Поиск
Настройки
Тема

Козляков - Герои Смуты

Козляков - Герои Смуты
Это обзор книги «Козляков - Герои Смуты» Перейти к книге

Книга Вячеслава Козлякова «Герои Смуты» вышла в 2012 году, к 400-летию освобождения Москвы земским ополчением, и принадлежит перу одного из ведущих современных исследователей Смутного времени, автора целого ряда книг о людях этой эпохи. Уже первая фраза вступления, озаглавленного «Постижение Смуты», задаёт масштаб замысла: «Смута, однажды случившись, стала матрицей русской истории». Автор напоминает, что события начала XVII века стали первыми в печальном ряду революционных потрясений и гражданских войн, что их имена — Борис Годунов, Лжедмитрий, Минин и Пожарский, Иван Сусанин — давно стали нарицательными и что, вспоминая о них, мы почти неизбежно проецируем своё знание на современность. Козляков ставит перед собой задачу преодолеть два противоположных искажения. С одной стороны, героический карамзинский миф, превративший освободителей Москвы в монументальные фигуры. С другой — советскую схему «крестьянской войны» и «интервенции», которая, по его словам, устранила из истории Смуты всё героическое, оставив лишь социальный протест, и свела сложнейшее противостояние к борьбе с безликими «поляками». Автор подчёркивает, что сама столица попала в руки неприятеля по воле Боярской думы, а в гарнизоне служили не только поляки, но и немцы, французы, венгры. Отправной точкой для его размышлений становятся знаменитые слова Ключевского: «Московское государство выходило из страшной Смуты без героев, его выводили из беды добрые, но посредственные люди». Козляков соглашается, что Отечество спасли не былинные исполины, а живые люди, но стремится показать, что за этой «посредственностью» скрывался подлинный нравственный выбор. Его метод — сочетание строгого источниковедческого анализа летописей, разрядных книг, грамот, польских дневников и записок с биографическим повествованием, где каждая судьба становится окном в эпоху.

Первая часть книги, «Год 7119-й. „Междуцарствие“», открывается рассказом о Прокофии Ляпунове — главном воеводе Первого земского ополчения. Автор начинает с развенчания кинематографического образа из фильма «Минин и Пожарский», где раненый Пожарский встречается с Ляпуновым, укоряющим ополченцев: «Опоздали!» Такая встреча, показывает он, не могла состояться, потому что Пожарского увозили из Москвы по одной дороге, а ополчение Ляпунова шло по другой. Но идея союза двух воевод схвачена верно: восстание в Москве 19 марта 1611 года и поход Первого ополчения действительно связаны. Козляков прослеживает бурную биографию рязанского дворянина, участвовавшего в мятеже против Годуновых, затем вступившего в союз с Болотниковым, затем ставшего защитником Шуйского и получившего от него высокий чин думного воеводы, а затем сыгравшего ключевую роль в свержении того же Шуйского. Автор сравнивает его с позднейшими «тушинскими перелётами», но подчёркивает, что Ляпунов всякий раз увлекался всерьёз и политика становилась для него вопросом жизни и смерти. Подробно разобраны события августа–сентября 1610 года, когда Ляпуновы вместе со всеми присягнули королевичу Владиславу, и постепенное нарастание недоверия к полякам, когда в Москве воцарились «случайные люди» вроде казначея Федора Андронова, а бояре с горечью признавали, что «не было в худых никого, кто бы от государя вашего думным не звался». Центральное место занимает история Первого ополчения, его Приговора 30 июня 1611 года и трагической гибели Ляпунова 22 июля того же года. Козляков показывает, что расправа над ним в казачьем «круге» была спровоцирована интригой Александра Госевского, подбросившего поддельную грамоту Ляпунова с призывом убивать казаков, и приводит страшные подробности: тело воеводы три дня лежало на площади «собакам на снеденье», а погибший вместе с ним Иван Ржевский был убит за простые слова: «За посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы де вины нет». Глава завершается выводом, что Ляпунов заплатил жизнью за свою ставку на союз с казаками Заруцкого, но на его ошибках учились воеводы нижегородского ополчения.

