Книга Вячеслава Козлякова, одного из ведущих современных исследователей Смутного времени и XVII века, автора многих биографий в серии «Жизнь замечательных людей», посвящена явлению, которое в русской историографии долго оставалось в тени. Автор начинает с наблюдения, задающего тон всей книге: имена тех, о ком он пишет, помнят только историки, а в учебниках о них говорится в лучшем случае одной строкой. При этом, напоминает Козляков, ещё в начале XIX века сравнение «канцлера» Артамона Матвеева с кардиналом Ришелье никого не коробило, тогда как сегодня оно вызовет недоумение или насмешку, — «и совершенно зря!». Фаворитизм, по его мнению, универсальное свойство абсолютной власти, однако если французский абсолютизм изучен досконально, то в русской истории дело обстоит иначе. XVIII век с его альковными фаворитами императриц скомпрометировал само понятие, и изучение приближённых монарха стало казаться занятием для любителей исторической «желтизны». Козляков стремится вернуть этой теме научное достоинство и показывает, что в Московском царстве XVI–XVII веков существовал вполне определённый институт «ближних людей» — немногих аристократов, имевших право совета, доклада и объявления царских указов. Главный тезис книги состоит в том, что появление таких первых советников не означало ограничения царской власти боярами: цари сами выбирали доверенных лиц, порой вопреки воле остальных бояр, а «ближние люди» ни при каких обстоятельствах не претендовали на часть царской власти, и всё по-прежнему делалось «по царскому указу». Метод автора — тщательная реконструкция служебных биографий по разрядным книгам, боярским спискам, посольским делам, челобитным и иностранным свидетельствам, соединённая с осторожностью в выводах. Козляков прямо формулирует своё профессиональное кредо: историку трудно писать биографии людей XVI–XVII веков, ведь «у него нет права подменять вымыслом отсутствующие источники», и потому часто приходится рассказывать о делах царства, а не о личности героя.
Вступительная глава «„Ближние люди“, временщики и фавориты» представляет собой самостоятельный очерк истории приближённых московских государей от Ивана III до начала XVII века. Автор вспоминает зятя Ивана III тверского князя Василия Холмского, князей Патрикеевых и Ряполовских, приводит известные слова Берсеня Беклемишева о Василии III, который «запершыся сам третей у постели всякие дела делает», и напоминает, что неосторожная критика великого князя стала одним из оснований для смертного приговора самому Берсеню. Далее речь идёт о думном дворянине Иване Шигоне Поджогине, которого А. А. Зимин сравнивал с Малютой Скуратовым, о фаворе князя Ивана Овчины Оболенского при правительнице Елене Глинской, о Басмановых и Малюте Скуратове при Иване Грозном. Этот экскурс позволяет показать, что институт «ближних людей» уходит корнями глубоко в историю великокняжеской власти, но именно при первых Романовых он стал устойчивым и заметным. Михаил Федорович и Алексей Михайлович вступили на трон шестнадцатилетними и нуждались в наставниках, однако и повзрослев, не отказывались от опоры на первых советников.
Первая часть книги посвящена князю Ивану Борисовичу Черкасскому, которого Козляков называет первым «премьер-министром» XVII века. Он происходил из рода правителей Кабарды, выехавших на русскую службу в XVI веке, а по матери, Марфе Никитичне, был двоюродным братом будущего царя Михаила Романова. Автор подробно прослеживает, как родство с Романовыми обернулось для Черкасских опалой при Борисе Годунове: в 1601 году Иван Борисович был сослан, его отец умер в ссылке на Белоозере, и именно совместно пережитые испытания объясняют, почему после возвращения патриарха Филарета из польского плена в 1619 году Черкасский стал одним из первых «ближних людей». Глава «Стольник Смутного времени» показывает героя в водовороте Смуты: Лжедмитрий I вернул опальных родственников Романовых ко двору и пожаловал Черкасскому почётный чин кравчего, при Василии Шуйском он был чашником на царской свадьбе и воеводой при обороне Москвы от Лжедмитрия II, участвовал в договоре о призвании королевича Владислава, побывал в плену и пережил осаду Кремля земским ополчением, когда лишь вмешательство князя Пожарского спасло бояр и их семьи от расправы казаков. Особенно интересна глава «Претендент на престол», где автор, опираясь на исследования избирательного собора 1613 года, показывает, что Михаил Романов был лишь одним из не менее чем семи кандидатов, среди которых значился и сам Черкасский. Козляков подчёркивает, что выборы были продолжением стихии Смуты, с агитацией, подкупом и давлением улицы, и что упоминания о соперниках Михаила впоследствии старательно вычищались из исторических трудов.
