нетление» (1 Кор. 15:53). Автор этой темы не касается, но для межконфессионального читателя она неизбежно возникает.

Пятый вопрос — тон и стиль. Книга написана живо, но местами многословна, изобилует риторическими вопросами и обращениями к «дорогому читателю», а также публицистическими отступлениями о «нынешних правителях», о любви к Родине как условии понимания истории. Фраза о том, что для умения «дышать в такт истории» нужно «только одно: внимание и любовь к своей Родине», звучит красиво, но спорно: историку прежде всего нужна любовь к истине, и она не всегда совпадает с патриотическими чувствами.

Наконец, следует отметить, что значительная часть книги посвящена не столько самой Евдокии, сколько её сыновьям, невесткам, внукам, политике Москвы и Литвы. Это неизбежно при скудости источников о героине, но порой она надолго исчезает со страниц, и книга превращается в очерк истории Москвы рубежа XIV–XV веков. Читатель, ожидающий подробного жизнеописания, может почувствовать разочарование.

Отдельно стоит сказать о послесловии, посвящённом роли женщины в русской истории. Автор приводит известные слова «Домостроя» о том, что жена должна «во всём мужу покоряться», и противопоставляет этому идеалу реальность, в которой знатные женщины владели печатями, выступали регентшами, опекуншами, основательницами монастырей и меценатками. Тема эта важна и интересна, но рассмотрена довольно бегло. Для христианского читателя здесь открывается вопрос о библейском понимании служения женщины. Писание знает и пророчиц, и судию Девору, и Лидию, и Фиву, «диакониссу церкви Кенхрейской» (Рим. 16:1), и Прискиллу, наставлявшую Аполлоса; оно говорит о взаимной любви и подчинении супругов «в страхе Божием» (Еф. 5:21). Евдокия, по свидетельствам источников, была верной женой, заботливой матерью, мудрой советчицей сыновей, — и в этом её жизнь ближе к образу «добродетельной жены» из Книги Притчей (Притч. 31:10–31), «цена которой выше жемчугов», чем к «Домострою». Автору стоило бы развить эту тему глубже.

Не менее важна и история монастыря, которой посвящены последние разделы пятой главы. Вознесенская обитель в течение трёх столетий была местом погребения московских княгинь и цариц, и её уничтожение в 1929 году стало одной из самых тяжёлых утрат для русской культуры. Автор показывает, как сотрудники кремлёвского музея обращались к наркому просвещения Луначарскому с просьбой остановить разрушение, как деятели культуры предупреждали о «непоправимой гибели» Кремля как памятника мирового значения, и как, когда их не услышали, они спасли то, что успели. Эти страницы читаются с волнением и напоминают о том, что благоговение перед прошлым — не только религиозное, но и человеческое чувство, которое атеистическая власть пыталась вытравить. Для христианского читателя это ещё и напоминание о гонениях XX века, жертвами которых становились не только храмы, но и люди.

Стоит отметить и то, как книга показывает семейную жизнь княжеского дома. Автор рассказывает о детях Евдокии, о том, как рождение каждого наследника становилось событием государственной важности, о крестинах, на которых восприемником был Сергий Радонежский, о браках детей, устраивавшихся по политическим соображениям. Из этих рассказов встаёт образ матери, которой приходилось не только воспитывать детей, но и удерживать их от вражды. Книга показывает, как после её смерти этот сдерживающий фактор исчез, и уже следующее поколение потомков Дмитрия Донского втянулось в кровавую междоусобицу XV века. Этот урок — о значении матери и семьи для мира в доме и в государстве — вполне созвучен библейскому учению о семье как основе общества.

Ещё одна важная тема — роль монастырей и духовных наставников в жизни княжеского двора. Сергий Радонежский, Фёдор Симоновский, Савва Сторожевский, Кирилл Белозерский — эти имена проходят через всю книгу, и автор показывает, как старцы влияли на решения князей. Для христианского читателя этот материал ценен как свидетельство того, что духовное руководство и молитва могли сдерживать произвол власти. Вместе с тем книга не ставит вопроса о том, где проходит граница между духовным наставничеством и вмешательством Церкви в политику, — вопроса, который в истории Руси возникал не раз и который автор сам затрагивает, предполагая участие старца Саввы в «большой политике» того времени.

Вместе с тем евангельский читатель найдёт в книге и то, что близко его собственной вере. Образ вдовы, которая после смерти мужа посвящает себя молитве, заботе о детях и делам милосердия, прямо перекликается с апостольским описанием истинной вдовы, которая «надеется на Бога и пребывает в молениях и молитвах день и ночь» (1 Тим. 5:5). Рассказ о том, как Евдокия, оклеветанная, не стала оправдываться перед людьми, а лишь однажды открыла правду своим детям, напоминает о евангельском призыве творить добро втайне, чтобы Отец, видящий тайное, воздал явно (Мф. 6:4). А её роль миротворца между сыновьями — роль, которую, как показывает автор, после её смерти уже никто не смог исполнить, — иллюстрирует слова Христа: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф. 5:9). Книга даёт для таких размышлений богатый материал, и именно в этих чертах, а не в чудесах и легендах, евангельский читатель увидит подлинное наследие княгини.

Показательно и то, что автор связывает смерть Евдокии с началом новых бед: уже в 1408 году на Москву обрушился Едигей, а после смерти Василия I, завещавшего престол сыну, а не брату Юрию, разразилась долгая и кровавая междоусобица, расколовшая потомков Дмитрия Донского. Автор подчёркивает, что Юрий Звенигородский долгие годы верно соблюдал договор с братом, заключённый при матери, и лишь позднее вступил в борьбу. Эта перспектива придаёт фигуре Евдокии особую значимость: пока она была жива, семья сохраняла единство. Для христианского читателя это ещё одно свидетельство того, какую роль в жизни семьи и общества может играть благочестивая мать, и какой ценой оборачивается утрата духовного согласия между братьями.

В целом «Евдокия Московская» — добросовестное, богато документированное и проникнутое любовью к героине жизнеописание одной из самых почитаемых русских святых. Книга особенно ценна как собрание сведений о жизни княгини, о её эпохе и о судьбе Вознесенского монастыря. Христианскому читателю других традиций она поможет лучше понять русское православное благочестие и его исторические корни, а также задуматься о том, что значит служить Богу и ближним в положении власти, богатства и вдовства. При критическом чтении, с учётом отмеченных особенностей, книга заслуживает места в библиотеке всякого, кто изучает историю Москвы, русской Церкви и роли женщины в русской истории.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!