Глава о Ляпунове даёт автору повод развернуть широкую картину первых месяцев «междуцарствия». Козляков подробно разбирает, как гетман Жолкевский хитростью удалил из Москвы главных возможных претендентов на власть — князя Василия Голицына и митрополита Филарета, отца Михаила Романова, поставив их во главе посольства под Смоленск, и как бояре, по словам Авраамия Палицына, рассудили, что «лучши убо государичю служити, нежели от холопей своих побитыми бытии». Автор подчёркивает, что присягу Владиславу, благословлённую патриархом Гермогеном, тогда никто не считал «актом национальной измены»: бывают тупиковые ситуации, когда теряются все современники и ждут лёгких решений и избавителя от всех бед. Выразителен рассказ о том, как служилые люди собрались на патриаршем подворье и потребовали от бояр ответа, почему польско-литовское войско не идёт против Калужского вора, а довольные ловким маневром Госевского бояре выговорили патриарху, «чтобы смотрел за церковию, а в мирские дела не вмешивался». Этот эпизод, приведённый по польскому дневнику, показывает, как постепенно патриарх превращался в центр сопротивления, а боярская верхушка — в заложников собственных расчётов.

Следующая глава посвящена Ивану Заруцкому — человеку, которого автор называет редким примером того, как в Смуту можно было пройти невозможный в обычное время путь от казака до боярина. Козляков опирается прежде всего на «Записки» гетмана Жолкевского, сообщающего, что отец Заруцкого был родом из Тарнополя, сам он в детстве был захвачен татарами, вырос в Орде, бежал к донским казакам и пришёл с ними к первому самозванцу, а затем стал одним из главных людей Тушинского вора. Жолкевский писал о нём, что «как неугомонная голова, ему доставало сердца и смысла на всё, особенно ежели предстояло сделать что-либо злое». Автор прослеживает, как Заруцкий стал покровителем Марины Мнишек и её сына, «царевича» Ивана, как он подтвердил свой тушинский боярский чин земской службой в Первом ополчении и сам же стал главным виновником его распада, как организовал покушение на Пожарского в Ярославле, бежал из-под Москвы и, наконец, правил Астраханью от имени «царя Дмитрия», переписываясь с персидским шахом. Финал его судьбы трагичен: привезённый в Москву вместе с Мариной и ребёнком, он был посажен на кол, мальчика повесили, а Марина не пережила этой трагедии. Автор замечает, что Заруцкий окончательно превратился в злодея русской истории, а его земская служба оказалась забыта.

Третья глава первой части рассказывает о князе Дмитрии Тимофеевиче Трубецком — «самом молчаливом» герое междуцарствия, чьё имя некогда гремело повсюду, затмевая даже Минина и Пожарского. Козляков объясняет причину его забвения: воевода обоих ополчений, проложивший Романовым путь к трону, сам всерьёз рассчитывал на избрание и, когда этого не случилось, оказался в двусмысленном положении. Автор с иронией замечает, что юного Михаила Романова князь в своих мечтах видел всего лишь стольником у «царя Дмитрия Тимофеевича», но «народ явно устал от царей Дмитриев», и, присягнув новому государю, Трубецкой быстро растерял прежний авторитет спасителя царства и вынужден был смириться с участью исторического неудачника. Эта глава — одна из самых сильных в книге: через фигуру знатного Гедиминовича, ставшего тушинским боярином, затем земским воеводой и, наконец, несостоявшимся царём, Козляков показывает, как в Смуту размывались привычные границы между законной властью и самозванством, между изменой и службой, и как трудно было даже самым родовитым людям сохранить верность какому-то одному политическому выбору. Автор прослеживает родословную Трубецких, Гедиминовичей на русской службе, их положение при Иване Грозном и Борисе Годунове, службу самого Дмитрия Тимофеевича в Тушине и затем в Первом ополчении, где он после гибели Ляпунова остался одним из «бояр Московского государства» вместе с Заруцким. Финал этой судьбы символичен: после местнического спора с братом бывшего царя Василия Шуйского Трубецкой был отправлен первым воеводой в Тобольск, где и умер в июне 1625 года, а его тело вдова перевезла в Троице-Сергиев монастырь.