Главы «Первый боярин новой династии» и «Премьер-министр» прослеживают постепенное возвышение Черкасского. В первые годы царствования первенство при дворе принадлежало родственникам царской матери братьям Салтыковым, но с возвращением Филарета расстановка сил изменилась, и Черкасский, сохранивший влияние и на великую инокиню Марфу, возглавил важнейшие приказы — Поместный, Большой казны, Стрелецкий, Иноземский, Аптекарский. Название первой части взято из челобитной служилых людей времён Смоленской войны, где о его управлении Поместным приказом сказано, что «у нево в приказех всё делалось добро и волокиты в приказех у боярина у князя Ивана Борисовича никаким людем не было». Автор приводит и оценку современного исследователя А. П. Павлова, по которой Черкасский был лицом, объединявшим разные придворные «партии», и пользовался авторитетом не только у бояр, но и в широкой служилой и простонародной среде. В главе «Дела придворные и семейные» Козляков рассказывает о браке Черкасского с Евдокией, дочерью того самого боярина Василия Морозова, который некогда отказался «сказывать боярство» князю, и о том, как Черкасские и Морозовы на десятилетия вошли в ближайшее окружение Романовых; здесь же приведён забавный рассказ Адама Олеария о жене Черкасского, первой красавице двора, которую боярыни через мужей заставили белиться и румяниться, чтобы она не позорила остальных. «Дела посольские и военные» освещают участие князя в переговорах с иностранными посольствами, в том числе в приёме послов шаха Аббаса, привёзших Ризу Христову, в тайных переговорах со шведским агентом и в строительстве засечной черты. Завершающая глава «„Наследство“ князя Черкасского» подводит итог: после его смерти в апреле 1642 года заменить его было некем, а память о нём осталась как о редком «ближнем человеке», умевшем справедливо судить сильных и слабых, беречь казну и не ссориться с другими придворными. Автор обращает внимание и на его щепетильность в земельных делах, разбирая историю с получением им вотчины Ворсма из выморочных земель Кузьмы Минина.
Вторая часть, «Великий боярин», посвящена Борису Ивановичу Морозову — фигуре гораздо более противоречивой. Козляков отмечает, что о его хозяйственной деятельности известно значительно больше, чем о политической, благодаря сохранившемуся вотчинному архиву, впервые открытому И. Е. Забелиным. Главы «Комнатный стольник» и «Воспитатель царевича Алексея» показывают долгую придворную карьеру Морозова в царской «комнате», которая при властном патриархе Филарете не давала ему проявить себя в управлении, и решающий поворот 1633 года, когда после смерти Филарета он был назначен «дядькой» царевича Алексея. Глава «„Правительство“ боярина Морозова» описывает стремительное возвышение Морозова после внезапной смерти царя Михаила в июле 1645 года: он возглавил главные приказы, расставил повсюду своих людей, его денежный оклад вырос почти вдвое, а затем ещё на треть, он приобрёл огромные нижегородские вотчины Лысково и Мурашкино, а в январе 1648 года, вслед за свадьбой царя с Марией Милославской, сам женился на её сестре Анне. Автор приводит слух, записанный Олеарием, будто именно Морозову приписывали спешку, с какой Алексей Михайлович был венчан на царство без избирательного Земского собора, и видит в этом память о «уроках» Смуты.