Вторая часть, «Год 7120-й. Нижегородское ополчение», начинается главой «Освобождение Москвы», где автор показывает, в каком положении страна оказалась осенью 1611 года. Пали Смоленск и Новгород, под Москвой распря воевод закончилась гибелью Ляпунова, и большинству казалось, что остаётся лишь смириться с приходом королевича Владислава. Козляков приводит выразительные подробности разграбления московской казны: войско Сапеги не пощадило даже золотую статую Христа, изготовленную для задуманного Годуновым храма, а царские короны достались жадным до сокровищ польско-литовским подданным. Далее следуют биографии Пожарского и Минина, которые автор пишет порознь, подчёркивая, что до встречи в Мугрееве их пути вряд ли пересекались, так далеко на лестнице чинов отстоял царский стольник от торгового человека. В главе о Пожарском Козляков рисует умеренного, даже консервативного человека, никогда не метавшегося в своих политических предпочтениях, прослеживает его службу при Годунове, Лжедмитрии и Шуйском, участие в мартовских боях 1611 года, тяжёлое ранение и пребывание в вотчине, где и застали его нижегородские посланцы. Глава о Минине открывается важным методологическим признанием: тот, кому однажды дано звание народного героя, обязывает историков рассказывать о нём «как надо», и в каждую эпоху из его биографии творится миф, подменяющий реальность. Автор собирает те немногие документальные сведения, которые известны о Минине до 1611 года, и показывает, что при всей скудости источников из них вырисовывается образ хозяйственного, рассудительного посадского человека, знавшего, как собрать казну и не позволить её разворовать. Особенно интересен приведённый автором летописный рассказ о том, как Пожарский, зная «упрямство и непослушание» нижегородцев, потребовал выбрать из посадских человека для сбора казны, и на ответ, что такого нет, сказал: «Есть у вас Кузьма Минин».

Глава «„Совет всея земли“» — одна из самых проработанных в книге. Козляков называет это земское правительство первым «Временным правительством» в истории России и подробно описывает, как нижегородское ополчение постепенно формировалось, сначала не противопоставляя себя подмосковным полкам, как оно перешло в Ярославль, где был создан «Совет всея земли», как велись переговоры с Новгородом о кандидатуре шведского королевича, как преодолевалось сопротивление костромского воеводы Шереметева. Автор особо подчёркивает силу Минина и Пожарского: они не считали себя «сверхлюдьми» и работали не для себя, а «для всей земли», которая согласилась с их властью. Здесь же рассказано о мученической кончине патриарха Гермогена, который отказался писать ополченцам, чтобы они не шли под Москву, и, по «Новому летописцу», был уморён голодом, о троицких грамотах архимандрита Дионисия и келаря Авраамия Палицына, о боях с гетманом Ходкевичем в августе 1612 года и об освобождении Кремля в конце октября.

Третья часть, «Год 7121-й. Выборы царя», открывается двумя очерками о «людях Смутного времени». Глава об Иване Сусанине написана с особым мастерством. Козляков признаёт, что история костромского крестьянина после оперы Глинки «Жизнь за царя» приобрела не совсем серьёзный оттенок, а в советское время фигура Сусанина «вытеснила» всю историю царского избрания. Он напоминает, что современникам, за пределами небольшой костромской округи, имя Сусанина было неизвестно, что впервые о нём вспомнили лишь в 1619 году, когда царь Михаил и инокиня Марфа приехали в Домнино, и что единственный надёжный источник — обельная грамота зятю Сусанина Богдану Собинину. Автор приводит эту грамоту целиком, разбирает полемику Костомарова и Соловьёва о том, был ли Сусанин, и приходит к взвешенному выводу: мужественный крестьянин, отказавшийся выдать врагам местопребывание избранного царя, действительно существовал, хотя подробности его подвига остались неизвестны. Глава о Никаноре Шульгине — настоящее открытие для широкого читателя. Козляков называет казанского дьяка «своеобразным антиподом» Сусанина: прославленный при жизни, тот был забыт потомками. Шульгин, по сути, установил в Казани собственную диктатуру, с ним считались Минин и Пожарский, и именно он своим промедлением долго не давал собраться избирательному собору. Когда же Шульгин, выступив в поход, застрял в Арзамасе и узнал об избрании Михаила, в Казани произошёл переворот; на обратном пути ему сказали: «В Казань тебе ехати не пошто», — и посадили в тюрьму. Его держали в Москве до 1618 года, а затем сослали в Тобольск, где он и умер. Автор с горьким юмором замечает, что даже в 1648 году томского воеводу обвиняли в том, что он хочет «Сибирью завладеть так же, как и Никанор Шульгин завладел Казанью».

Через судьбу Шульгина автор показывает и неожиданные переплетения человеческих судеб. Среди тех, кто полтора года томился в казанской тюрьме при дьяке-правителе, оказался тарусский дворянин Полуект Нарышкин, дед будущей царицы Натальи Кирилловны, матери Петра Великого; выпущенный после присяги новому царю, он, по собственной челобитной, «прибрел к Москве наг, бос и голоден». А сам Шульгин, оказавшись в свияжской тюрьме, послал родственника с челобитной к архимандриту Дионисию и келарю Авраамию Палицыну, видимо надеясь на их заступничество, и, по мнению автора, именно присяга в Арзамасе и высокое ходатайство спасли его от казни. Такие подробности, извлечённые из архивных документов, придают книге особую достоверность: история Смуты предстаёт не как смена абстрактных «сил», а как переплетение конкретных человеческих судеб.

Глава «Избрание на царство Михаила Романова» подробно описывает работу Земского собора с осени 1612 по весну 1613 года: рассылку грамот, сроки созыва выборных, споры о кандидатах, решение 21 февраля и посольство в Кострому, где инокиня Марфа, со страхом за сына, долго не давала согласия, укоряя подданных в том, что они «измалодушествовалися» перед прежними государями. Козляков показывает, что выборы шли в атмосфере неопределённости и что посольство в Кострому получило согласие только 14 марта. Эпилог «Благодарная Россия» стал, пожалуй, самой острой частью книги. Здесь, как и во вступлении, важную роль играет Пушкин. Во вступлении автор напоминает его спор с Чаадаевым, где поэт выбрал оправданием значительности русской истории именно Смутное время, «величественную драму», начавшуюся в Угличе и закончившуюся в Ипатьевском монастыре, и признавался, что ни за что на свете не хотел бы иметь другую историю, «кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал». В эпилоге же Козляков приводит горькие строки из пушкинского «Романа в письмах», где герой возмущается надписью «Гражданину Минину и князю Пожарскому» на памятнике Мартоса и сетует, что отечество «забыло даже настоящие имена своих избавителей». Автор начинает с «крамольной мысли»: не будь в 1818 году поставлен памятник Минину и Пожарскому, вряд ли сегодня мы вспоминали бы эти имена с подобающим чувством. «Мифология всегда сильнее науки истории», — пишет он и прослеживает, как образы героев Смуты использовались в официальной идеологии, от пьесы Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла» эпохи Николая I до удостоенного Сталинской премии фильма «Минин и Пожарский», который автор считает примером советского конструирования национальных героев, и современного «1612», который он резко критикует как «фэнтези», где сам подвиг почти исчезает. Самый горький вывод эпилога касается судеб героев после 1613 года. К власти вернулись по преимуществу те же бояре, что призывали Владислава и сидели в осаде в Кремле: «Из-за царских бояр случились все потрясения, приведшие к необходимости создания земских ополчений, и им же была возвращена власть!» Пожарский был «выдан головою» в местническом споре, Трубецкой окончил дни в Тобольске, Заруцкий был казнён. Автор приходит к выводу: «Говорить о героях Смуты значит говорить о героях гражданской войны, в которой победителей никогда не бывает». Книга завершается размышлением, опирающимся на мысль историка А. И. Яковлева: перелом в Смуте наступил, когда люди осознали собственную ответственность за политический порядок, перестали «молчать» и начали очищение с себя. Козляков приводит слова молитвы, с которой ополчение шло освобождать Москву: «Смирение миру… и всей земле соединение, и братство, и любовь, и целомудрие, да поживем в преподобии и правде».