Центральная глава второй части — «Мятеж 1648 года». Козляков разбирает «соляную реформу», которую считает не лишённой экономического смысла, но подчёркивает, что главной причиной недовольства было не столько само нововведение, сколько безмерное воровство в приказах. Опираясь на текст «челобитной мира», аутентичный текст которой был найден и опубликован лишь в 1930-х годах, автор показывает, что Морозов своими действиями нарушил основы порядка власти и управления в Московском царстве. На площадях тогда кричали: «А всему великому мздоиманью Москва корень… На Москве продадут власть, а мирским людям от приказных людей чинится напасть». Эта цитата становится ключом ко всей концепции книги: самодержавие XVII века не означало безраздельной тирании, царь был заступником всех подданных, а когда «ближние люди» не оправдывали ожиданий «мира», давали основания подозревать их в корыстолюбии, начинался бунт. Глава «Тайный советник» показывает, однако, что избавиться от Морозова не удалось: осталась «морозовщина», осуждённые и выданные толпе приказные были посмертно «реабилитированы», а подпись Морозова оказалась под Соборным уложением 1649 года. Автор считает, что к народному «мнению» Морозов, скорее всего, был равнодушен и сохранил главное — влияние на царя. В главе «Дворовый воевода» рассказывается о роли Морозова в Государевых походах на Смоленск, Вильно и Ригу в 1654–1656 годах, где он вместе с И. Д. Милославским был при царе своего рода начальником штаба, а в главе «Боярский дом» — о его гигантском хозяйстве, которое он строил, «не гнушаясь разными средствами», и о последних годах жизни, когда больной боярин доверился сомнительному снадобью и смиренно говорил, что положился «на волю Божию». Морозов умер в 1661 году; автор напоминает о его вкладе в Успенский собор — огромном серебряном паникадиле, исчезнувшем в 1812 году. Небольшой, но выразительный эпизод касается двух боярынь Морозовых: Анны Ильиничны, жены Бориса Ивановича, и её свояченицы Феодосии Прокопьевны, жены его брата Глеба, — той самой знаменитой староверки, которую обычно и имеют в виду, когда говорят о «боярыне Морозовой».
Третья часть, «Друг мой, Сергеич…», о боярине Артамоне Сергеевиче Матвееве — самая обширная и, пожалуй, самая увлекательная. Козляков называет его первым в плеяде царедворцев, всем и полностью обязанных царю: сын дьяка, он поднялся до вершин Боярской думы благодаря службе и личному доверию Алексея Михайловича. Автор сразу оговаривает, что само заглавие части — обращение царя к Матвееву, приведённое Н. И. Новиковым в предисловии к «Истории о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергиевича Матвеева», — с точки зрения языка XVII века «очень сомнительно», и вообще развенчивает многие красивые легенды, окружающие героя. Главы «Чины и служба», «В тени Переяславской рады», «В государевых походах» и «Царский посланник» восстанавливают пунктирную биографию стрелецкого головы: службу на южных рубежах, тайные переговоры с Богданом Хмельницким, участие в посольстве на Переяславскую раду 1654 года, штурм Смоленска, бои на Украине, переговоры с литовским гетманом Винцентом Госевским о переходе Литвы «под высокую руку» царя, тяжёлый отход армии Трубецкого после Конотопа. «Охрана царя» и «В Малороссийском приказе» показывают, как Матвеев, командуя одним из стрелецких приказов, охранявших дворец, постепенно стал доверенным человеком Алексея Михайловича, исполнявшим самые деликатные поручения, а после Глуховской рады 1669 года возглавил управление малороссийскими делами. Автор, ссылаясь на П. В. Седова, объясняет, что командиры стрельцов, обладавшие умением служить и готовностью беспрекословно повиноваться, становились уже не «стражами за дверью», а участниками внутренней дворцовой жизни.