Кому адресована эта книга? Прежде всего широкому кругу читателей, интересующихся русской историей, — тем, кто знает о Смуте по школьным учебникам, фильмам и памятникам и хочет понять, что произошло на самом деле. Книга помогает отличить исторических героев от их мифологических двойников и показывает эпоху во всей её сложности. Студентам и преподавателям истории она будет полезна как образец источниковедческой работы и как обзор современного состояния изучения Смуты, свободный и от карамзинского пафоса, и от советских схем. Учителям и всем, кто занимается историческим просвещением, особенно ценен эпилог с его предупреждением против использования прошлого в интересах «заказной» идеологии. Христианским читателям, в том числе пастырям, книга даст материал для размышлений о роли Церкви в национальных бедствиях — о патриархе Гермогене, троицких архимандрите Дионисии и келаре Авраамии, о молитвах ополчения и о той нравственной основе, на которой, по мнению автора, строилось освобождение. Наконец, книга будет интересна всем, кто размышляет о природе общественных кризисов и о том, как обществу выйти из состояния разделения и ожесточения.

Достоинства книги многочисленны. Прежде всего, это мастерская работа с источниками. Козляков свободно сопоставляет русские летописи и грамоты с польскими дневниками и записками Жолкевского, Мархоцкого, Будилы, Госевского и показывает одни и те же события с разных сторон, позволяя читателю почувствовать сложность исторического свидетельства. Второе — последовательное развенчание мифов без цинизма. Автор не разрушает образы героев, а очищает их от позднейших наслоений, будь то кинематографическая встреча Пожарского с Ляпуновым, советский образ Сусанина или «канонический» Минин. Третье — внимание к фигурам второго плана. Главы о Шульгине и Трубецком возвращают в историю людей, которые сыграли в ней огромную роль, но были забыты потомками, а через них открывается многообразие сил, действовавших в Смуту. Четвёртое — композиционная стройность: деление по годам от Сотворения мира позволяет показать развитие событий от распада власти к её восстановлению, а сочетание биографий с общими главами создаёт цельную картину. Пятое — гражданская смелость эпилога, где автор открыто критикует государственную мифологию, включая современную, и настаивает на том, что подлинные уроки Смуты «будут совсем не простыми или выгодными власти, заказывающей удобную ей мифологию».

Вместе с тем книга вызывает и вопросы. Первый касается баланса между биографиями и общей историей. Ряд глав, особенно о «Совете всея земли» и избрании Михаила Романова, превращается в подробные очерки политической истории, где героев становится трудно различить за массой имён, дат и документальных подробностей. Читатель, ожидающий биографического повествования, может почувствовать, что жанр «Жизни замечательных людей» здесь уступает место монографии. Второй вопрос — неравномерность глав. Ляпунову и Трубецкому уделено несравненно больше места, чем Минину, о котором источники сообщают немного, и в итоге самый знаменитый герой эпохи оказывается одной из наименее проработанных фигур книги. Третий вопрос — известная симпатия автора к Ляпунову. Козляков решительно отвергает обвинения в том, что рязанский воевода сам метил на престол, считая их клеветой Госевского, и подчёркивает его искренность. Это убедительно, но порывистость, жестокость и политическая неразборчивость Ляпунова, которые признаёт и сам автор, могли бы получить более взвешенную оценку.

Четвёртый вопрос — некоторая непоследовательность в отношении к мифологии. Автор блестяще разоблачает пропагандистские мифы, но в эпилоге сам высказывает надежду на то, что «притягательные и поучительные примеры» героев придадут силы в тяжёлых обстоятельствах. Это естественно для патриотически настроенного историка, но оставляет открытым вопрос, где проходит граница между здоровой исторической памятью и мифом, который автор критикует. Можно было бы пожелать и более развёрнутого рассказа о духовенстве как самостоятельной силе Смуты: фигуры Гермогена, Дионисия и Авраамия Палицына присутствуют в книге постоянно, но остаются на втором плане по сравнению с воеводами и дьяками. Пятый вопрос касается резкости оценок современных произведений: критика фильма «1612» справедлива по существу, но её тон местами выходит за рамки научной книги и может показаться читателю публицистическим отступлением.