Глава «Путь в Думу» посвящена поворотному моменту — браку царя Алексея Михайловича с Натальей Нарышкиной в январе 1671 года. Козляков допускает, что невеста могла готовиться к будущей жизни во дворце именно в доме Матвеева, но предостерегает от некритического повторения легенд, в частности о происхождении жены Матвеева от шотландских Гамильтонов, которая на деле происходила из новгородских дворян Хомутовых. На следующий день после свадьбы Матвеев получил свой первый думный чин, затем был пожалован «в Комнату», то есть в «ближние люди», и вскоре возглавил Посольский приказ. Глава «Великий канцлер» рассказывает о вершине его могущества: следствие и казнь Степана Разина и самозванца Лжесимеона, посольство Николая Спафария в Китай, создание «Титулярника» 1672 года с портретами правителей, а также первые театральные представления при дворе. Здесь Козляков снова трезв: Матвеев, по его словам, был не «культуртрегером», а царедворцем, и даже подбирая режиссёра — пастора Грегори — и актёров из своих дворовых людей, он работал для двух зрителей, царя и царицы. Главы «Падение» и «Смута 1682 года» составляют драматический финал. После смерти Алексея Михайловича в январе 1676 года Милославские и родовитые бояре отстранили Матвеева: сначала его отправили на воеводство в Верхотурье, затем обвинили в «чернокнижничестве» по доносам о «чёрной книге», которую он будто бы читал вместе с доктором Стефаном и Николаем Спафарием, лишили боярства и сослали в Пустозерск, а затем в Мезень. Сам Матвеев вспоминал, что после приказа ехать «как есть» он «без весла и кормщика поплыл от берегу». Прощённый в конце 1681 года и возвращённый в Москву после воцарения Петра, он прибыл в столицу в мае 1682 года, а 15 мая, в день памяти царевича Димитрия, был схвачен ворвавшимися во дворец стрельцами, находясь рядом с юным Петром, и сброшен с Красного крыльца на копья. Автор не без волнения пересказывает свидетельство Андрея Матвеева о том, как верный слуга-«арап» Иван собрал тело своего господина в простыню, чтобы предать его христианскому погребению в церкви Николы в Столпах.
Особую ценность этой части придаёт внимательная работа автора с источником, который долгое время определял представления о Матвееве, — «Историей о невинном заточении…». Этот сборник челобитных опального боярина царю и патриарху, его писем к разным лицам и рассказа о причинах заточения и возвращении из него был издан Н. И. Новиковым дважды, в 1776 и 1785 годах, с посвящением фельдмаршалу П. А. Румянцеву. Козляков использует его как важнейшее свидетельство, но постоянно сверяет с документами: показывает, где память подвела Матвеева в датировке ранних служб, и отмечает «полное умолчание» сборника о неудавшихся попытках уговорить Аввакума. Так же внимательно автор относится к рассказам о самой Смуте 1682 года, привлекая записную книгу Разрядного приказа, открывавшуюся пометой о «смутном времени», летописные повести и «Созерцание краткое» Сильвестра Медведева, где говорится, что за смутою «погибель государству последует, из малыя бо искры огня великий пламень происходит». Благодаря этому финал книги приобретает характер настоящего исторического расследования: автор восстанавливает по часам события 15 мая, показывает, как роковая угроза князя Михаила Долгорукова сняла последние запреты, и как Красное крыльцо, на котором в мирное время запрещалось даже обнажать оружие, стало местом кровавой расправы. Читатель видит, что падение одного «ближнего человека» оказывается не частной трагедией, а симптомом распада всего порядка, на котором держалось Московское царство.
Заключительный очерк «Самодержавие и „ближние люди“ московских царей XVII века» обобщает выводы книги. Козляков показывает, что выделение одного или нескольких ближних советников было естественным продолжением управления с помощью Боярской думы и что самодержец нуждался в боярском совете, — это было и его правом, и обязанностью, «неписаным ограничением царской власти». Обратной стороной «права сильного» становился произвол, сделавший Морозова недоступным для любого суда, и именно противодействие «мира» «сильным людям» привело к рождению в Соборном уложении 1649 года нормы о «равном» для всех суде. Матвеев, по оценке автора, использовал своё «время» не столько для себя, сколько для царской службы, а его подарки царевичу Петру — «немецкие» вещи, кареты, кораблики, книги и гравюры — повлияли на воспитание будущего императора: «Почитатели Петра Великого обязаны помнить, что без Матвеева всё могло сложиться иначе!» Гибель Матвеева, князей Долгорукова и Ромодановского означала, что порвалась «связь времён», а стрельцы, по словам автора, оказались «не спасителями, как они себя хотели представить, а могильщиками Московского царства». Петровские преобразования отменили древнюю традицию совета с «ближними людьми», и на смену первым боярам пришли «птенцы гнезда Петрова», а затем фавориты XVIII века, полностью зависевшие от щедрот покровителя. Книгу завершает обращение к записке В. Н. Татищева 1730 года, где первый русский историк признавал фаворитизм значимой чертой власти московских самодержцев и разделял «неистовых временщиков» и «благоразумных и верных» советников, к числу которых он относил и Бориса Морозова.
Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам и преподавателям истории, для которых она станет образцовым введением в политическую историю России XVII века, показанную не через абстрактные схемы, а через живые судьбы. Козляков сам призывает формировать взгляды на природу московского самодержавия не в «схоластических спорах об „абсолютизме“», а с учётом придворной истории, и его книга даёт для этого богатейший материал. Историкам-профессионалам она будет интересна как первая попытка дать полные биографии трёх ключевых фигур эпохи с опорой на широкий круг источников. Широкому кругу читателей, интересующихся русской историей, книга откроет малоизвестные стороны знакомых событий — Смуты, избрания Михаила Романова, Соляного бунта, присоединения Украины, Стрелецкого бунта 1682 года. Христианским читателям, в том числе пастырям и преподавателям церковной истории, она будет полезна для понимания той политической и социальной среды, в которой происходили церковные реформы патриарха Никона и Раскол: здесь появляются Филарет и Никон, протопоп Аввакум, которого Матвеев безуспешно уговаривал отречься от старой веры, и боярыня Феодосия Морозова. Наконец, книга может быть интересна всем, кто размышляет о природе власти, о соблазнах близости к сильным мира сего и об ответственности советников перед правителем и народом.
Достоинства книги очевидны. Прежде всего, это высокий профессиональный уровень: Козляков — один из лучших знатоков источников XVII века, и он виртуозно работает с разрядными и боярскими книгами, посольскими делами, челобитными, иностранными свидетельствами, извлекая из сухих формулярных записей живые подробности. Второе — научная честность. Автор постоянно оговаривает границы знания, отделяет документ от легенды, развенчивает красивые мифы — о шотландском происхождении жены Матвеева, о сомнительном обращении «Друг мой, Сергеич», о Матвееве-«культуртрегере» — и прямо признаёт, что для многих периодов жизни героев источников просто нет. Третье — концептуальная ясность. Книга не сводится к трём биографиям, а последовательно проводит мысль о «ближних людях» как об особом институте московского самодержавия, связывающем царя, Думу и «мир», и эта мысль убедительно подкреплена материалом. Четвёртое — композиционное единство: три биографии охватывают почти весь XVII век, от Смуты начала столетия до Смуты 1682 года, и в итоге складываются в связную историю становления династии Романовых. Пятое — выразительность отдельных эпизодов: рассказ о красавице княгине Черкасской, о «челобитной мира», о падении Матвеева и его гибели на Красном крыльце написаны ярко и запоминаются надолго.
Вместе с тем книга вызывает и вопросы. Первый касается баланса между биографией и историей царства. Сам автор признаёт, что из-за скудости источников приходится рассказывать о делах государства, а не о личности героев, и это особенно заметно в первой части: Черкасский остаётся фигурой почти неуловимой, а многие главы превращаются в очерки политической истории, где князь лишь упоминается среди участников событий. Читатель, ожидающий биографического повествования в привычном смысле, может испытать разочарование. Второй вопрос — неравномерность частей. Третья часть о Матвееве почти вдвое больше первых двух, что объясняется лучшей сохранностью источников, но нарушает композиционное равновесие книги. Третий вопрос связан с обилием специальных подробностей: перечни чинов, назначений, служб, родственных связей и местнических споров порой затрудняют чтение для неподготовленного читателя, хотя для специалиста они составляют главную ценность.
Четвёртый вопрос — оценка героев. Козляков в целом сочувствует своим персонажам, и это заметно особенно в случае Матвеева, чья роль в подготовке петровских преобразований, возможно, несколько преувеличена: восклицание о том, что без Матвеева «всё могло сложиться иначе», остаётся эмоциональной оценкой, а не доказанным выводом. В отношении Морозова автор более критичен, признавая его равнодушие к народному «мнению» и произвол «морозовщины», однако и здесь он склонен видеть в соляной реформе разумное экономическое начинание, тогда как для современников она стала символом безмерного «мздоимства». Пятый вопрос — тезис о том, что «ближние люди» не ограничивали царскую власть. Автор формулирует его категорично, но сам же в заключении называет обязанность царя советоваться с боярами «неписаным ограничением царской власти». Эта двойственность отражает реальную сложность московской политической системы, но читатель вправе ожидать более чёткого разграничения понятий.
С христианской, и в частности евангельской, точки зрения книга даёт немало пищи для размышлений, хотя сам автор религиозных вопросов почти не касается. Прежде всего, она наглядно показывает правоту библейского предостережения: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения» (Пс. 145:3). Все три героя книги поднялись на вершину власти благодаря царской милости, и судьба каждого зависела от расположения государя. Черкасскому повезло умереть на вершине славы, Морозов пережил бунт и сохранил влияние лишь благодаря личной привязанности царя, а Матвеев, лишившись покровителя, за несколько месяцев потерял всё и погиб страшной смертью. Книга Притчей говорит, что «сердце царя — в руке Господа» (Притч. 21:1), и история «ближних людей» показывает, как непрочно всякое благополучие, построенное на человеческой милости. Евангельский читатель найдёт здесь и иллюстрацию к словам Христа о том, что «какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7:2): тот самый Матвеев, который распоряжался казнями Разина и Лжесимеона, позже сам пал жертвой стрелецкой расправы, а Морозов, обогатившийся за счёт своего положения, увидел разграбление собственного двора разъярённой толпой.
Вместе с тем книга показывает и положительный идеал советника, близкий библейскому. Черкасский, о котором осталась память как о человеке, в приказах которого «всё делалось добро» и не было «волокиты», напоминает образ Иосифа или Даниила — верных управителей при языческих царях, которые служили честно и не искали своего. Притчи многократно говорят о ценности мудрого совета и о том, что «при множестве советников — безопасность» (Притч. 11:14). Козляков фактически показывает, как в Московском царстве этот принцип действовал на практике: царь, лишённый надёжных советников, становился уязвим, а «мир» восставал, требуя удаления неправедных судей. Требование «равного» суда для всех, родившееся, по мнению автора, из бунта 1648 года и закреплённое в Соборном уложении, перекликается с ветхозаветными установлениями о беспристрастном суде (Втор. 1:17; Лев. 19:15).
Нельзя не отметить и того, что книга почти не касается религиозной жизни героев, хотя они жили в эпоху глубоких церковных потрясений. Козляков упоминает участие Матвеева в попытках уговорить Аввакума, проводы восточных патриархов, освящение Софийского собора в Полоцке, вклады в монастыри, но не ставит вопроса о том, как личная вера влияла на политическое поведение «ближних людей». Для читателя, интересующегося историей церкви, этот пробел ощутим: эпоха Никона и Раскола была временем, когда церковные и государственные дела переплетались теснейшим образом, и роль царских советников в этих событиях заслуживала бы более пристального внимания. Впрочем, автор сознательно ограничивает свою задачу историей власти, и упрекать его в этом было бы несправедливо.
В целом «„Ближние люди“ первых Романовых» — серьёзное и добросовестное историческое исследование, написанное одним из лучших знатоков эпохи. Книга возвращает из забвения три важные фигуры русской истории, показывает механизм работы московского самодержавия через судьбы людей, стоявших у трона, и убедительно доказывает, что без изучения «ближних людей» общая картина истории России остаётся неполной. Её отличают научная честность, бережное отношение к источникам и отказ от упрощённых схем. Недостатки — некоторая неравномерность частей, обилие специальных подробностей, известная симпатия к героям — не умаляют её ценности. Для христианского читателя она станет не только источником исторических знаний, но и поводом задуматься о природе власти, о соблазнах близости к сильным мира сего и о том, что подлинная прочность принадлежит лишь тому, кто строит свою жизнь не на милости князей, а на верности Богу.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!