С христианской, и в частности евангельской, точки зрения книга даёт немало поводов для размышления, хотя сам автор пишет как историк, а не богослов. Прежде всего, она убедительно показывает, что выход из Смуты начался не с политических комбинаций, а с нравственного пробуждения. Мысль Яковлева, которую поддерживает Козляков, о том, что люди начали очищение с себя, осознав собственную вину в молчании и потакании злу, удивительно созвучна библейскому призыву к покаянию как началу всякого восстановления: «Если смирится народ Мой… и обратятся от худых путей своих, то Я услышу с неба и прощу грехи их и исцелю землю их» (2 Пар. 7:14). Молитва ополчения о «смирении миру», «соединении, братстве, любви» и жизни «в преподобии и правде» перекликается с апостольским призывом молиться за всех людей, «дабы проводить нам жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте» (1 Тим. 2:1–2). Евангельский читатель увидит в этом подтверждение того, что подлинная сила народа заключается не в его военной мощи, а в праведности (Притч. 14:34).

Вместе с тем книга наглядно показывает и опасность смешения веры с политикой. Все стороны в Смуту говорили от имени православия: и бояре, призывавшие Владислава, и казаки Заруцкого, и тушинцы, и земские ополченцы. Симон Азарьин, которого цитирует автор, писал, что одни города «к Поляком и к Литве приложишася», другие — «к вором, к названым царевичем», и все «за едино християнскую кровь проливающе». Эта картина гражданской войны, где христиане убивали христиан, каждый раз ссылаясь на защиту веры, служит для евангельского читателя суровым напоминанием о словах Христа: «Царство Мое не от мира сего» (Ин. 18:36). Подвиг патриарха Гермогена, отказавшегося подчиниться оккупантам и умершего от голода, заслуживает глубокого уважения как пример верности до смерти (Откр. 2:10), но его благословение присяги Владиславу, о котором тоже напоминает автор, показывает, как легко даже искренние церковные деятели могут ошибаться в политических вопросах.

Особенно важна для христианского читателя мысль эпилога о человеческой неблагодарности и о том, что в гражданской войне не бывает победителей. Судьба героев, которых новая власть отстранила, унизила или казнила, напоминает о тщете земной славы и о словах Псалмопевца: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения» (Пс. 145:3). Минин и Пожарский, работавшие, по словам автора, «не для себя, а для всей земли», воплощают евангельский идеал служения, в котором «больший из вас да будет вам слуга» (Мф. 23:11). Их пример тем ценнее, что они не получили за свой подвиг земной награды, соразмерной заслугам. Не менее поучительна и история Никанора Шульгина, который, стремясь к полной власти, оказался в зависимости от собственного окружения и потерял всё: это живая иллюстрация библейского правила, что «погибели предшествует гордость, и падению — надменность» (Притч. 16:18).

Можно отметить и то, что книга почти не касается вопроса о духовных причинах Смуты, которые современники видели в грехах народа и власти — в убийстве царевича Дмитрия, в клятвопреступлениях, в многочисленных изменах присяге. Козляков сознательно ограничивает свою задачу историческим анализом, но читатель, интересующийся тем, как современники осмысляли происходившее богословски, найдёт здесь лишь отдельные указания. Для христианского читателя эта сторона темы остаётся открытой и требует обращения к памятникам эпохи — прежде всего к «Сказанию» Авраамия Палицына и «Новому летописцу», на которые автор постоянно ссылается.

В целом «Герои Смуты» — содержательная, глубокая и честная книга, написанная одним из лучших знатоков эпохи. Она возвращает читателю подлинную историю освобождения Москвы, очищенную от мифов, показывает многообразие людей и сил, действовавших в Смуту, и предостерегает от использования прошлого в интересах сиюминутной идеологии. Недостатки — некоторая перегруженность подробностями, неравномерность глав, публицистическая резкость эпилога — не умаляют её ценности. Для христианского читателя она станет не только источником исторических знаний, но и напоминанием о том, что выход из национальных бедствий начинается с покаяния, ответственности каждого и верности правде, а подлинные герои — это те, кто, по словам автора, «предпочли жертву награде и не изменили себе».

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!